Основатели

В Конохе кипела жуткая паника. По округе повсеместно воцарились: полнейший беспредел, шум, гам, визги и сверхъестественно активные торговцы, пытающиеся сбыть наполовину ржавые доспехи по цене золотых. Дети ревели. Женщины ревели. Мужчины… тоже ревели, потому как сейчас это было не зазорно. И посреди всего этого перманентного балагана и мотающихся туда-сюда паникёров стоял ветхий голый дедушка, прикрывающий свой срам огромной картонной табличкой с многообещающей надписью: «Покайтесь. Ибо конец света близок». — Мы все умрём! Умрём! — безбожно орали все, у кого ещё остались силы орать. — Матерь Божья… — Акимичи Торифу обречённо стянул с головы свою чёрную шапочку и стеклянным взглядом уставился ввысь. — Я уверен, что это гендзюцу! И я развею его! — браво заключил Учиха Кагами, выпятив грудь и из последних сил пытаясь удержать в себе гордость шиноби (мысленно вцепившись в неё ногами, руками и зубами для пущего эффекта). Вокруг сразу же настало гробовое молчание. На десятилетнего мальчугана уставилось полчище выпученных осоловелых глазищ. Однако Кагами не растерялся. — Не недооценивайте Учих! — смело выкрикнул он традиционную преамбулу своего клана. — Шаринган! Прошла секунда. Ничего не поменялось. — Ой... — заключил Учиха, лицо которого сразу же как-то странно опало и побелело. — Не гендзюцу… он настоящий… Народ промолчал. Люди дружно шмыгнули носом, вздохнули, переглянулись, пожали плечами… и заново принялись неистово носиться по деревне с душераздирающими воплями и полной самоотдачей. — Он вот-вот свалится на нас! — благодушно констатировал очевидное Хомура, судорожно протирая запотевшие от страха очки. — Да ладно?! — с непередаваемой иронией переспросила Кохару, мужественно удерживая ладонями дрожащие коленки. — А я-то думала, он здесь полетает немножко по кругу, как пчёлка, и снова улепётает в неизведанные глубины космоса!.. Но метеорит, кажется, никуда улепётывать не собирался. И, раскаляя непреодолимым трением массивы воздуха, уверенно надвигался на жителей Конохи, как… как и подобало натуре метеорита. — А!!! — в унисон вскрикнули все те, кто ещё не впал в коматозное состояние от дикого ужаса. Миг. Тишина. Никто не дышит. Данзо ответственно грохнулся в обморок. Огромная каменная глыба замерла буквально перед носом несчастных граждан. И чуть-чуть, совсем капельку, совсем немножечко задела флюгер на крыше магазинчика. — Прошу меня простить, — басовито прогремело по всей Конохе. А затем гигантская лохматая лапа услужливо поправила немного погнутого ветроуказательного петушка, пока народ дружно обливался ледяным потом, словно из кадки. — Фух, успел… — Курама донельзя устало утёр косматую морду. А затем приветливо помахал маленьким человечкам откуда-то с недосягаемой высоты. И сообщил: — Ну, я побежал! — Курама! — донёсся издалека звонкий девичий голосок, прокатившись гиперзвуковым эхом по всему континенту. — Ты просто умница! Неси его сюда!.. Кьюби, закинув язык на плечо, тут же ринулся к горе, рядом с которой находилась его гигантская будка, чем-то напоминающая халтурный бюджетный вариант дворца. — Ну, кто у нас хороший мальчик? — непременно принялась сюсюкаться с ним Мито, когда Лис энергично прибежал к ней ласкаться, при этом делая довольным вилянием своих хвостов небольшое стихийное бедствие. — Кто у нас умный мальчик? Кто? Курама, на минуту крайне глубоко задумавшись, принялся удручённо оглядываться по сторонам. — Ты! — вдруг заливисто пискнула Узумаки, беспечно болтая ножками у километровой высоты. — Ты хороший мальчик, Курама! Девятихвостый от радости даже выронил астероид (сделав вдобавок горе ещё и пригорок) и изобразил на морде высшее состояние счастливой обескураженности. — Я ж говорил, что выучу его команде «Апорт» быстрее, чем за полдня! — горделиво скрестил руки на груди Мадара, пока гигантский зверь самозабвенно облизывал законную супругу Хаширамы, выражая своими слюнями бескрайнюю любовь и преданность. — Теперь твоя очередь, — он ласково пнул пяткой безвольное тело, распластанное у ног. — А ну быстро давай копи чакру, увалень!.. Хаширама, давеча лениво развалившийся под солнышком, недовольно бекнул. Но всё же повинно принялся складывать печати, выращивая с помощью мокутона собачий летающий диск, внушающий праведный ужас своими размерами. — Опять твой брат Лиса донимает… — Тобирама на минуту отвлёкся от расшифровки свитка и отстранёно взглянул сквозь окно резиденции на эту анархию. — И как это чудовище ещё деревню не разрушило? — Да ладно тебе, Тобирама, — с лаской отозвался Изуна, который сейчас сидел за своим рабочим столом и старательно заполнял журнал по учёту миссий. — Курама на самом деле довольно добрый, отзывчивый и покладистый. Просто что габариты делают ему не очень хорошую репутацию… — Да я не о Кьюби, — отмахнулся Тобирама, вновь вернувшись к дешифровке иероглифов. Изуна оторвался от своего занятия. И воззрился на Сенджу так, словно без слов хотел заявить: «Знай, я бы тебя осудил, если бы мне не было так смешно». — Очень остроумно, Тобирама, — с лёгкой иронией отозвался Учиха, пытаясь скрыть на губах настойчивую усмешку. — Однако мой нии-сан в одиночку и мухи не обидит. В пределах Конохи, конечно же. Изуна подпёр ладонью щёку и пленительно засверкал глазами в сторону Сенджу, смешав во взгляде игривый азарт и ненавязчивый вызов. — А вот ваша холодная война рано или поздно перерастёт в катастрофу планетарных масштабов, — авторитетно заключил он. Тобирама лишь как-то довольно хмыкнул, усмехнувшись на эти слова и не став спорить. — А ты думаешь, против кого я так усердно пополняю ряды своей армии? — отшутился он с абсолютно бесстрастным выражением лица. Изуна только тихо рассмеялся на это, покачав головой. А затем, поддавшись лёгкой ленивой усталости, откинулся в кресле. И с наслаждением потянулся. Тобирама настороженно поднял взгляд от пергамента. Учиха, сладко размявшись и удовлетворённо выдохнув, теперь принялся приводить в порядок свои длинные тёмные волосы (которые довольно-таки хорошо отрасли в колее минувших лет и теперь доходили ему практически до поясницы). Тобирама попытался сглотнуть как можно тише. Ухаживать за своими волосами Изуна любил. А наблюдать за тем, как Изуна ухаживает за своими волосами, Тобирама любил ещё больше. У висков, затылка и лба Учиха всё так же слегка укорачивал прядки (видимо, по давней привычке следуя традициям собственного клана, что касались внешнего вида). Однако ниже ничего не трогал, позволяя иссиня-чёрным локонам стелиться по спине меж лопаток. Изуна лёгким жестом руки стянул ленту — гладкие шелковистые пряди тут же рассыпались по его плечам, заставив пульс Тобирамы сбиться с привычного ритма. О-о, Сенджу был прекрасно осведомлён в том, насколько же опьяняюще пахли эти волосы, — особенно после онсэна, пропитанные ароматными маслами и непередаваемым запахом чистой родниковой воды. Изуна любил неторопливо сушить их около ирори, облачившись в тонкую банную юкату и перебирая чёрные пряди своими нежными пальцами, пока в мягком пламени камина тихо потрескивали угольки. И в подобные мгновения казалось, будто весь он — олицетворение самой гармонии и умиротворённости. Тобирама в такие минуты не рисковал даже дышать громче, чем положено. Ибо всерьёз считал, что своим неотёсанным вторжением случайно может нарушить хрупкий баланс миров. Эта благостная тишина для него являлась чем-то святым, исполненная истинного волшебства, пусть в ней и были лишь тихое трепетание сердца и немая гибель горячих искорок от огня. На этой мысли разум Тобирамы вдруг решил глубоко погрузиться в свои светлые воспоминания, пока тот неотрывно наблюдал, как Изуна закрепляет свои волосы в аккуратный пучок у затылка, чтобы те не мешали работе. Взгляд Сенджу наполнился задумчивостью и теплотой. Брат по выходным всегда говорил ему нечто вроде: «Тобирама, ты ж смотри! Из дому я ухожу. И специально буду долго-предолго бродить по деревне с Миточкой вплоть до полуночи, бросив тебя на произвол судьбы! Одного! Чтобы ты здесь скучал, упивался одиночеством, чувствовал себя безвозвратно покинутым и очень сильно стра... О, Изуна-кун, привет-привет! Заходи скоренько, а то он тебя уже заждался!» И младший Сенджу был очень благодарен Хашираме за понимание, пусть временами и жутко сердился на того за мерзкие похабные шуточки. Однако все эти подколки целиком и полностью окупались, ведь Тобираме по выходным благосклонно предоставляли уединённое место и время, чтобы его личная жизнь цвела и благоухала. Ох, как же Тобирама любил воскресенье — единственный день среди всей суетливой недели, когда можно было позволить себе отложить всякие рутинные дела на потом! Даже Курама по воскресеньям дрых до обеда, свернувшись калачиком около стен селения, словно несмышлёный лисёнок, который по досадной ошибке использовал секретную технику клана Акимичи. Ну, и сотрясал землю праведным громогласным храпом, естественно. Вы непременно подумаете, что окружающим это доставляло зверские неудобства, правда ведь? Ха! Как бы не так. Вся Коноха, обычно шумная и взбалмошная, даже и не думала реагировать на столь пустяковую мелочь, как сверхмощная звуковая волна от гундосого храпа Курамы. Ибо сама беззаветно предавалась лени и отдыху (подобную традицию повального воскресного безделья в деревню занёс клан Нара, словно какую-нибудь ветрянку, чуму или вшей). Птицы чирикали как-то неохотно (будто бы только делали вид, что чирикали, а на самом деле хитренько наделали своих птичьих теневых клонов, чтобы те пахали за них). Дворовые коты переходили в практически жидкое состояние, лениво распластавшись по тротуарам и крышам, словно пушистые меховые лужи. Собаки устало вздыхали после каждого вялого «Гав». Генины на полигонах практиковали свои умения ниндзя исключительно лёжа. И, что самое главное, по воскресеньям к Тобираме неизменно наведывался Изуна. По негласному обычаю Учиха брал с собой в гостинец что-нибудь невероятно вкусное, что готовил специально для него. А также (вообще непонятно, для чего и зачем) пузырёк кунжутного масла (который, кстати, крайне щепетильно прятал от старшего брата во избежание недопонимания). И в этот день ни в квартале Учиха Ичизоку, ни в здании департамента Военной Полиции, ни в резиденции Хокаге Учиху Изуну было не сыскать. Ибо он решительно склонял Нидайме Хокаге к греху, отточив свои навыки соблазнения настолько изощрённо, что Тобирама тут же принимался позорно терять свою легендарную хвалёную выдержку, голову, адекватное самосознание, а также бельё и иные остатки одежды. В подобные моменты даже мысли о том, чтобы воспротивиться своему порыву, были до крайности дикими и тягостными. Они могли часами напролёт валяться в кровати, то упоительно болтая о жизни, то глубоко и лениво целуясь, а то и не совсем валяться, вновь и вновь возвращаясь к насущному. Ибо Изуна вёл себя до неприличия распутно и соблазнительно по отношению к Тобираме. И это при том-то раскладе, что в селении за главой Полиции плотно укоренилась репутация (Сенджу при этих словах пробивало на смех) того ещё отчаянного скромника. Тобирама, надо бы заметить, тоже недалеко ушёл. Он внушал глубокое уважение всем без исключения своим холодом и непоколебимой суровостью. Его почтительно остерегались даже Каге других деревень, искренне считая человеком, которого ничего (абсолютно ничего!) не могло вывести из состояния стального сосредоточенного спокойствия. И если вдруг случайный шпион Сунагакуре рискнёт открыть его досье, при этом нервно сглатывая, дрожа и пугливо озираясь по сторонам, то непременно найдёт в графе «Характер» три ёмких слова: - серьёзный; - сдержанный; - бесстрастный. Тобирама сам прекрасно об этом знал, строго хмурясь. Однако затем, закрывшись в своей комнате, совсем несерьёзно мог закинуть полицейский жилет на люстру, крайне несдержанно превратить казённую униформу шиноби в жалкие лоскутки, а также весьма страстно разорвать зубами бельё прямо на бёдрах Изуны. И потом с чистой совестью отдаться своему любимейшему занятию — с головой окунуться в глубочайшие пучины разврата, в наслаждении там поплескаться, вынырнуть, глубоко подышать, попить водички… и вновь занырнуть поглубже, даже не надев ласты. Учиха вообще любил его подстрекать на то, чтобы навытворять чего-нибудь настолько безумного, что и приятно до трепета, но и детям не расскажешь. И когда младший Сенджу уже не чувствовал конечностей от изнурительного плаванья по просторам любви и распутства, лёжа пластом на кровати, Изуна заботливо волок его в горячие ванны, чтобы отдохнуть и расслабиться у Тобирамы открылось второе дыхание. Альбинос всё никак не мог выяснить: и каким только образом в том помещалось столько бурлящей энергии и пламенного энтузиазма? Но потом, впрочем, беспечно отпускал эту мысль, словно непотребную шелуху, в упоении переплетая пальцы своей ладони с пальцами Изуны, где нежно отливало проблеском света золотое кольцо. Ах, как же всё-таки Тобирама обожал воскресенья!.. Нидайме Хокаге слегка мотнул головой, вынырнув из отрешённой прострации. И непременно поспешил стереть с лица мечтательную полуулыбку. А Изуна тем временем уже неторопливо закрепил свои волосы у затылка двумя деревянными кисточками для письма, вколов их в пучок на манер палочек кандзаши, какими любили украшать себя гейши. Тобирама тихо хмыкнул — Учихе, в потакание его уникальной естественной красоте, которая гармонично сочетала в себе и мужское, и женское начало, подобный внешний вид необыкновенно был к лицу. Изуна вновь вернулся к кропотливому заполнению бумаг, мельком откинув ладонью чёлку и в задумчивости слегка огладив пальцами тонкую оголённую шею. Тобирама уже хотел было напоследок блаженно пожмуриться и вновь приняться за работу. Как вдруг!.. …всё вокруг него непременно поспешило перевернуться с ног на голову, а мир с диким грохотом разошёлся по… «Погодите-ка!» — одёрнул себя Тобирама. Что-то загрохотало, загремело, с треском надломилось, а затем рухнуло за его широкой спиной, словно срубленное дерево… «Да что творится-то?! — Сенджу честно пытался не впадать в панику и дышать ритмичнее, глубже. — Мы ведь и так вместе уже бог знает сколько!..» Обезумевшее сердце забилось в диком истерическом темпе. А потом резко замерло, то ли схватившее приступ, то ли прицельно пронзённое остриём невидимой стрелы… «Как это остановить, господи?!» — Тобирама судорожно смял в кулаке ткань рубахи. — Тобирама? — Изуна обратил к нему свой глубокий озадаченный взгляд, пока вся Вселенная вокруг него упоительно выворачивала себя наизнанку и творила в сознании Сенджу величайший бессовестный дестрой. — Что-то случилось?.. Тобирама честно попытался прийти в себя. И вновь занырнуть в тот свой несокрушимый пафосный образ гордости и неприступности (чтобы совсем уж не стать похожим на осоловелого безумца, который без всякой мотивации навернул нехилый кросс вокруг деревни, а затем внезапно решил просветлиться, осознать смысл жизни, а также заработать себе дикую одышку). — Нет… — задушено хрипнул он. Однако тут же поспешил авторитетно прокашляться в кулак и незаметно выдернуть из сердца какую-то чертовщину, похожую на заточенный карамельный леденец, который полили токсином и подожгли. — Кхм! Нет, Изуна. Всё так же, как и в старые добрые времена. — Хм. Воистину… — Изуна расплылся в донельзя прелестной умилительной улыбке, умостив щёки в ладонях, чтобы Тобираму непременно окатило просто нечеловеческой красотой и обаянием, словно смертоносной горной лавиной. — Твои уши опять пылают, будто закатное солнце. Сенджу, мигом опомнившись, тут же натянул шляпу Каге пониже и рывком задёрнул свои горящие уши вуалью, как шторкой. — Неправда, — буркнул он, смущённый. — Абсолютная правда, — Изуна улыбался так ослепительно, что Тобираме приходилось болезненно щуриться. — Словно тогда. Помнишь? В момент нашей роковой встречи… Сенджу тут же воодушевился, вспомнив тот самый образ юного, ещё даже не созревшего окончательно Изуны, омытый спешным потоком реки, который сначала зверски сломал ему бытие, лишил самообладания, стал навязчивой маниакальной идеей… а затем послушно укоренился в памяти, как самое светлое, что произошло в жизни. — Помню, — довольный, кивнул он. — И знаешь… — Тобирама неторопливо приблизился к Изуне и склонился к нему намного ниже, чем того позволяли деловые взаимоотношения. — Я не прочь повторить. — Если хочешь увидеть меня без одежды, так и скажи, — звонко рассмеялся тот с лукавым проблеском в глазах. — М-м, — умиротворённо заключил Тобирама. — Однако будь осторожнее. — Почему? — поинтересовался Изуна, невинно хлопая глазами и при этом уже донельзя развратно задирая свою водолазку. Тобирама медленно склонился к его уху. И что-то горячо прошептал, будоражаще опалив кожу дыханием. «Мой кунай уже наготове», — втёк Изуне в уши жаркий и с хрипотцой шёпот. И тот, приятно зардевшись, вновь засмеялся и запрокинул голову, чтобы кое-кому было удобнее целовать его шею. — Ох, я так рад, что мой милый отото сейчас старательно трудится на благо Конохи, а не ошивается рядом с этим… Хокаге! Мадара, презрительно сплюнув, потуже закрепил гигантскими ручищами Сусаноо на шее Курамы внушительный противоблошный ошейник. — Слава Ками, он предупредил меня утром, что весь день пробудет в здании Полиции, — ласково поведал вымотанному Кьюби Учиха, опрометчиво отвернувшись и не заметив, как в кабинете Нидайме почему-то плотно задёрнулись шторы. Курама лишь мучительно закатил глаза, уже в который раз невольно оказавшись в курсе самой провокационной и скандальной интриги Конохагакуре.