Гори, гори, моя Звезда

Боясь напомнить о причиненной когда-то боли и телесных страданиях, Орофер как мог сдерживал себя, стараясь ласками и поцелуями успокоить дрожавшего в его руках Артанаро. «Радость моя, мой звездный свет, мой яркий сапфир…» — шептал он в осанве, освобождая нолдо от одежды и сдирая с себя рубаху. Эрейнион льнул к нему, обхватывая обнажившийся торс, обнимая, ища спасения от охватившей его дрожи. Не желая причинить ему и малейшей боли, Орофер взял со стола небольшую емкость с маслом, смазал им пальцы и только после этого прикоснулся к любовнику там, где крылся источник удовольствия для обоих. Он делал все медленно, прислушиваясь к ощущениям Ороднора и к собственным ощущениям. Пальцы его, плавно скользя, массировали чувствительный бугорок внутри тела любовника. Распростертый на постели Ороднор запрокинул голову, прикрыл глаза и рваными вдохами вдыхал нагревшийся воздух, отдаваясь накатывавшим с каждым движением пальцев внутри него волнам удовольствия, заставлявшего его тихо постанывать. Услышав чувственные стоны, Орофер понял, что не в силах долее сдерживать себя. Он обнял Артанаро, ложась сверху, и скользнул внутрь. Почувствовав его, Эрейнион отрывисто охнул и на миг широко раскрыл глаза, но тут же прикрыл их, отворачивая загоревшееся лицо. И снова его возлюбленному пришлось сдержаться, начав с неспешных, коротких движений, неотрывно глядя в лицо голдо, наблюдая за тем, как изменяется его выражение. Постепенно он почувствовал, что Ороднор готов к большему и ускорил ритм. Теперь Артанаро стонал в голос, лежа навзничь среди смятых покрывал, полуприкрыв веки. Пушистые ресницы подрагивали, частое дыхание сбилось, кожа нолдо сделалась горячей, словно внутри него бушевало пламя. Ороферу нравилось слышать, как стонет от каждого его движения вожделенный любовник. Он смотрел на напряженное и, одновременно, отрешенное выражение лица Ороднора, обнимая того за плечи, удерживая на месте, позволяя полнее почувствовать удовольствие и сам погружаясь с головой в его пучину. Аран синдар чувствовал, что может бесконечно делать так: достигать сладостного пика и почти тут же с новой силой устремляться в объятия Артанаро в погоне за новым удовольствием, вновь снедаемый желанием. Снова и снова ему хотелось видеть своего нолдо испытывающим острое наслаждение, бьющимся под ним в судорогах, с крепко зажмуренными глазами, кричащим в госанна его имя. «Скажи мне, скажи мне…» — умолял его Орофер. «Я… Я, а-а-ах…» — Артанаро не мог даже мысленно говорить и в следующий миг истошно закричал, выгнувшись дугой, царапая плечи любовника, которые сжимал тонкими пальцами. Привязанные внизу кони забеспокоились — копыта затопали по влажной от ночной росы земле. Стороживший их покой у входной двери, Нимвэ заскребся в нее лапами. В это мгновение Орофер сам не смог сдержать рвавшегося из горла отчаянного крика, который, уносясь ввысь, казалось, возносил его на небеса. Пробудившись первым на следующее утро, Владыка Зеленолесья вспомнил, что должен говорить с Эрейнионом относительно проклятого пункта соглашения, относящегося к командованию войском. Ороднор спал рядом: одна рука закинута за голову, ладонь второй покоится в ладони возлюбленного. Рот нолдо слегка приоткрыт, дыхание беззвучное, мерное, на щеках легкий румянец. Невольно залюбовавшись спящим, Орофер с трудом подавил в себе желание поцеловать утомленного ночными ласками Эрейниона, чье выражение лица казалось столь невинным и исполненным покоя, что вызывало в нем острую нежность. «Позже…» — подумал синда. Ему предстояло провести еще целых шесть дней наедине с прекрасным Артанаро, а потому Орофер решил не портить этим разговором себе и своему нолдо начало их совместной охоты. Охотились, оставаясь в лесу весь день, лишь для того, чтобы добыть пропитание для себя и Нимвэ. Последнему нравились дикие утки, которых можно было найти в невысоких камышовых зарослях, у берега Келебрант, в нескольких сотнях шагов от дома. У них было достаточно времени, чтобы упражняться в меткости, избирая мишенью какой-нибудь иссохший, гнилой пень или расщелину в каменистом пригорке. Бродя по лесу любовались его красотой, пили чистейшую воду из речки, вдоль которой нередко им случалось прогуливаться, срывали пожелтевшие листья меллорнов и платанов, лакомились росшей в лесу брусникой и шиповником, если случалось набрести на его заросли. От обитаемых участков леса старались держаться на расстоянии. Никому из них не хотелось, чтобы долгожданное уединение нарушалось посторонними. Местность, выбранная Галадриэлью для их размещения, была населена обитателями, как никакая другая часть Золотого Леса, но двое эльдар и не думали убивать встречавшихся им в лесной чаще оленей, кабанов и медведей, довольствуясь зайцами, куропатками и утками. Вечера проводили у речки рядом с платаном, на котором располагался их дом. Нимвэ плескался в воде, Орофер и Ороднор сидели рядом у костра, делясь друг с другом жарящейся на нем дичью и привезенными лепешками, потягивая вино и беседуя. Владыка Зеленолесья наслаждался каждым мгновением рядом с Эрейнионом. Здесь он был абсолютно свободен: никаких обязанностей, никаких совещаний с советниками, никаких церемоний, приказов, слуг… Только он и его Звездный Свет, да их кони и гончая. А вокруг начинающий желтеть, завораживая красотой, Золотой Лес. Жизнь словно подарила ему крохотный кусочек юности, когда он, будучи молодым эльда, жил с отцом в их замке, в Нан-Эльмоте. Лорд Эльмо, вечно носивший на прекрасном лице печать глубокого горя, но при этом решительный, сильный и отчаянный, как мог, старался обеспечить будущее единственного сына, устроив его брак с сестрой Денетора. — Я помню отца, — говорил о нем Орофер. — Горе от потери матери убило его… — синда вздохнул. Артанаро дотронулся в знак сопереживания до его плеча и произнес: — Мой отец отправился в чертоги раньше матери. Я плохо помню его лицо. Мы с ним нечасто виделись. Маму я помню лучше. А еще помню моего деда по отцу. Говорят, я пошел в него… Его собеседника удивили слова нолдо. «Возможно ли, что так выглядел сам Финголфин?» — подумал Орофер, повернувшись к Артанаро и вглядываясь в его гордый профиль. — Мою мать похитили орки, когда я был почти младенцем. Я не знал ее. Отец затворился у себя в замке, переживая ее исчезновение. Торил заменила мне обоих родителей, воспитывая меня при себе, — говорил, погружаясь в воспоминания о давно минувшем, Орофер. В ответ раздался напряженный всхлип. — Что с тобой? — синда привлек к себе Ороднора. — Ничего, — потупился тот, — Просто я подумал, что все это так неправильно, так горько и несправедливо. Эта тысячелетняя борьба с Тьмой, отнимающей у нас родичей и любимых… Я прошу Валар сделать так, чтобы в этот раз у нас достало сил сокрушить ее. Ведь теперь мы едины. Все народы Средиземья объединились против Черной страны! Мы выступим, как единое воинство, и одержим победу! Наш союз не сокрушить силой оружия! Голос его креп по мере того, как он говорил, из звонкого, почти юношеского, превращаясь в глубокий, мужской. В этом новом голосе Эрейниона сквозила удивившая Владыку синдар нота властности, выдававшая того, кто с юности привык говорить перед многими слушателями, воодушевляя их, отдавать приказы, распоряжаясь тысячами и тысячами, действовать безжалостно против врага и быть первым во всем и везде. Вздохнув, Орофер кивнул и в который раз задумался о том единственном, что омрачало их встречу — проклятом пункте союзнического соглашения с голодрим Линдона. О том, чтобы пытаться убедить Артанаро вычеркнуть этот злосчастный пункт, нечего было и думать. Сейчас Орофер понял это особенно отчетливо. Очевидно было, что Эрейнион единолично собирается командовать всеми воинами, которые поступят в его распоряжение. По-другому этот внук Финголфина и сын Фингона просто не умеет. И никогда не пойдет на компромисс. Орофер не понимал, как такое возможно: — Он так привязан к его Артанаро, столь полон нежной страсти к нему, желая никогда не разлучаться, разделяя с ним все. А по отношению к Владыке Эрейниону испытывает отчуждение, недоверие, раздражение и откровенную неприязнь, желая держаться как можно дальше от потомка убийц-изгнанников. Гоня от себя эти мысли, Аран Зеленолесья прильнул к своей чаше с вином. Его глаза блестели в свете горящего костра. Ночами спали мало, предпочитая посвящать время друг другу, желая насытиться. — Мое тело желает тебя больше, чем может вместить… — шептал Ороднор, с силой притягивая к себе Орофера, сплетя руки вокруг его шеи. — Ты — мое божество, грозное и прекрасное… Его возлюбленный старался дать своему голдо такое удовольствие, какого тот не испытывал ни с кем и никогда, закипая темной яростью при мысли о том, скольким посчастливилось до него прикасаться к гладким, блестящим волосам, к шелковистой коже на шее, груди, плечах, спине и бедрах Ороднора, слышать, как он стонет, как зовет их по имени, как восхваляет в госанна, видеть текущие по свежим щекам слезы наивысшего восторга… Их ночные слияния были порывистыми и неистовыми, словно наступавшая темнота придавала сил, позволяя то, на что ни один из двоих не мог решиться при дневном свете. По утрам оба предпочитали любить не спеша, отчетливей чувствуя каждое движение, каждое прикосновение и каждую ласку, размеренно колыхаясь на волнах удовольствия, согреваемые проникавшими сквозь неплотные шторы утренними лучами Анара. Одним утром, когда они, обнявшись, отдыхали, лежа на залитой ярко-желтым солнечным светом постели, Орофер спросил: — Ты когда-нибудь спал с женщиной? Держа разомлевшего от ласк Эрейниона в объятиях и оглаживая его волосы, синда внезапно ощутил острый приступ ревности. Не хотелось делить обожаемого Артанаро ни с кем, даже с его прошлым. Не было похоже, что до него у нолдо были мужчины, а вот насчет дев он не мог быть уверен. — Ох, — вздрогнул тот, низко склоняя голову. — Что с тобой? — Разве ты не понял? Ведь я… До тебя я… — краснея, выдавил Ороднор. Взяв его за кончик подбородка и вынуждая поднять голову, Орофер пристально вгляделся в него, теряющегося под этим взглядом. — Ведь ты у меня единственный, — страдальчески взглянув ему в глаза, молвил Артанаро, прикрывая ладонью горевшее лицо. — Что? — вырвалось у Орофера. Руки его сами потянулись к плечам нолдо, который тут же уткнулся лицом ему в грудь и глубоко вздохнул. Пораженный, синда осторожно гладил плечи, спину и затылок своего голдо. Этим неожиданным признанием Ороднор перевернул все вверх дном в сознании Владыки Зеленой Пущи. — Прости, я не хотел… Я не должен был… — виновато прошептал он, скользя пальцами по темно-каштановым волнам волос на затылке Эрейниона. — Я хотел этого, — отозвался нолдо. — Я хотел тебя с первой нашей встречи… Увидев тебя, я подумал, что это один из среброволосых майар Сулимо спустился на Эа, чтобы поохотиться в Золотом Лесу… Пришел черед краснеть для Орофера. К счастью, прятавший лицо на груди правителя синдар, Ороднор не видел краски на его щеках. «Мой звездный свет, мой сияющий сапфир…» — тая от затоплявшей внутренности нежности, шептал в госанна Орофер, прижимая к себе Артанаро. Говорить Аран синдар не мог. Голос неминуемо выдал бы охватившее его сильное переживание. Это было все вместе — безумное счастье от того, что нет и не было никаких женщин или мужчин и он — единственный, кто делил и делит с Ороднором ложе, острая боль от воспоминаний о причиненных ему страданиях, стыд от мысли о том, как вслух называл Артанаро грязным и искаженным… «Уж если здесь и есть искаженец, так это я…» — раскаиваясь в словах и поступках, думал Орофер. Потом голдо признался ему, шепча в заостренное перламутровое ухо, что до их первой встречи даже не прикасался к себе, хоть и прожил на Эа более трех тысячелетий. «Мне не было нужно… — говорил он, — До тебя я не знал, как это бывает…». И от этих слов синда чувствовал себя самым счастливым существом на свете, а желание показать Артанаро, «как это бывает» возгоралось в его хроа с новой силой. С Ороднором всегда было так — радость была обманчива, удовольствие сменялось потрясением, на смену ему приходила разъедавшая все внутри боль, за которой снова следовало мучительное удовольствие, поднимавшее его к облакам, чтобы было больнее падать наземь от очередного удара, от очередной боли. Душа Владыки Эрин-Гален потеряла покой. Его устоявшаяся репутация вдовца, ведшего добропорядочную жизнь и со скорбной гордостью несущего на своем челе венец правителя синдар и лаиквенди, летела к барлогам, в огненную бездну. Теперь Орофер ничего не знал и ни в чем не был уверен. Ориентиры были сбиты, прежние цели перестали иметь какое-либо значение. Все рушилось в его сознании. И на обломках, среди облаков вековой пыли, возвышался стройный силуэт Артанаро, затмившего собою все и вся. Шесть теплых сентябрьских дней, которые им суждено было провести вместе, пролетели быстро. Прощание было тягостным для обоих. Они условились, что соберутся на праздник середины зимы во владениях Келеборна, который будет лишь рад этой чести, как лишнему поводу потешить свое самолюбие. — Я приеду с Элрондом, — говорил, печально улыбаясь, Эрейнион, — Ему тоже захочется поехать во владения твоего кузена. — А мне придется взять с собой моего сына и нескольких воинов, — отвечал Орофер. — Праздник есть праздник. Прибудет и Амдир с наследником и свитой… Ему подумалось, что они вряд ли найдут время, чтобы остаться наедине. — Да, — согласно кивнул Артанаро, — И я буду счастлив отметить его вместе с тобой и остальными. Как ни горька и тяжела была минута расставания, а все же и она осталась в прошлом. Орофер благополучно возвратился в свой замок. Начались рабочие будни. Владыка синдар был благодарен сыну и Ферену за то, что те без него смогли управиться со всем и оградили от лишних вопросов со стороны приближенных. «Впереди два с половиной года…» — думал Орофер, мысленно возвращаясь к предстоящей войне и союзному соглашению. Он старался убедить себя, что время у них с Амдиром еще есть, что они еще успеют убедить Эрейниона вычеркнуть пункт о едином командовании и все разрешится. Не хотелось признаваться даже самому себе в трусости. Из страха лишиться расположения Артанаро, он ни словом не обмолвился с ним об этом пункте во время их встречи. В глубине души Орофер сознавал, что время безвозвратно упущено и что даже если через пять месяцев, празднуя в доме Келеборна середину зимы, он поднимет этот вопрос, шансов получить положительный результат у него не будет. Иногда малодушие и страх потерять своего голдо настолько брали верх над его гордостью, что он начинал думать об этом пункте соглашения без всегдашнего раздражения и неприятия. Что случится, если он подаст всем в Средиземье пример стремления к добрососедству и союзничеству и позволит Владыке Эрейниону командовать войском из Зеленолесья в предстоящей битве? Разве это уронит его в глазах подданных или прочих? Разве может это поставить под сомнение его власть или статус Владыки Эрин-Гален? В своих письмах Амдир не затрагивал эту тему, а Орофер сознательно избегал ее в ответной корреспонденции. На празднике середины зимы, который они провели, как и хотели, в доме Галадриэли и Келеборна, тема «единого командования» также не поднималась. Все собравшиеся, казалось, были заняты собственными, глубоко личными мыслями и переживаниями, так или иначе связанными с будущей скорой войной. Галадриэль приветливо и чуть лукаво улыбалась гостям, Келеборн улыбался сам себе в зеркальном отражении, их дочь улыбалась Лорду Имладриса, тот, в свою очередь, ходил с серьезным и задумчивым выражением на вполне человеческом лице, провожая тоскливыми взглядами много танцевавшую Келебриан. Окруженный верной свитой Нолдаран приятно улыбался дамам, остроумно шутил, держался с достоинством и, в то же время, с присущей ему простотой и сердечностью, почти не замечая Владыку синдар, проводившего время в компании своего наследника, лучшего друга и Амрота. При этом, им удалось немного побыть вдвоем. И, как и в предыдущую встречу, оставаясь с ним наедине, Владыка Эрейнион исчезал, перевоплощаясь в ласкового и страстного Артанаро, ищущего его внимания и целиком отдававшегося в его власть. А Орофер желал продлить ощущение обладания своим голдо, одновременно откладывая предстоящий разговор о командовании войсками. Следующая встреча состоялась летом, в том же домике в устье Нимродель. За той встречей последовали другие, не менее желанные и, как и предыдущие, исполненные страстного обожания и даримого ими друг другу душевного тепла. И вот, когда до намеченного дня битвы оставалось всего полгода, а Владыка Орофер собирался на очередную тайную встречу с Эрейнионом, в их лес из Имладриса приехал неизвестный голдо, сказавший, что у него послание для Арана Эрин-Гален, которое ему приказано передать лично в руки Орофера. В послании была всего одна строчка: Приехать не могу — срочные дела. Прости. Подписи не было. Но Орофер и не нуждался в ней. Отпустив гонца, он затворился в рабочем кабинете, сел за массивный дубовый стол, уронил голову на руки и пытался осознать случившееся. Сердце сжималось от недоброго предчувствия и ноющей боли. Они с Артанаро увидятся теперь за несколько дней до начала сражения, когда их армии, согласно выработанному общему плану, соединятся на правом берегу Андуина, близ южной границы Эрин-Гален.