Основатели

Стояла глубокая ночь. Полнолуние. Зябкий ветер тревожно свистел в пустых проулках, шурша мелким мусором на обочинах. И казалось, будто сама тишина звенела от полуночной прохлады и сырости. Но люди не спали. Попрятавшись по домам все до единого, и дети, и мужчины, и женщины, они тихонечко притаились, стараясь не стучать зубами очень уж явно. И принялись с холодящим душу трепетом ожидать своей драматической участи. У окраин Конохи вновь раздался душераздирающий вой. — Мамочки… — завернулся в футон Кагами, издалека чем-то напоминающий неприличных размеров рулет, который бесчеловечно оставили валяться на полу в кромешной темноте. — Я не умру!.. Не умру!.. — настойчиво уверял себя Данзо, весь обвешенный тонной холодного оружия, словно смертоносный ёж-переросток. — Не умру!.. В течение этого получаса уж точно!.. Он забрался в отцовский доспех, явно ему большой, будто в палатку вигвама. И принялся лихорадочно раскачиваться в нём на присядках, готовый в любой момент отбросить коньки от дикого нервного перенапряжения. «А я ведь так хотел стать Хокаге… — печально размышлял Сарутоби, отстранённо точивший катану в сумраке своего подвала-убежища. — Повесить на стену свой величественный портрет… — он шмыгнул носом. — С утра и до вечера ходить в балахонистом хаори, так похожем на простыню, потому что оно удобное… — несколько скупых слезинок скатились по бледным мальчишеским щекам. — Тоже найти себе какого-нибудь симпатичного дипломата, как Тобирама-сенсей. И до конца своей жизни преспокойно курить трубку, глядя в хрустальный шар, пока тот усердно работает…» — Эх… — тяжко вздохнул Хирузен, как можно глубже втиснувшись между полок. Незримый массив тёмной зловещей чакры всецело накрыл деревню, перекрывая кислород всему живому в радиусе ста миль. — Буду наготове, — серьёзно сказал Тобирама, бывший уже при полной экипировке. Губы Изуны дрогнули. — Прошу тебя, будь осторожен, — встревоженно прошептал тот, возведя к бесстрастным глазам Тобирамы глубокий взволнованный взгляд. — И возьми меня с собой, умоляю. — Прости, Изуна… — Тобирама плотнее закрепил доспех. — Я не могу. Ты должен остаться в деревне, чтобы в случае катастрофы защитить её с тыла… Изуна от волнения стал заламывать пальцы, задышав отрывисто, часто. И Сенджу, на миг поддавшись эмоциям, прислонил его к своему нагруднику в некрепких чувственных объятиях. — Ты ведь понимаешь… — едва слышимо прошептал он. — Я не могу допустить, чтобы с тобой что-нибудь случилось... Окна резиденции задрожали вновь — далёкий протяжный рёв прокатился по лесам звучным эхом, всполошив вороньё и поселив в каждой живой душе первобытный истинный страх. — Я люблю тебя, — вдруг искренне признался Учиха, прильнув к Тобираме плотнее. Сердце Тобирамы горько дрогнуло. И он поспешил запечатлеть эти слова на побелевших губах Изуны поцелуем, в глубине души очень надеясь на то, что делает так далеко не в последний раз. — Я защищу Вас от любой напасти, Миточка, — горячо шептал Хаширама на нежное девичье ушко (пока у самого внутри, по правде сказать, все органы в страшной панике придумывали план экстренной эвакуации). — Поверьте, Вам нечего бояться, если Вы со мной. Здесь Вы в безопасности, моя маленькая нежная розочка… Его «маленькая нежная розочка» доверчиво прижалась к его широкой груди, прикрыв сонные глазки. — Я верю, — любовно пролепетала Мито Узумаки, постепенно плавясь от жара сильных мужских рук. Неизвестное чудище, кажется, вылезшее прямиком из Преисподней, опять жутчайше проорало где-то вдали. «…а свои талисманные радужные носки мега-удачи я завещаю Хомуре. Потому что он дико неуклюжий. С любовью, ваша Тати-чан, павшая трагической смертью храбрых при неизвестных, но ужасных обстоятельствах», — Кохару поставила на пергаменте жирную точку. И от души разревелась. — Ну фто тут пофелаеф… — Торифу торопливо жевал, уместив в своём желудке, кажется, уже полпогреба. Он звучно сглотнул огромный ком пищи. — Не помирать же мне на пустой желудок… — Что же оно страшное там такое, а?.. — в унисон гадала вся Коноха в праведном ужасе, уже вспомнившая все молитвы, которые только были известны на сегодняшний день, и даже придумав новые. — Кто это так дико воет там, господи?.. — перепугано поджимал все свои девять хвостов Курама, скукожившись у пригорка. И честно пытался не скулить, чтобы его, не приведи господь, не услышало это таинственное исчадие Ада. Облака немного рассеялись, подгоняемые промозглым ветром. На фоне огромной белой луны забрезжил смутный чёрный силуэт, окутанный багровой аурой истинных демонических страданий. И казалось, будто каждое движение его патлатой колючей шевелюры предвещало долгую и мучительную смерть. — Все меня бросили… — болезненным хрипом разлетелись по округе эти слова, спровоцировав глухой грохот камнепада с высокой скалы. — Все меня кинули… Мадара возвёл к чёрному небосклону свой алый взгляд, всецело пропитанный ядерной смесью обиды, злобы и истинного одиночества. «БЕССОВЕСТНЫЕ ПРЕДАТЕЛИ-И-И!..» — уже в который раз провыл он в тревожное поднебесье, в унисон подпевая диким изголодавшимся волкам.

***

Вечер прошлого дня. Окружающий мир воспалёнными глазами Мадары. Харчевня. Близкий друг. Пахло спиртом. Яблочный сок закончился около трёх часов назад. Кремовые пирожные вдруг таинственным образом трансформировались в вяленую рыбу, огурцы и остальную закуску. В голове всплывали какие-то непонятные чёрно-белые комиксы, где Мадара почему-то среди прочих видел себя. Главный персонаж был какой-то придурковатый. Второй главный персонаж раздражал. Мадара даже проткнул его катаной. Его же катаной. А затем с чистой совестью отправился вытворять с миром шиноби величайший беспредел. Хах, забавно… надо бы выпить ещё… Мутило. Хаширама опять влил в него слишком много водки. Подобное повторялось уже долгое время с завидной регулярностью. И если так будет продолжаться и дальше, то печень Мадары улетит к праотцам, предусмотрительно прихватив с собой его же, собственной персоной. Но нет… остановиться было невероятно сложно… Выпивка манила. Мадара стал рыскать по столу в поисках маленького кувшинчика, где ещё могло хоть что-нибудь остаться, не понимая: он нутром чувствует что-то неладное, или его просто тошнит?.. Кувшинчика не было. Прискорбно. Надо бы поругать Хашираму… Учиха что-то кричал. По его мнению, важное и адекватное. Только по его мнению. Но Хаширама, которого опять бранили от души, свято почитая традиции их посиделок, почему-то не откликался. Мадара спохватился — ведь тот доливал всегда. Что-то случилось? Хаширама умер? Мадара умер? Бармен умер? Где водка? Мадара, пытаясь удержать свои шаринганы сфокусированными, медленно обернулся. И непременно оказался застигнут врасплох невероятно скверными обстоятельствами. «Готовься к долгой болезненной смерти, алкаш, предатель и наглый ворюга!» — была первая мысль, явно адресованная Сенджу. «О, что за рыжая красуня?» — была вторая мысль, когда Мадара, оглянувшись, внезапно увидел загадочную иностранку у входа. «Твою же мать, дружище! Что с тобой такое?! Почему ты такой бордовый?! — третья мысль прилетела в его патлатую голову уже вместе с паникой. — Хаши, живи! Я выдерну эту странную штуку, которая торчит из твоей груди!..» Мадаре ввиду странных обстоятельств показалось, будто из сердца его лучшего друга виднеется хвостовик стрелы. Видимо, он был пьяный. Или подслеповатый, потерявший остроту своего зрения ещё во времена войны. Или мнительный. Или всё вместе. Но только-только он потянулся, чтобы оперативно оказать своему ближайшему товарищу неотложную медицинскую помощь, как вдруг нечаянно грохнулся со стула, споткнувшись обо что-то таинственное. Мадара отлепил лицо от пола, пытаясь отчихаться от вездесущей пахучей пыльцы. Всё лицо от неё непременно стало жёлтое, словно от халтурного кокаина. К щекам и к носу романтично прилипли нежно-персиковые лепесточки. Учиха одурело задрал голову, на секунду потеряв дар речи: сквозь половицы настойчиво пробивались бутоны тюльпанов; вокруг расцветало всё то, что, по стандартной логике бытия, вообще никогда не должно было расцвести. Даже в бутылочках с живительной водкой внезапно распустились пресловутые наркоманские лютики, которые однажды устроили кардинальную революцию во всемирном политическом устройстве. «Допился…» — запоздало спохватился Мадара, чётко удостоверившийся в том, что схватил мощные пьяные галлюцинации. Поэтому, чтобы хоть как-то дать бравый отпор белой горячке, стал злобно пинать гигантский нежно-розовый пион, попутно чихая и кашляя, ибо был жутким аллергиком на всё живое… и неживое в частности. Пион оказался до первобытного ужаса реален. «Так, — похолодел Мадара, постепенно трезвея, но при этом явно находясь в состоянии крайней обескураженности. — Что за безумие творится вокруг меня? И по какой причине мне стало так зверски одиноко? И откуда взялось это гадкое чувство, будто прямо сейчас меня бесстыже кинут все близкие мне люди? И… блин, Хаширама, зачем ты свалился на колени перед этой загадочной незнакомкой? Что-что ты там мямлишь? А? Предлагаешь выйти за себя за?.. муж!» И прежний мир Мадары за одну коротенькую секундочку разбился с диким дребезгом, осыпавшись затем махонькими осколочками куда-то в адскую бездну. Эта ужасная психологическая авария случилась совершенно внезапно и заставила Мадару протрезветь окончательно. А Хаширама уже ласково целовал в лобик таинственную рыжеволосую красавицу, благословляя её на дальнейшую замужнюю жизнь вместе с замечательным и непревзойдённым собой, исполненную счастья и беззаботности. Ведь девушка почему-то согласилась. Всё — понял Мадара. — Это конец. Ко-нец. Не будет больше их традиционных «МАДАРА-А-А! — ХАШИРАМА-А-А!»-выкрикиваний перед диким спаррингом, которые будили всю Коноху в шесть утра вместо петухов. Больше некого будет ругать за невоспитанно пожратую еду (абсолютно всю, ёлки-палки!), которую Изуна очень старательно готовил именно для своего дорогого нии-сана. Некого будет обыгрывать в сёги, карты, шахматы, шарады и детские загадки на деньги. Хаширама больше не будет вносить гуманные поправки в его теоретический план по зверскому убиению Тобирамы, преследуя тем самым свою личную коварную цель, чтобы белобрысый, в конце концов, остался невредим и целёхонек. Хотя… это был даже плюс… Теперь никто не станет слушать блестящие замыслы Мадары относительно недалёкого будущего, так умело приправленные ноткой пикантного абсурда. Никто не будет тайком заказывать выпивку и услужливо подливать ещё и ещё. Никто не дыхнёт в лицо убийственным перегаром, подчистую нейтрализовав этой химатакой силу Вечного Мангекьё… Никто… Мадара огорчённо глядел на двух будущих молодожёнов, что до тошноты романтично сидели в буйстве цветов и ласково держались за руки. И понимал. Понимал, как же всё-таки крупно он вляпался. Его друг выглядел таким счастливым и одухотворённым. И Учиха был очень рад за него. Но… Но ведь у него больше никого нет. «Господи, больно-то как!..» — схватился Мадара за сердце, что разрывалось от приступа бесчеловечной покинутости и одиночества. Учиха возвёл до невозможности печальный взор, чтобы сделать вид, будто он даже немного рад всем этим кардинальным жизненным изменениям. И нечаянно наткнулся глазами на идентичное горе, исполненное истинных страданий и повальной грусти. Ясечка кривился так, будто напихал себе в рот пинту недозревших лимонов. И тихонечко всхлипывал, такой же покинутый и несчастный. «Будь мужиком, мужик», — сурово кивнул ему Мадара, прекрасно всё понимая. «Буду…» — опекун забугорной красавицы кивнул мощным подбородком в ответ, безрезультатно пытаясь заблокировать пальцами струйный поток слёз, хлынувших из-под век. И под вечер карета увезла амбала Ясечку в далёкие дали, лихо прогнувшись под его весом. Ох, как же он убивался. Мадара вряд ли когда-нибудь забудет эту душещипательную картину, где гигантская гора мускулов называет Мито Узумаки «Моя милая, ненаглядная манюнечка!..» и обнимает настолько крепко, что та даже не может сказать о том, что трагически задыхается. — Вы уже стали такой взрослой, Мито-сама!.. — самозабвенно рыдал Ясухиро, пока Узумаки заботливо промокала своим шёлковым платочком его опухшие заплаканные глаза. — Вы же только не шалите, не распутничайте! И кушайте хорошо, допоздна не гуляйте!.. — Ну, могу только пообещать, что буду хорошо кушать, — ласково уверила его красавица. И проводила до повозки с моном Узумаки Ичизоку, омытую лучами заката. Так Ясечка и лишился своей ненаглядной единственной отрады, самолично сопроводив её от детской манежки и вплоть до ворот жестокого взрослого мира. Карета тронулась, оставив Мито в крепких объятьях Хаширамы, а бывшего её провожатого — в цепких лапах непонятного психологического состояния, когда вроде бы и счастливый, но и несчастный до невозможности. Из-за горизонта ещё долго раздавались его раскатистые рыдания и судорожные всхлипы одиночества. Мадара его понимал, как никто другой. — Нет, ну я, конечно же, всё понимаю… — в глубокой задумчивости рассуждал он позднее, нашедший в схроне клана Учиха желанное одиночество. — И я очень рад за него и эту рыжуню. Своими ведь шаринганами видел, как крепко они обжимаются от своей безграничной любви… Густая тьма плотно окутала помещение, лишь изредка отступая к углам глубокими тенями от потрескивающего пламени факелов. Вокруг было тихо, холодно и промозгло. Но для Мадары, который еле-еле пережил тот дикий кошмар в виде жизнерадостных цветочков и перманентного счастья, подобная зловещая атмосфера была, как бальзам на душу. — Так почему бы тебе не сорвать их свадебку, чтобы всё осталось, как прежде? — ехидно сверкнули напротив выпученные мутноватые глазищи. Какая-то неясная тень, что была намного темнее, чем положено быть обычной тени, дружелюбно оскалилась. — Тю!.. — пылко возразил ей Мадара. И даже запульнул в неё пиалочкой саке (тут же укорив себя за расточительность). — Ты тупой или да?! Да я костьми лягу, чтоб только там ничего не сорвалось! Потому что в жизни я Хаши таким счастливым не видел!.. Он удобнее умостился за низким каменным столиком и налил себе ещё немножечко, самозабвенно пьянствуя в полном (если не считать непонятной чёрной говорящей фигни) одиночестве. Непонятная фигня, обладающая бесформенными размытыми очертаниями и интеллектом (где она его откопала — осталось непостижимой тайной), пожмурилась. — А как же твой маленький наивный братишка, которого нагло захомутал этот крайне подозрительный альбинос из Сенджу? — начала нагнетать она, гипнотически покачиваясь. — Что это, как не предательство? Мадара уже приготовился снова швырнуть в неопознанного вида существо чем-нибудь из своего алкогольного арсенала. Но потом как-то передумал — жалко. Нет, не говорящую фигню — чашечки династические фаянсовые жалко. — Так, — грозно отрезал Учиха, аналогично покачиваясь в такт собеседнику (правда, уже от спиртовых паров). — Ты мне давай тут не это… — он попытался сурово долбануть кулаком по столешнице. Однако досадно промазал и грациозно завалился на бок, словно мешок с картошкой. — Младший брат Хаширамы, пусть и бесит меня дико, но он моему отото карьеру построил и репутацию сделал нехилую… — раздался из-под стола его булькающий голос, переполненный шепелявости и пьяного акцента. — А, и ещё нашёл для моего клана весьма живописное местечко у озерца. И полностью искоренил безработицу. И одного сопляка даже к себе в команду взял. И… — Мадара с трудом вскарабкался обратно и усердно попытался опереться на локоть, въедливо хмурясь. — И вообще, ты кто такой? Хрень сощурилась. — Обманывают тебя они, — ядовито просипела она. — Врут бессовестно, сплетни плетут, за глаза очень некрасивыми словами обзывают. — Мадара подозрительно кривился, не спеша реагировать. — А меня Куро Зецу звать. — Послушай-ка, Зецу, — постарался Учиха выглядеть гордым и неприступным. — Я сейчас очень невоспитанно тебя пошлю. Далеко. Надолго. И буду прав. — А как же традиционная логика клана Учиха? — парировал тот, улыбаясь широкой улыбочкой, сквозь которую было видно противоположную стену. — В наших головах нет логики! — величественно заверил Мадара. — А как же камушек ваш династический? — ни с того, ни с сего использовала хрень данный аргумент. Мадара даже озадачился, ибо вообще не понял, для чего ему это было сказано. — Вот на нём правда написана. А всё вокруг — это враки бесстыжие. — Может, мне ещё надписи на заборах пойти почитать? — с грозным скепсисом шикнул Мадара. — А то вдруг там тоже писюльками нецензурщины истина нерушимая прописана? — Слишком умный, да? — фигня явно стала тихо злиться. Однако, около минуты злобно покачавшись, всё же нашла в себе силы сдержанно продолжить. — Я тебя уверяю. Вот почитаешь, что на камушке написано, так сразу же просветление обретёшь, истину первозданную осознаешь и путём великого самопожертвования сумеешь избавить весь мир от несчастья и повального пессимизма, как божий сыночка. — А ну не трогать пессимизм, — хрипнул Мадара. — Это мой устойчивый принцип жизни. — Кинули они тебя… — настойчиво продолжал Зецу. — Это я в тебя сейчас столом кину, — стал заводиться Учиха. — Бросили безжалостно, как котёнка беспомощного в речку бултыхаться… Мадара, облизнув пересохшие от негодования и саке губы, уже потянулся к рукояти катаны. — Но я знаю, как быстренько всё исправить и вернуть на свои места, — вдруг поспешило уверить его мутное нечто, испуганно вжавшись в каменный пол. — Вон, я даже на камушке необходимые пометочки нацарапал. Это чтобы тебе удобнее было сориентироваться в твоём будущем грандиозном плане по абсолютному захвату мира, — услужливо проворковал Куро Зецу. — Вот пристал же ты ко мне с этим булыжником... — брезгливо сплюнул Мадара, спрятав меч обратно в ножны. — Пробовал уже я его читать. Непонятно там ничего. А наш клан, если сказать по правде, выдаёт это барахло за реликвию, только чтобы пафосными казаться и крутыми выглядеть… — И они явно неспроста это делают, — искусно вёл дебаты загадочный бесформенный собеседник, очень похожий на порождение чьего-то нетрезвого разума. — Ибо лишь избранному человеку из клана Учиха дано прочесть это таинственное древнее пророчество, задействовав невероятную силу своих глаз и непревзойдённую смекалку, — Зецу сверкнул своими круглыми глазами без зрачков, в глубине души очень сильно гордясь своей изобретательностью и красноречием. Мадара смотрел на него выжидающе. — Ты избранный!.. — мистически прошелестел Зецу, разведя своими теневыми руками для пущего эффекта. — Ты обладаешь силой!.. — Я пьяный, — предварительно икнув, настойчиво уверил его Мадара. — Я пьяный в дрова. Поэтому, может быть… я тебе и поверю. Фигня, уже засобиравшись впадать в уныние, тут же воодушевилась. — Ну ладно, Мадара. Слушай меня, — она участливо потёрла свои аморфные ладони. — Поскольку тебя от нескольких литров уже очень опасно шатает, ты к этому камушку ползи на карачках. — Учиха, хоть и приготовился сначала обижаться, всё же принял эти слова на заметку. И послушался, потому как это было рационально. — А если что-то совсем уж будет непонятно, ты меня спрашивай. Я тебе непременно всё честно и искренне объясню, совсем ничегошеньки при этом не скрывая. — Да понял я… — пропыхтел Мадара, подползая к династической клановой реликвии. — Так… — он пристально уставился на серый массив камня, исчёрканный иероглифами. Засечки на булыжнике были не очень аккуратно подправлены краской, разрисованы разноцветными стрелочками и помечены многочисленными сносками. Мадара, методично покачиваясь во хмелю, словно отрешённый медитирующий монах, попробовал всё это дело прочесть. Схрон погрузился в абсолютную тишину. Прошло полчаса. — Ну что?.. — всё-таки не выдержал от скуки Зецу, подперев рукой то, что, по идее, должно быть щекой. — Слушай, — под конец решил подать грозный голос Мадара. — Я ничего не понял. Хрень со смачным хлопком впечаталась лбом в ладонь. Ибо наивно рассчитывала на то, что глава Учиха Ичизоку будет таким же смекалистым, как и доверчивым. А не наоборот. — Я тебе говорю, там написана неопровержимая правда о сотворении мира. А также план глобальной революции с утончёнными нотками фольклорной мифологии. Чтобы всяким подозрительным личностям жизнь мёдом не казалась! — Зецу явственно стал раздражаться. Но Мадара только отмахнулся от него, как от комара. — Да дело не в этом!.. — огрызнулся он. — К этому камню ещё со времён моего прадеда никто не присматривался. Сказали, мол, святыня. Ну и чёрт с ней. Пусть свято стоит себе и пыль святую на своих святых боках собирает. Всё равно на ней только какие-то неразборчивые загогулины и нацарапаны, которые никому не интересны, кроме старых маразматиков… Зецу недоумённо расплылся в очертаниях. Мадара премудро покачал головой. — А причина, по которой непонятно там ничего, так это то… — сакрально просипел он, стеклянно уставившись в пустоту. — …что камень, по ходу дела, просто вверх ногами перевёрнут… Зецу вздохнул. Минуло ещё полчаса, исполненных душераздирающего мучительного кряхтения, красноречивых матюков, дикой боли в надорванной пояснице, шума, грохота и удовлетворённой отдышки. — Фух. Ну вот. Другое дело… — довольно заключил Учиха, отряхнув ладони от столетней пылищи, пока Зецу уже явно жалел, что затеял всё это кропотливое дело, без движения лежащий лицом в пол. — Перевернули. Теперь можно и почитать. И Мадара принялся читать. Тёмная фигня по имени Куро Зецу тем временем поспешила просочиться куда-нибудь в уголок и тихонечко затаиться, чтобы, упаси господь, что-нибудь не случилось. Потому как все живые существа Конохи знали: психозы главы Учиха Ичизоку обладают взрывным потенциалом атомной бомбы. И по прошествии некоторого времени выяснилось: многочисленные закорючки и засечки в словах — это отнюдь не диалект древних предков. Учиха вытянулся в лице. Перед его алыми глазами был типичный детский почерк, на совесть загруженный ошибками, помарками и всевозможными кривулинами. — Нда… — мудро заключил Учиха, пока внутри его захмелевшей души бурлили какие-то смешанные чувства. Он скрупулёзно всё прочитал. И очень хорошо всё понял. А также с ног и до головы проникся глубочайшим смыслом нацарапанной на камне похабной частушки с хромающей рифмой. — «Автор: Ашура О. Редактор: Индра О.», — с выражением зачитал Учиха, артистично поиграв бровями. — Послушай-ка, Зецу… — затем обернулся он к тому углу, где должна была затаиться потусторонняя непонятная чертовщина. — А ты точно уверен, что мне крайне необходимо сделать с миром то, что здесь написано? Но ответом ему стала лишь тревожная тишина. Мадара озадачился, сощурив свои подслеповатые глаза (потому как очки надевать стеснялся, чтобы не казаться ещё страшнее). Вокруг было пусто. Весь стол был завален полупустыми бутылками с выпивкой. И на том месте, где раньше сакрально вещал о насущном незваный бесформенный гость, теперь лишь самозабвенно фотосинтезировал фикус. «Мать моя женщина… отец мой Таджима…» — плавно настигло похолодевшего Мадару печальное озарение. Ведь за последние полтора часа он, непонятно чем руководствуясь, успел высушить практически полугодовой запас саке, жизненно поболтать с таинственным призраком, а также вверх ногами перевернуть клановую святыню, которую до сегодняшней ночи вообще никто не рисковал трогать. — Уже глюки пошли… — ошалело хрипнул он. — Допился, мать вашу. Хаширама, надеюсь, тебе там икается. Ибо это ты во всём виноват… Однако вспомнив, что его лучший друг сейчас наверняка занят иными весьма интересными делами (потому что вряд ли сумеет мужественно дотерпеть до брачной ночи), сразу же погрустнел. — Ох, устал я… — тяжело вздохнул Мадара. И потихоньку засеменил к выходу из схрона навстречу ночной прохладе, полнолунию и истинному одиночеству. — Пойду. Повою на луну, словно гордый волк-одиночка. Пар сброшу. Может быть, легче станет… И четверть часа спустя вся Коноха в ужасе содрогнулась от дикого рёва, полного непередаваемой печали и боли.