Progettista

lemaitre — closer -- Сидя в дрянном баре где-то на окраине, где его и не знал-то никто, Соло пытался осознать, каким образом за неполных две недели его жизнь дала такой грандиозный крен в сторону. Судьба подгадила ему мощно, но виртуозно, совмещая умения дикого бизона и французской шлюхи — как бы мерзко это ни звучало, сравнения лучше Наполеону в голову не приходило. Разум, малость подавленный алкогольной поволокой, выдавал бредовые и невразумительные идеи, отказываясь анализировать главную проблему собственного хозяина, а именно — отсутствие у того рационального мышления в принципе. Ведь ты же, Соло, не девчонка, так какого чёрта ты так долго ломаешься от несовпадения собственных желаний и возможностей? Они же всего ничего не совпадают, в твоих силах всё поменять, а не сидеть в баре и растягивать дрянное содержимое полупустого стакана на два часа. Даже меланхоличный бармен начал коситься на мужчину как-то подозрительно недовольно — конечно, кто будет рад, если ты сидишь и тоскуешь тут без продолжения банкета. — Как бы я был рад, если бы меня украли отсюда к чертям собачьим. Тогда можно было бы свалить всю вину на Илью — мол, раз не спас, значит, не нужен был, — задумчиво пробурчал себе под нос Соло, опрокидывая в себя остатки напитка, недостойного называться виски. Наполеон оставил стакан на барной стойке, придавив им десятидолларовую купюру — большего бармен за вредность не заслуживал, и этого было слишком. Соло оправил пиджак и вышел прочь, в холодную Нью-Йоркскую ночь. С неба лил дождь — и Наполеон, решивший прогуляться, вскоре промок насквозь. Волосы, державшиеся вместе на одном геле и честном слове, пришли в беспорядок: один особо настырный локон упал на лоб завитушкой, но убирать его мужчина не стал — слишком был погружён в свои мысли. Пьяный разум подпихивал идеи пиджаков с огромными квадратными плечами, как в восьмидесятых годах прошлого века, плиссированные штаны со вставками из кружева на коленях, шляпы-котелки из клетчатой фланели. Всё это было дико безвкусным — или пьяному Соло так казалось. Есть такой феномен: выпившие люди были совсем другими. Алкоголь снимал некоторые триггеры, которые не позволяли человеку вести себя так или иначе. Так, нередко один пьяный натурал вполне мог поцеловать другого пьяного натурала, а гей — человека противоположного пола. В атеисте мог проснуться рьяный религиозный фанатик, верующий либо в Пастафарианство, либо в колесо перерождений. А в Соло появлялся кто-то, до идиотизма в моде не смыслящий, — а то и вовсе дикий мужлан, предпочитающий всей одежде джинсовые комбинезоны и клетчатые рубашки. Наполеон замер на месте, слушая шум дождя. Мужчина поднял голову к небу и закрыл глаза, чувствуя, как вода едва ли не ласково успокаивает дурной разум, очищает голову от лишних мыслей, оставляя только одну. Он влип по самое не балуйся. Влюбился заочно, да так, что в груди щемит. Испугался. Соло отмер только минут через пятнадцать, когда понял, что промок насквозь и его начало ощутимо потряхивать от холода. Заболеть, как его русская душа, он не боялся — иммунитет был закалён перелётами и вечными стрессами на работе. По крайней мере, не это могло стать главной его проблемой сейчас. Звонить Габи Наполеон не стал — пора бы научиться справляться хотя бы с собственной личной жизнью без заместительницы, а то это уже становится до беспомощности смешно. Мисс Теллер, я не могу починить кран, вы не могли бы сказать мне, что делать? Соло сунул руки в карманы и пошёл вниз по улице. Дождь всё так же стучал по плечам настойчиво, но в движении холод чувствовался меньше. Наполеон вспомнил, как давным-давно нарочно пытался сделать себе больно или же хотя бы некомфортно. Так он чувствовал, что живой, реальный до рези в глазах, настоящий. Не психотерапия, но что-то подобное, для снятия напряжения и возможности обдумать свои поступки. «Что хорошо, а что плохо, Полли? Хорошо было в школе, где всегда был ответ, а сейчас вопросов много, а с ответами — дыра, верно? Какого чёрта ты молчишь, неблагодарный мальчишка?!» Соло свернул с главной улицы на узкие переулки. Он не боялся шпаны — район был неопасный, да и дождь с неба лил такой, что хороший хозяин собаку на улицу не выгонит, не то чтобы самому высовываться. Идея же о том, что делать, пришла сама собой. Наполеон уже знал достаточно об Илье, чтобы понять, что просто так он не останется в Америке. Нужен знак свыше или что-то подобное — а учитывая положение Соло, организовать подобный знак было раз плюнуть. Надо просто попросить одного хорошего знакомого сделать Илью невыездным. Разумеется, временно. Но этого должно быть достаточно, чтобы ликвидировать всю ту кашу, которую Наполеон умудрился заварить. — Алло, Энди? Можешь сделать мне одно одолжение по старой памяти? -- — Просыпайся, красавчик! — в чуткий утренний сон ворвался странный звук, будто кто-то возил по металлическим прутьям жестяной кружкой. Резкий, противный — голову словно пилили надвое, причём начать решили с висков. Соло открыл глаза резко — и пожалел об этом сразу же, как только до мозга дошло ощущение того, что теперь в виски воткнули по ржавому гвоздю и с особым усердием вдалбливали в его бедный череп. Наполеон сдавленно заскулил, совершенно не заботясь об имидже: пирамида Маслоу резко лишилась верхушки, оставив мужчину самого разбираться с его потребностями, но желательно — снизу вверх. — Ну-ну, смазливая мордашка, не вздумай снова отключаться. Соло приставил ладонь козырьком ко лбу и снова открыл глаза — уже медленно, неспешно. Взгляд его тут же упёрся в ярко-оранжевый — а на фоне далёкой лампочки стоял расплывчатый тёмный силуэт. Наполеон часто-часто заморгал, давая широченным зрачкам время привыкнуть к яркому свету. Когда, наконец, он смог видеть нормально, он запоздало подумал, что лучше бы не видел вовсе. На нём была рыжая тюремная роба с длинным рукавом — оттого перед глазами мелькало оранжевое пятно, когда он пялился на лампочку. За толстой решёткой стоял охранник, глумливо улыбаясь. Он ничуть не был похож на стандартного мужчину, работающего в местах не столь отдалённых. Скорее, знаете, он был похож на порноактёра, который старательно притворялся охранником — рубашка едва не трескалась на огромных плечах, а светло-серые глаза в сочетании со смуглой кожей вообще выглядели до одури экзотично и красиво. «Надо бы сунуть его на обложку, причём в таком виде — да только жаль у нас журнал про моду, а не женская версия „PLAYBOY“.» В руках у работника правопорядка была жёсткая резиновая дубинка — кажется, именно ею он возил по металлическим прутьям. Впрочем, в контексте она смотрелась в его руках слишком… неправильно. — Очнулся? — охранник иронично вскинул бровь, ухмыльнувшись. — Отлично, а то мне Энди снял бы голову за тебя. — Энди? — хрипло поинтересовался Соло, с неудовольствием отмечая, что во рту пересохло до неприятного. На ум, как назло, приходил только Уорхол, но тот уже столько лет как был мёртв, да и не мог Наполеон гордиться знакомством с таким великим человеком — не довелось. — О, хорошо ты вчера повеселился. — усмехнулся охранник, пряча дубинку в петлю на ремне. — Воды? — Ещё скажи, у тебя здесь аспирин есть, — Наполеон потёр виски с нажимом, будто это магическим образом должно было помочь. — Есть, — пожал плечами охранник. — Так что? — Не откажусь. Пока странно заботливый охранник ходил за водой, Соло успел осмотреться. Он находился в изоляторе временного заключения — спереди решётка, кругом три стены — одна откидная полка-кровать, металлический унитаз и раковина. На самом Наполеоне была серая футболка и пресловутая рыжая роба с порядковым номером. Мужчина закатал рукава с целью превратить тюремное одеяние в что-то удобоваримое, но получилось из рук вон плохо. На ногах красовались оранжевые слипоны — правда, явно не от «Vans». — Держи, — вернувшийся охранник просунул через решётку закрытую бутылку воды и аспирин — правда, не шипучий, а просто в таблетках. — А в честь чего с заключёнными так хорошо обращаются? — поинтересовался Соло, закинув в себя сразу две таблетки и жадно выпив половину воды в бутылке. — Видно, вчера ты и правда хорошо покутил. Вспоминай, чувак, ты приехал сюда вместе с Энди, помнишь? Ты был трезвый — или мне так показалось, — иронично хмыкнул охранник, скрестив руки на груди. Соло устало присел на край полки-кровати и принялся вспоминать. …Они должны были встретиться с Энди у департамента Нью-Йоркской полиции через полчаса — для своих людей он работал круглосуточно. — Понимаешь, он моя душа-а, — протянул Наполеон, с придыханием глядя в ночное небо. — О, чувак, это грандиозно. Поздравляю! — разноглазый Энди — зелёный и серый — крепко похлопал друга по плечу. — Но никак не возьму в толк, зачем тебе заводить на него дело задним числом. — Я не могу сказать ему остаться прямо, — пояснил Соло, поднимаясь по ступенькам вслед за мужчиной. — Нужен знак. — Тебе? — Ему. Наполеон приложил бутылку к ноющему лбу, прекрасно осознавая то, чем закончилась эта история. Но почему в камере он?.. — А я что-то натворил? За что мне повезло сюда попасть? — Энди сделал тебя невыездным тоже — на ближайшие три месяца, но тебе срочно понадобился опыт заключения — и вот ты здесь. — А сколько?.. — Уже восемнадцать часов. Ещё шесть — и я отпущу тебя, а пока прости, не имею права. И будешь дебоширить — останешься уже на пятнадцать суток за хулиганство, — пригрозил ему охранник. — И что мне делать здесь в одиночестве шесть часов? — возмутился Соло. — Об этом раньше думать нужно было. Наполеон вздохнул и отвернулся от решётки. — Ну хочешь, в нарды сыграем. Всё равно здесь сейчас, кроме тебя, никого и нет, — мужчина улыбнулся. — Чёрт с тобой, тащи. -- Шесть часов прошли не сказать чтобы незаметно — но явно быстрее, чем кукуй Соло в камере в одиночестве. Элвин — так звали охранника — рассказал об устройстве элитных отделений полиции, странных просьбах, с которыми к нему приходили люди. А ему что, если приказ поступил сверху, он не прочь и помочь. — До встречи, Наполеон, — охранник крепко пожал чужую ладонь. Он выдал ему пакет с его личными вещами, изъятыми при аресте. — А? — Соло оттянул воротник рыжей робы, приподняв бровь вопросительно. — Оставь себе. Всё равно её теперь никуда не денешь, — пожал плечами Элвин. — Тогда, пожалуй, и правда до встречи, — усмехнулся мужчина, отправляясь переодеваться — шататься по городу в таком виде он был не готов. Робу он уложил обратно в непрозрачный пакет, сунул её под мышку и вышел прочь, всё ещё пытаясь осознать, насколько дурацкой была его идея. Браво, Соло, ты опять нашёл вход в ту ситуацию, из которой обычные люди всегда ищут выход. А ты туда ещё радостно, вприпрыжку, без одышки и с улыбкой на лице. — Алло, Габи? Кажется, я крупно накосячил.