Скучал?

Вот он Я, кто ранил, а после смиренно ждал, Оголённый провод, пустая комната и кинжал. Я цветы наши срезал и больше их не сажал.

***

      Йен всю ночь не мог уснуть. Ему не давали покоя собственные мысли. Он думал то о Джейсе Хоперсфилле, то о Микки Милковиче. Было странно, что он не видел последнего на ужине, хоть глазами и искал его за каждым столиком, внимательно всматриваясь в лица заключённых. Йен знал, что Микки давно известно о его прибывания в «Альмиоле», но брюнет почему-то не особо жаждал встречи. Галлагер пообещал себе найти Мика во что бы то ни стало. Найти и поговорить о случившемся, объяснить ситуацию, попросить прощения, если это вообще что-то даст. Он боялся, что Микки даже слушать его не захочет.       С Джейсом были связаны не самые приятные воспоминания. Честно говоря, Йен почти ничего не помнил. Помнил, что его начали все раздражать и он срывался на каждом встречном. Помнил, что прогуливал тренировки и иногда посылал начальников. Или даже не иногда, возможно даже каждый день на протяжении недели, а потом ему в голову взбрело, что круто было бы угнать вертолёт. Зачем? Просто хотелось острых ощущений, получил, блять, острые ощущения, молодец Галлагер. Он и не знал: может ли у человека быть такая неебическая тяга к разрушению собственной жизни? Оказывается, что может.

***

      Он слез с кровати, когда стрелка на часах подошла к четырем. Отчаянно хотелось принять душ и смыть с себя всё, что мешает думать. Всё, что превращает его мозг в кашу.Всё, о чём он думает.       Йен как можно тише, стараясь никого не разбудить, вышел из камеры и направился к душевым. В душе было абсолютно пусто — ни единой души. Это одновременно пугало и притягивало. Парень специально встал так рано, чтобы насладиться душем в одиночестве. Он подошёл к зеркалу и посмотрел на свое отражение: бессонная ночь сказалась огромными мешками под глазами, казалось, что рыжие волосы стали бледнее на несколько оттенков. Йен включил воду в раковине и подставил руки под холодную струю, затем умылся. Было хорошо и спокойно, он как зачарованный смотрел на воду и не замечал ничего вокруг.       — Кому, блять, в четыре утра не спится? — хрипловатый голос выдернул его из мыслей. — Хватит любоваться на себя, принцесса!       Каждая мышца в теле Йена сжалась, стало тяжело дышать и что-то больно сдавливало грудь. Этот голос. До боли родной и знакомый голос, который мог принадлежать лишь одному человеку во всей этой ёбанной вселенной. Он нерешительно поднял глаза на парня, стоявшего в нескольких метрах от него.       — Ты?! — не веря своим глазам, сказал Микки Милкович. — Йен Галлагер?       — Микки, — выдохнул рыжий.       — Вот же блять, — только и сказал Микки.       — Микки, — как зачарованный повторял Йен, сокращая расстояние между ними и уже протягивая руки, чтобы обнять брюнета.       — Отойди, блять, — грубо выплюнул Милкович. — Убрал от меня свои руки, Галлагер.       — Но Микки, прости меня, пожалуйста, прости, — умолял рыжий.       — Нет, — брюнет твёрдо стоял на своём. — Если не хочешь проблем, то держись от меня подальше.       — Но… — начало фразы так и повисло в воздухе.       Но что?. Микки, я разбил твоё сердце дважды, но прости меня. Я люблю тебя, но моё биполярное расстройство не оставляет меня в покое. Ему действительно было нечего сказать.       — Я пришёл сюда помыться в одиночестве, а не созерцать твою рожу, и если ты не против, то я собираюсь сделать то, зачем пришёл.       — Почему ты в тюрьме, Мик? — вопрос сам сорвался с губ, а мозг просто помахал ручкой и отключился.       — Меня поймали через несколько часов после пересечения границы по наводке какого-то пидора из ЛГБТ сообщества, — глаза брюнета темнели — И знаешь, что он мне сказал? «Будешь знать, как уводить чужих парней», — вот что он сказал. То есть не только мне ты жизнь подпортил, а, Галлагер?!       — Мне жаль, — совсем тихо прошептал Йен. — Очень жаль.       — Посмотри в мои глаза Йен, — взгляды зелёных и голубых глаз встретились. — Там пусто и темно. Видишь, что ты сделал со мной? А теперь убирайся! Прочь, Йен, прочь!       Галлагер просто не мог понять смысл фразы, сказанной Микки. Для брюнета вообще было не свойственно говорить подобное. По щекам Йена покатились слёзы и он стыдливо отвернулся, чтобы скрыть их. Кулаки сжимались и разжимались, но что он мог сказать? Йен чувствовал, что потерпел поражение. Последнее слово осталось за Милковичем. Йен ушёл.       В камеру возвращаться не хотелось, но и по коридорам гулять было опасно. Мысли снова путались в голове, отчаянно хотелось лечь на пол и тихо умереть. На третьем этаже был балкон. О нём не говорили заключённым, но охранники часто ходили туда, чтобы покурить. Сигареты запрещалось брать с собой, но, возможно, что надзиратели, которые умом не блещут, оставляли там свои.       Парень тихо прокрался на балкон. Сделать это было несложно, как Йен и ожидал — ключ хранили под ковриком. Боже, как предсказуемо       Холодный воздух наполнял лёгкие. Несмотря на то, что был только август — на улице заметно холодало. Лето быстро сдавало свои позиции. На небольшом балконе стоял стол с двумя стульями, в углу одиноко покоилась тумбочка. Не раздумывая, Йен открыл эту тумбочку и, хвала небесам, увидел несколько пачек сигарет. Среди них были: совсем дешёвенькая пачка «Bond», и несколько сравнительно недорогих пачек «Winston», но в глубине тумбочки Йен нашёл припрятанную пачку сигарет «Parlament».       — Не дурно, — проговорил рыжий, доставая сигарету из пачки. — Хоть у кого-то в этой тюрьме есть вкус.       Он уже как несколько лет бросил курить, но сейчас его нервы были на пределе. Он делает первую затяжку — никотиновый дым обжигает лёгкие, появляется кашель. Вторая затяжка более удачна — кашель не такой сильный. С третье затяжкой приходит долгожданное облегчение. Сигаретный дым заполняет лёгкие, приятный вкус дорогого табака доставляет наслаждение; каждый раз, когда парень выдыхает дым, приходит успокоение, на душе становится легко. В Саут-Сайде курить было то же самое, что и дышать. Дети с малых лет привыкали к запаху табака. Никотиновая зависимость — своего рода свобода, как бы парадоксально это не звучало — освобождение от проблем, хоть и временное.       Йен уже около получаса сидит на балконе и курит одну сигарету за другой. От наслаждения остаётся мало, он борется с рвотными позывами. Почему это происходит? Зачем ему так много никотина? Возможно, потому что рыжий хочет заполнить пустоту внутри. Он сам ещё точно не разобрался в своих чувствах. Йен понимает, что за этим проступком последуют серьёзные последствия, но ему плевать. Пачка почти пуста, и парень решает, что всё же стоит вернуться в камеру, но сначала он примет душ. По его расчётам оставалось ещё немного времени для принятия душа в полном одиночестве.       Тихо дойдя до душевых, Йен с облегчением узнаёт, что там по прежнему пусто. Он включает ледяную воду и смывает с себя следы сегодняшнего утра. Встреча с Микки, его грубые слова. Галлагер думает: правда ли он заслужил такое обращение?       Парень выключает воду и надевает пока ещё свою одежду. Он думает, что надо насладиться ею, пока не выдали общую для всех форму.       Вернувшись в камеру, Йен первым делом смотрит на часы — стрелка уже подходит к шести. Время пролетело быстро. Пока его сокамерники всё ещё спят, Йен достаёт из тумбочки таблетки и кладёт две себе в рот. Затем оставшееся до шести время он проводит лёжа на кровати и изучая взглядом потолок, пока прекрасный вид потолка не закрывает собой голова с синими волосами.       — Good morning, Вьетнам! — кричит Алекс ему в лицо. — Выглядишь херово. И от тебя несёт никотином, Йен! — замечает синеволосый.       — И тебе доброе утро, — Галлагер обезоруживающе улыбается и объясняет. — Плохо спалось.       — Смотри не нарвись на неприятности, — Предупреждает Алекс.       Уже нарвался       — Всё будет нормально, успокойся.       Нормально для ненормального       — Пойдёшь в душ? — интересуется синеволосый.       — Уже был, — отвечает Йен, поворачиваясь к стене и давая понять, что больше не намерен разговаривать.       — Ты бываешь таким несносным, — сквозь зубы прошипел Алекс, выходя из камеры.       Стив и Джимми решили последовать его примеру, спеша занять место в душе.       Йен лежал, полностью погрузившись в свои мысли, как вдруг в рыжую голову прилетел бумажный самолётик. Парень аккуратно развернул его и прочитал записку, написанную корявым почерком:       «Курение убивает»       Он несколько раз перечитал эти два слова, вникая в смысл. Он понятия не имел, кому понадобилось следить за ним, но кто бы то ни был — его стоит бояться. Страх — именно он овладевает телом рыжего. Кончики пальцев немеют, а по телу пробегают мурашки. Ему жутко от одного осознания, что кто-то так надменно вторгается в его личную жизнь. Галлагер дрожащими руками убрал записку в тумбочку.       Стрелка часов уже подходила к семи. Натянув маску безразличия, Йен направился в столовую на завтрак. Еда была немногим лучше вчерашней, если не хуже, конечно. Заветревшиеся макароны с бледными, как смерть, сосисками. Кстати о смерти — отбросить коньки от голода не входило в планы Галлагера. Тем более, что надо было заедать таблетки, чтобы они действовали. Сходить с ума здесь он тоже не собирался, по крайней мере — не сегодня.       Завтракал Йен в одиночестве и это ему чертовски нравилось. Алекса он вообще не видел в столовой, и не сказать, что это сильно его огорчило.       После завтрака всем новоприбывшим заключённым выдали форму — оранжевый комбинезон с белой футболкой, и гигиенические принадлежности — зубную щётку, пасту и полотенце. Новеньким дали немного времени переодеться, а потом они должны были идти на новую «работу», где их уже ждали для инструктажа.       Но сначала требовалось пройти медосмотр. От человека, проводившего осмотр, так сильно несло перегаром, что запах никотина от Галлагера он даже не почувствовал. А вот остальные заключённые почувствовали, но ничего не сказали. И на том спасибо.

***

      Работа в прачечной была несложная. От Йена требовалось закидывать грязные вещи в стиралку, засыпать в неё порошок, ставить на авторежим, и так десять раз — именно столько стиралок было закреплено за ним. После того, как вещи постираются, их необходимо закинуть в сушилку, а потом аккуратно сложить и поставить на общий стол. Дальнейшая судьба вещей уже не была заботой Йена. В работу он начал «втягиваться» — она отвлекал от остальных проблем.       Когда время близилось к обеду, рабочие начали один за другим покидать прачечную, а Галлагер всё ещё возился с чистым бельём.       — Эй, парниша, закинь в стиралку по-тихому, — грубый, властный голос заставил Йена обернуться.       Стопка вещей, которую рыжий держал в руках, упала на пол с громким хлопком.       — Опять ты? — зло прошипел Микки.       — Микки, постой, — Йен хотел остановить парня, который уже собирался покинуть помещение.       — Чего тебе? — недовольство так и сочилось в голосе Милковича. — Я пришёл, чтобы мои вещи постирали, так что возьми и запихни их в чёртову машинку!       Йен повиновался и, взяв пакет с вещами, вывалил его содержимое в свободную стиральную машинку. Среди вещей он заметил простыни, испачканные спермой и кровью. Боже, фу.       — Нам нужно поговорить, — настойчиво продолжил Йен. Хотя он даже не знал, что хочет сказать. Сейчас важно было завладеть вниманием собеседника.       — Ох, ты хочешь поговорить, — глупая ухмылка играла на губах, а в глазах сверкали огоньки злости. — Я даже знаю, что ты скажешь. «Прости, Микки. Я люблю тебя, но не хочу рушить свою жизнь. Видишь ли, я больше люблю трахаться со всеми подряд», — начал Микки самым противням и саркастичным голосом, но не смог закончить.       — Хватит! — перебил рыжий, голос его дрожал. — Пожалуйста, прекрати!       — Что, не нравится? — сумасшедшие огоньки становились всё ярче. — Ты здесь всего пару дней, а уже выглядишь паршиво. Я провёл за решёткой пять лет! Пять ёбанных лет! И ты даже не представляешь, каково это!       — Расскажи мне, — с детской наивностью прошептал рыжий. — Поделись со мной этим.       Злость захлестнула Микки. Его улыбка всё больше становилась похожа на улыбку психа. Он сам становился похож на психа. Милкович быстро подлетел к Йену и толкнул его рукой в грудь, прижимая к стене. Горячий шёпот обжигал ухо Галлагера:       — Ты сам всё узнаешь.       Йен замер, как испуганный зверёк, которого загнали в угол. Ему хотелось слиться со стеной. Сердцебиение учащалось, отдаваясь звоном в ушах.       После этих слов Микки вышел, а Йен так и остался стоять, прижавшись к стене.       На обед он решил не идти. Аппетит совсем пропал, да и надо было всё-таки разобраться с вещами.       Йен решил, что лучше всего вернуться в камеру. Ему нужно было полежать и подумать. А ещё ему в голову пришла мысль, которую необходимо было записать. Говорят, что если писать о своих переживаниях, то так легче справляться с ними. Йен частенько проделывал такой трюк, иногда даже помогало.

***

      — Ты уверен, что стоит это делать?       — Я обещал показать ему все «прелести» тюрьмы.       — Это жестоко, Мик.       — Он заслужил.       Ярость затуманивала рассудок. Слепая, всепоглощающая ярость и жажда мести. В голове красными вспышками вспыхивали два слова — «Он заслужил»

***

      Пока Йен шёл в свою камеру, мимо него пробежал какой-то мужик и шлёпнул по заду. В ответ мужчина увидел средний палец Галлагера, но даже не обратил на это особого внимания.       Зайдя в камеру, рыжий обнаружил на своей кровати очередной бумажный самолётик. Развернув его, он прочитал:       «Аппетит пропал?»       То, что кто-то знал о его отсутствии в столовой, пугало не так сильно, но всё равно стало не по себе. Йен затравленно осмотрелся, убеждаясь, что комната пуста. Его сокамерники, видимо, ещё на обеде, либо ищут, чем бы занять себя, дабы не умереть со скуки.       Галлагер достал из тумбочки блокнот с ручкой и стал аккуратно выводить слова:       «Почему ты не хочешь говорить со мной?       Я стараюсь убежать от взглядов, пронзающих мою и так израненную душу. Они не понимают, что я тону в своей бездне страха и отчаяния. Вокруг меня лишь пустота, холод и тишина. Я один во всем мире, ты оставил меня. Сейчас я словно оглох, ослеп, парализован.       Просто позвольте мне уйти в себя и не вернуться. Меня держат оковы моей собственной памяти, они впились в мои запястья и лодыжки, протирая кожу до костей. Мне больно. Очень больно.       Сейчас я не знаю, что происходит, но я точно не владею ситуацией.       Когда же на меня обрушится волна и полностью меня раздавит?       Я жду этого.       Ведь я всё ещё люблю тебя».       Сейчас он был похож на тринадцатилетнюю школьницу, страдающую от недостатка внимания. Но было как-то похуй. На душе такой пиздец.       — Йен Галлагер, — громкий голос наполнил комнату, вырывая Йена из собственных мыслей. Он быстро запихнул блокнот в глубь тумбочки. — До нас дошла информация, что у тебя хранится наркота.       «Получше ничего не могли придумать, — про себя усмехается Галлагер. — Откуда у меня вообще могут быть наркотики?»       — Я чист, — честно отвечает рыжий.       — Тогда ты не будешь против осмотра, — надзиратель приближается и начинает грубо хлопать руками по телу Йена.       — Воу, воу полегче, — смеётся Галлагер, когда мужчина задерживается на его пятой точке.       Но улыбка тот час пропадает с его лица, когда надзиратель показывает пакетик с белым порошком.       — Это не моё! — голос предательски дрожит. — Меня подставили.       — Все так говорят, — усмехается мужчина. — Но носить наркоту в заднем кармане — как минимум глупо.       — Меня правда подставили!       — Ага, расскажи главному о том, что какой-то мужик лапал твою задницу и незаметно подложил наркоту, — надзиратель издевается.       Так оно и было.       — Теперь придётся посидеть пару дней в одиночке. И скажи спасибо, что легко отделался, — ему видимо это доставляло удовольствие       — Мне нужны мои таблетки! — взмолился Йен. — Пожалуйста!       — Проживёшь пару дней без них, псих, — надзиратель грубо схватил Йена за запястья и сковал их наручниками. Резкий толчок в спину красноречиво говорил о необходимости идти прямо.       Одиночная камера была ужасной — грязно, противно. По сравнению с ней, прошлое место заключения казалось курортом. Серые стены, исцарапанные ногтями, серый потолок с многочисленными трещинами, серый пол с грязными следами засохшей крови. Всё, блять, в этой камере было серым. Пиздец просто. Постельное бельё и то серое.       Йен думает, как будет находиться здесь ещё несколько дней. Один. Совершенно один.       За что?       Заслужил ли он?       Обезумевший взгляд.       Яростный шёпот.       Ты сам всё узнаешь.       Микки.