Скучал?

Разбитое сердце — увядший цветок, Бессмертие, вечность — погас огонек...

***

      Одиночество…       Вся камера пропахла сыростью, лампа раздражающе мигает и сводит с ума. Йен теряется во времени. Он не помнит, сколько уже сидит здесь. Иногда кажется, что несколько лет, а иногда — пару секунд. В голове каша. Голоса разговаривают, не давая нормально спать.       Маленькое окошко, через которое ему приносят еду, открывалось четыре раза. Или пять…       Йен пытается думать, перекричать все голоса и сосредоточится на главном — отсчёте времени. Его привели сюда после обеда, значит, приносили ужин. Раз… Завтрак. Два… Обед. Три… Снова Ужин. Четыре… Снова завтрак. Пять…       Значит, прошёл всего день. Время тянулось слишком долго. Хотелось кричать до хрипоты. Бить кулаками в стену, пока костяшки не сотрутся в кровь. Так он и делал.       Тишина…       Она сводила с ума. В ушах постоянно звенело. Казалось, что он слышит собственное дыхание, которое отражается от стен.       Голод…       Живот сводило. Он чувствовал голод, но эта еда была слишком отвратной — заплесневелый хлеб, в каше умирали мухи.       Таблетки…       Раньше он их ненавидел, да и сейчас чувства не изменились. Но ему нужны были таблетки, иначе он точно сойдёт с ума. Ещё день — и процесс будет необратим. Он так долго пытался выстроить свою жизнь, составить правильный график приёма лекарств, а теперь всё летит в бездну…       Когда это началось? Когда он сел сюда или когда увидел Микки, или это началось ещё до тюрьмы? Нет, гораздо раньше. Тогда, больше двух лет назад, при прощании с Микки на границе. Зачем он бросил его? Боялся. Хотел бы он изменить это решение? Возможно, но сейчас уже поздно. Йен давал себе установку — не думать о прошлом. Но как о таком можно забыть?       Йен лежит и изучает серые стены, на которых кто-то отчаянно выцарапывал количество отсиженных дней.       Ему много рассказывали о том, что люди становятся психами, сидя больше недели в одиночке. Он мог побить этот рекорд, став психом за 2 дня.       Пиздец.       День подходил к концу. Весь день Йен пролежал в кровати, смотря в стену. Он буквально чувствовал поступление маниакальной фазы. Ещё пару часов — и он будет лежать в кровати без движения пару недель. Или взбесится и убьёт кого-нибудь, себя в лучшем случае.       За стенкой слышны голоса, Йен напрягает слух:       — Знаешь почему камера называется одиночной? Он должен просидеть там определённый срок один! — голос надзирателя был наполнен раздражением.       — Вау, знаешь ли, мне поебать!       — Ты можешь хоть иногда следовать правилам? Ты и так психуешь от каждой мелочи, а с появлением этого рыжего сам не свой!       Послышался громкий удар и куча матов.       — Ты, блять, можешь просто пустить меня к нему? Мне нахуй не нужен психолог.       — Ты знаешь правила.       — Ох, бля, — в тишине отчётливо слышался шорох купюр.       — Псих ебаный.       — Иди нахуй.       Замок в камере Йена жалобно скрипнул и дверь открылась.       — Заходи, блять, быстрее. Меня и уволить могут.       — Покури снаружи.       — Только без глупостей.       — Ты же знаешь.       — Я то знаю.       Йен морщился от яркого света. Перед ним стояла до боли знакомая фигура. Дверь захлопнулась, и они остались наедине.       Йен не решался вымолвить ни слова. Он боялся даже произнести имя человека, стоявшего напротив.       Микки Милкович       В руке Микки был непрозрачный чёрный пакет. Йен сжался, отходя к стене. Он не знал, что можно ожидать от парня напротив. Микки подходил всё ближе и ближе. Взгляды голубых и зелёных глаз встретились. По телам обоих пробежали мурашки.       Микки в нерешительности протянул руку к лицу Галлагера. Йен не мог понять, что хочет сделать Микки, он боялся удара, но не отстранялся. Физическая боль никогда не сравнится с моральной.       Грубыми, с многочисленными мозолями пальцами Микки аккуратным движением убрали рыжую прядку волос с лица Йена. Прикосновение было лёгкое, как будто Мик боялся обжечься, дотронувшись до Галлагера.       Йен чувствовал, как голова начинает кружиться, а мысли ещё больше путаются в голове. Микки смотрел на него с таким печальным выражением лица. Брюнет прикусил нижнюю губу, его холодная ладонь прижалась к щеке Йена. Рыжий напрягся всем телом, он внимательно смотрел на Мика, пытаясь разглядеть малейшие изменения в чертах лица: на носу появилась маленькая горбинка — видимо, Милковичу ломали нос, возможно, не один раз, щёки впали, а в глазах уже не было того озорного блеска.       Микки слегка похлопал Йена по щеке и отдал ему чёрный пакет. Галлагер с опаской взял его. Брюнет ещё раз посмотрел в глаза Йена, развернулся и быстро вышел из камеры, хлопнув дверью.       Йен аккуратно открыл чёрный пакет и с удивлением обнаружил там пластиковую баночку с таблетками. С его таблетками. Но это было не единственное, что хранилось в пакете — там было несколько небольших шоколадок в форме, блять, Микки Мауса.       Лёгкая улыбка заиграла на губах Йена. Всё же это было забавно. А ещё он понимал, что Микки до сих пор заботится о нём. Он всё ещё помнит, что таблетки обязательно надо заедать и понимает, что еда в одиночке ужасная. Дрожащими руками рыжий открывает баночку и высыпает на руку сразу четыре таблетки. Проглотив таблетки, он с глупой улыбкой на губах разворачивает шоколадку и откусывает кусочек. Шоколадка просто божественна, возможно, сказывается то, что он не ел на протяжении дня. Медленно рассасывая шоколадку, он чувствует, как тело прекращает дрожать, а голоса с каждой секундой затихают — таблетки начали действовать.       Йен вышел из одиночки, просидев там шесть дней. Последующие дни прошли не так плохо, как первый, потому что таблетки успокаивали его. Пришлось повысить немного дозу, чтобы больше спать и меньше думать.       Он сидел почти неделю, и за это время заметно похудел, ведь ел совсем немного — только то, что казалось более-менее съедобным и шоколадки в форме Микки Мауса. Зелёные глаза потускнели, а огненно-рыжие волосы висели грязными паклями. Он не чувствовал себя ни живым, ни мёртвым. Хотя скорее мёртвым, чем живым.       Его выпустили под вечер, когда заключённые уже расходились после ужина. В камере его радушно встретили Джимми со Стивом, Алекса нигде видно не было.       — С возвращением, старик, — хлопая Йена по плечу, сказал Стив. — Ты как? Нормально?       — Бывало и лучше, — с усмешкой ответил рыжий, ему было приятно вновь слышать человеческие голоса.       — Тебя когда посадили, — воодушевлённо начал Джимми, — так Микки Милкович на следующие утро пулей влетел сюда, и начал что-то орать. Спрашивал ещё, мол, где твоя тумбочка. Так мы ему указали, он залез в неё, а оттуда блокнот твой выпал.       — Мы хотели ему сказать, чтоб не читал, — присоединился к разговору Стив. — Но это же Микки Милкович, разве ему можно перечить? Он ж башку расшибёт! Так вот прочитал он твои записи, да замер. Стоит и вообще не двигается. Ну мы испугались, начали спрашивать, что там, а он нахуй послал и сказал, чтоб не трогали блокнот твой, а то руки поотрывает, если узнает. Забрал ещё у тебя какую-то баночку и вышел.       — Ты расскажешь нам, что в блокноте? — невинно поинтересовался Джимми.       — Ох, — Йен тяжело вздохнул, — уже не важно.       На лицах Джимми и Стива отразилось разочарование, но они промолчали.       — Я ещё могу сходить в душ? — Йен так и не запомнил тюремный порядок.       — Не, старик, жди до завтра, — бросил Стив.       — А где Алекс? — не то что бы Йена это волновало, просто было странно, что синеволосого нет.       — Ходят слухи, что он с одним надзирателем замутили. Но чёрт его знает, — Джимми уже лежал в кровати, да и Стив последовал его примеру.       Оба парня сразу же заснули. Их дыхание было умиротворяющим и Йен думал, что наконец нормально поспит, без всяких надоедливых мыслей. Так оно и было. Йен с головой провалился в оковы сна.

***

      — Думаешь, правильно тогда поступил, принеся ему таблетки?       — Думаю, да       — Почему?       — Не хочу, чтобы с ним было то же, что и со мной.       — Но тогда ты хотел именно этого.       — Я был зол.       — Эх, Микки, порой ты меня пугаешь.       — Порой я сам себя пугаю.