Герой Онлайн

Ты не берешь ружье в руки, у тебя его и нет, но это не значит, что ты неопасен, и это не значит, что даже так ты не навредишь ей, я права, лжегерой? А она... А ночь так свежа, и пахнет сирень, гудят провода. И Она. А она остается стеречь свою тень, сидит при тусклом свете луны над любимой книгой своей. Страницы алы, а знаки черны, но она все светлей, пусть сползаются тени из разных углов к ее голове... Отвергая банальные законы жанра, пишет первой, безумно глядя на оставшиеся двадцать процентов, совершенная красота. «Привет...» «В этот раз пишешь первая? Хм... даже как-то неловко.~» Сейчас она как будто его рассекретила, его слабость мысленно учла и, придумав свой злорадный и хитроумный план, ответила вот так, с иронией в словах, и робко кивнула с азартом в глазах: «Теперь понятно, кто из нас настоящий мужик!~♥» Наверное, он сейчас громко посмеялся ее шутке или едва не подавился, прочитав, но она не была там, рядом с ним, и не могла знать наверняка, а предполагать глупо и бессовестно с ее стороны. «Ага, сейчас еще туфли надену на свои волосатые ноги...~♥» «Ой, только не надо мне присылать фото, пжлст.» «ФОТО НЕ БУДЕТ! Ну, и где я тебе туфли возьму в такое время, а? Тем более, мой размер ноги...» «Завистливым» сейчас он был: бедняжке туфли не найти нигде, а у Венди двадцать пар по цвету по полочкам расставлены — выбирай, какие хочешь! Ох, это бескрайнее желание сфотографировать и похвастаться... «Лол.» «Омг, как многословно...» Эгоистично сменив тему и заставив Олда забыть о каблучках, она глубоко вздохнула, выпрямила некогда сгорбленную спину и кратко молвила, частично пропев фразу вслух не без страха, конечно, ей свойственного: «Кстати, я тут тебя спросить хотела.» «Меня? Спросить? И о чем же?» «Молодой программист, ты что-то мне говорил сегодня... вчера... что-то просил...» «А-а-а, так ты про это?! То есть, ты намекаешь на то, чтобы я тебе точное время сказал или хочешь отказаться?» «Да, я про время.» «Мне, в принципе, без разницы, как тебе будет удобно, детка.♥» «М-м, го тогда сегодня в час?~» «Хорошо.» Вроде... ...Вроде просто обычная переписка, обычные типичные слова и обычные пять минут написания этих сообщений, кои можно пересчитать на пальцах одной руки. И каждый раз, когда Он пишет ей, когда давит своими оледеневшими из-за осеннего холода пальцами на клавиатуру, она теряется в мутных и неразборчивых мыслях, ее преследует его глубокий голос. Словно в отместку за сотню ничтожных воспоминаний и принятие глупых решений забвение забирало ее. На некоторое время все проходит: дни для нее становятся длиннее, солнце светлее, воздух кажется можжевельным, свежим. А она существует. Как рыба. Ее дом — аквариум, а в нем всего лишь несколько сантиметров воды. Беззаботная жизнь без хлопот и дел: ешь, плавай себе, где хочешь, не торопись и не переживай. Но все меняется, когда, всплывая на поверхность и лишаясь воды, она понимает, что через несколько дней, когда он снова напишет ей...

***

— Я вам сейчас устрою Дисней на льду! — вопил долговязый мужчина в красном блестящем пальто, сжимая в руках вакуум пылесоса и тормоша тем облезлые обои. Его взгляд, серьезный, нацеленный на победу, смотрел лишь на странную серую грязь в углу, а зубы стучали от переполняющей сердце злости. — Я собираюсь убраться здесь прямо сейчас! И меня не волнует, что у тебя мозги набекрень, не волнует, что этот лесбийский цветок тебе дорог! Тем временем Олд, приложив дрожащую руку ко лбу и с несовершенной натянутой улыбкой на губах глядя на сожителя, сидел за рабочим столом и глазами сигналил Венди: он хотел, чтобы она бежала куда дальше, за горизонт, охваченный закатом, но... его намеки оказались ей непонятны. — Блин, Олд, можно я выкину этот твой лесбийский цветок? — верещал, точно недовольная старушка, мужчина и, не дожидаясь ответа, вывернул содержимое горшка в мусорное ведро. Ни разу не моргнув. Ни разу. А вот Олд тем временем только и делал, что удивленно моргал, а затем сквозь силу, пытаясь не выплеснуть злость и раздражение на своего друга, обиженно промычал: — Крис, это был фикус. — Гейский цветок хуже лесбийского. — Ой, не ожидала я от тебя такого! — насмешливо отозвалась Венди и похлопала бедняжку нетрадиционной ориентации по плечу, сочувственно улыбнувшись. — Значит, переписываешься со мной, работаешь с Ванессой, а просыпаешься с Крисом. Как все запущено... — А-ха-ха-ха, конечно, девушки мне для забавы, а с парнями у меня все серьезно! Я не гей, просто так получается, хах! Его беззаботный смех продолжался бы еще очень долго, но не судьба: Крис подошел летящей походкой и дерзко, безо всяких предупреждений спихнул со стула на пол, а затем победно приставил свой белоснежный носок к его груди, сказав: — Расселся тут. Иди помогай, жалкий подлиза! — Крис, пожалуйста, отпусти-и-и... — промычал Олд, валяясь у Криса в ногах, точно кусок ненужного мусора, хлам. Щенячьими глазками он молил пощады, ожидал понимания со стороны друга, старался вызвать хоть капельку доверия или сочувствия, и поскольку бликами в радужках он ничего не добился, то пришлось действовать жалобным голосом — это должно было помочь: — Ты поступаешь неразумно, не отпуская меня погулять из-за собственного совершенного бардака в квартире. Я как бы вообще не причастен ко всему этому! — Ой, да не трынди. Меня не было тут неделю. Неделю! За это время ты развел жуткий бардак и посеял повсюду папоротники! — Во-первых, фикус. Во-вторых, даже так ты не имеешь права. Ты делаешь мне больно. — Приложи подорожник к сердцу — пройдет. И как бы жалобно это не звучало, как бы жалко он не выглядел в данный момент, ничегошеньки не помогало, поэтому пришлось пойти на некоторую мерзкую хитрость, а Олд знал в этом толк, да. Он с небывалой теплотой посмотрел на возмущенную Венди, приложил руку к, якобы, неугомонно бьющемуся, как барабан, сердцу и с гулким трепетом произнес одну-единственную фразу: — Мой продажный друг, ты мешаешь юной любви. Эти его слова отозвались мутно, тихо, как будто она находилась в тысяче лье под водою, а он — в двух сантиметрах над поверхностью кричал в надежде, что она его услышит. Каково ей было, когда она поняла сей розыгрыш, хитроумный план? А никак: она лишь закатила глаза и удрученно вздохнула. — Да, конечно, милый, — взорвав неловкую паузу, возникшую в комнате, недовольно сморщилась Венди, всем своим видом указывая на то, что это не-воз-мож-но. — У вас любовь? — Наивный и невинный — вот каким он казался ей сейчас. А глаза... как будто мальчишка лет восьми-десяти, чья мечта вдруг взяла и исполнилась, как по легкому взмаху волшебной палочки: яркий блеск, загоревшаяся в свете фонарей апельсиновая радужка и лишние морщинки в уголках. — Да! ЛЮБОВЬ!!! — изо всех сил кричал Олд, едва находя в себе силы дышать. Он буквально рвал и метал, мучил бедный атласный ковер в мечтах убрать вонючую ногу злодея от кадыка, ибо задохнется, не иначе. — Так чего же вы, два идиота, мне сразу не сказали? Так бы и состарились... — То есть? — Да вы чего, серьезно сейчас? — Ее удивлению не было предела, так как лицо Криса выражало то, что практически невозможно подделать, такая теплая, беззаботная и совершенно искренняя эмоция, выраженная дрогнувшей улыбкой на его губах и ослепительным блеском в глазах — радость. Трудно поверить, что он так легко купился на сей жалкий обман, но... зато теперь они с Олдом могли спокойно прогуляться по городу, по мосту, по обочине, где угодно — единственная заслуга их очередного вранья.

***

Все меняется вокруг, но а им бы все сидеть здесь, на ветру, под дождем и снегом: здесь приятнее мечтать, говорить с ним ни о чем, здесь как-то легче, здесь кажется, что расстояние от пошатнувшихся небес до созерцающих в бесконечности космоса звезд намного ближе — так все видела она. А он считал сей мистраль бессмысленным и мало значимым: просто уличный воздух, ничего более. — Отлично сработала шуточка, да? — Это твоя стихия — травить какие-то дикие и безумные шутки... ...Заученные им уже наизусть. Ведь это уже стало его привычкой: впиваться усталым взглядом в монитор и писать ей всякие глупости. Душа трепещет и плачет от того, что творится в его сердце, но он сам себе твердит, что все будет иначе... А кто бы твердил это ему? — Ты что-то чересчур бледный, Олд, — безграничная доброта и заботливость была едва слышна ему, точнее, он и не пытался ее услышать, но в голову въелся гадкий звон последнего слога. — Естественно! Мне же потом придется убирать кухню, туалет и свою комнату! Я уже заранее боюсь, ха-ха! — А ты не такой уж и смелый, ха-ха! — Нет, я смелый, безумно, я ж мачо мэн! — скривил он вновь гримасу крутого парня и устремил глаза в небо, одной рукой указав на солнце, он встал в воинственную позу а-ля супергерой. — Ух, мачо мэн, посмотрим, как ты запоешь, если я позову тебя разгребать свой бардак в комнате, хех, — как только она сказала это, как только провела своими оледеневшими красными пальцами по шелковистым волосам, как только обратила на Олда на капельку больше внимания, в кармане пикнул телефон — это пришло ей сообщение, но она сама сомневалась в том, что знает, кто адресат. — Так нечестно! Ты меня перехитрила, лисонька! — Он уже было собрался заигрывать с ней глазами, голосом, поведением, но вдруг заметил, насколько сильно она увлечена чтением, и присмотрелся, не поняв: на заставке стоит фото с каким-то фальшиво добрым брюнетом, а в тексте он обнаружил ему понятные, но в то же время немного неясные слова. И он тотчас решил: — А что... Если заберу? — А затем отвлек звоном ключей и шепотом сладким на ушко и отобрал. — Эй, отдай мне телефон! Э-эй! — Ой, не прыгай, все равно не достанешь, — сказал он повторно и, когда в очередной попытке забрать свой дорогой телефон она прыгнула, приобнял ее за талию и притянул к себе. Нуль внимания. Она снова ярится и тянется к своей цели, будто бы его не замечая. А ведь он так хотел. Подняв строгий взор на экран и прочитав пару слов, он наконец-таки понял, кем являлся тот фальшиво добрый брюнет на заставке и с хмурым настроем продолжил читать: «Эй, котеночек, прости меня за все, что было ранее, я не собираюсь больше так нагло с тобой поступать. Я все еще надеюсь, что остаюсь мужчиной, которого ты любишь.» Каково же было ему, когда он дочитал все до конца: больно, противно, боязно. Вся ситуация казалась ему чем-то вроде падения. Падения с крыши высокого многоэтажного дома. — Пойдем? — спокойно молвил он и пошел впереди нее. — Эй, Олд, что с тобой творится? Ты ведешь себя действительно странно: мало того, что забрал мой телефон, так еще взял и прочитал нечто очень личное — верх эгоизма! Объясни мне: зачем? Я не понимаю! Молчание. Эй, Олд, трудно ли тебе приходится сейчас оборачиваться и улыбаться ей? Ты ведь не можешь делать это от чистого сердца. — Ты не пойми меня неправильно. Просто этот парень, который тебе написал — мой друг. Это заставило меня вспомнить кое о чем (если я и забывал): я вроде бы и сдержал обещание, которое дал однажды ему, но все оказалось куда сложнее, чем я предполагал. — Он натянуто улыбнулся. Как всегда. Улыбался, чтобы не плакать и не морщиться от боли. А потом, когда вдруг едва срывался, вновь натягивал уголки губ — и заново. — Правда? И что же ты не так сделал? — Я скажу, но только это между нами двумя. Никто не должен знать. Тем более, он. — Обещаю, я никому не скажу об этом. — Я просто, вопреки ожиданиям, старался не упустить нить своей мечты, поэтому... Он не видел ее лица, но знал — она улыбнулась, он слышал ее легкий смешок, пронзивший его сердце острым лезвием меча. Он думал, нет, он прекрасно понимал, что сейчас он жалок, но не она: даже несмотря на его слабость и отчуждение в данный момент она все равно не посмеет задеть его упреком ли, словом ли. Ведь таких, как она, много, и в то же время она такая одна. И он не посмеет отрицать, что за время общения с ней он кое-чему научился... — Я не знаю, правильно ли ты поступил, но зато теперь, наверное, твоя мечта сбылась, ведь так? — моральными принципами не отличаясь, она, гулкий шепот свой в песню вливая, процедила вопрос ему колыбельной, ласкающей слух ему, заставляющей лелеять. Неверно. Неверно ласкающей слух ему. Неверно заставляющий лелеять. Неверный голос, неверно похожий на колыбель. Наверное, он устал от всех стереотипов о том, что если попытался не упустить нить — значит, все сошлось, как нельзя лучше, идеально, если приложил все усилия для дела — значит, сквозь усердный труд ты прошел дорогу к счастью, если чем-то пожертвовал в момент осознания — значит, все к тебе вернется. Это было то самое «если», которое так и не встретилось с тем самым «значит». Может ли быть, что это самое «если» столкнулось с другим «значит»? — Нет, моя мечта так и не сбылась. Да чего уж там! А я и не заслужил, но иногда мне кажется, что в сравнение с ним я все равно лучше. — За хитрым прищуром он ловко спрятал грусть, а потом едко усмехнулся. — И мне действительно стыдно за то, что сейчас ты видишь во мне только слабость... — Не только слабость, я вижу и другие твои черты. А сейчас не стыдно ли тебе, лжегерой, рассказывать о своей проблеме, ожидая поддержки, когда в прошлый раз ты не смог спасти меня? Смех его выходит каким-то сухим, крикливым и совершенно безнадежным. Ведь он не ожидал тогда. А сегодня из раза в раз, снова и снова он сдавался ей, не в силах справиться с душащей хваткой в горле. Он стоял на коленях и смиренно опускал голову с застывшей в горле мольбой, а затем, стирая с лица пот, будто бы неохотно взял ее за руку и попросил: — Могу ли я попросить тебя об одной эгоистичной вещи? Безумие заточило его и исказило его счастливый светлый мир, пустив корни черноты в его голове. Темень наступила с таким же успехом, как однажды тишина. И вновь прах к праху, и вновь пепел к пеплу, и вновь они в глаза друг другу смотрят и понимают, что это они. — И о какой же? — несвойственно дрожащим голосом спросила она, а он, глотнув комок в горле, ответил ей, сухо и сипло: — А ты точно сможешь выполнить ее? — Все зависит от того, насколько эгоистична она будет. — Пожалуйста, сейчас скажи, что я все правильно делаю, — он усмехается, — скажи, что у меня все получится, — опять натянуто улыбается и морщит нос, — скажи, что все будет хорошо... — Он знает, что не заслужил. В ответ на его просьбу ты просто опустилась на колени рядом с ним и робко обняла, опустив голову на плечо. В тот день, в ту самую секунду ты и не смела предполагать, что он видел только тебя. Только тебя одну. А время для него, кажется, зависло. А он... Не выдержал. Она улыбалась тогда. Ты, кажется, тоже улыбнулся. А теперь, пожалуйста, пообещай ей. Пожалуйста, не з-а-б-ы-в-а-й, что это она тебя спасла, а не ты ее. Пожалуйста, не з-а-б-ы-в-а-й, что ты не был героем, когда был ей нужен. Пожалуйста, не з-а-б-ы-в-а-й. И не пытайся наказать себя высшей мерой отчаяния для того, чтоб из памяти этот вечер изъять, потому что... ...Пусть даже душа трепещет и плачет от того, что творится в уме, но она твердит, что все будет иначе... А кто бы твердил это ей? Ты обнимаешь ее в ответ, крепко-крепко, невольно проводишь губами по ее оледеневшей щеке и представляешь, что будто ничего не случилось, а вы вновь незнакомцы, но в глубине души понимаешь, что она — девушка, которая спасла своего героя, вот только герой не спас ее. Омерзительно. Почему? Потому что этим самым героем был ты. Она смеется, безмятежно, ярко, искренно. Как всегда. Улыбается от чистого сердца. Посмотрев на нее, когда вспышки лучей солнца осветили дорогу, на которой они стояли, держась за руки, он и вправду не мог сдержаться, чтобы не сказать кое-что, ведь она была такой беззащитной и наивной в тот момент. А он ждет своей смелости и, вопреки любым ожиданиям, поет бессовестно нежным голосом ей на ухо несколько слов: — Почему с каждым днем я влюбляюсь в тебя все больше? Его действительно достало вновь и вновь влюбляться в нее. И так странно становится от того, что даже домой они шли, держась за руки, лишь по его вине, хотя он сам, наверное, и не догадывался. Просто он не мог отпустить. Для него это — падение, а он боится высоты (и, как мы помним, он падает уж слишком часто, но даже если просто близок к падению, ему это тоже, знаете ли, не отрадно). Эй, Олд, пожалуйста, не з-а-б-ы-в-а-й, что, идя по этой длинной дороге, вы держались за руки. Пожалуйста, не з-а-б-ы-в-а-й, что это была Ее рука. Пожалуйста, не з-а-б-ы-в-а-й. — Когда ты уже отпустишь мою руку? Да и вообще, зачем ты сжимаешь ее так крепко? Ах, не отворачивай голову! Ты ведь обратно повернешься — и заново. Так зачем же сейчас начинать этот жалкий круговорот? — А тебе что-то не нравится? Лично меня все устраивает! И знаешь... — Что? Он так хочет всегда быть рядом с ней, а она… а она проскальзывает у него между пальцев, словно вода, когда он вновь попытается взять ее за руку. Именно сейчас. Именно в эту секунду. Именно в тот момент, когда он хочет отблагодарить ее от всего сердца, она в неведомом испуге, в некотором недоумении пятится назад. А он стоит. Стоит, как будто на обрыве скалы и, кажется, вот-вот сорвется и упадет, но перед тем, как ринуться вниз, к волнам, произносит одно лишь: — Спасибо тебе. — Не за что. И вновь их настигло неловкое молчание. Самая противная тишина — где много людей молчат. И трудно поверить, что это Ты нарушаешь молчание, что ты не уносишься вместе с ним в танце, уничтожаешь его, лишь бы оно не заточило тебя во тьму, ведь, как мы знаем, оно обнимает искуснее всех на свете, от его нежных, но бесстрастных поцелуев некуда не деться: — Слушай, а если бы я предложил тебе встречаться, ты бы согласилась? — это прозвучало несколько робко, местами жалобно, так, будто он боялся услышать негативный или отрицательный ответ, но вскоре он услышал... — Да. ...И замолчал, навеки прицепив к ней удивленный взгляд. Не выдержала. Он улыбался. И ты, кажется, тоже улыбнулась. Пожалуйста, не з-а-б-ы-в-а-й.

***

— Нагулялся? — спросил его долговязый сожитель и осторожно зажег лампочку, рассеяв темноту в привычно захламленной прихожей. Сразу видно, что уборка конкретно вымотала его: мешки под глазами, дрожащие морщинки в уголках ее сияющих глаз, побелевшая кожа, а в целом он напоминал выжатый лимон. — Да... — довольно пронес Олд. — Это заметно. — А? — На твоих губах, щеках... эм-м... по всему лицу остатки розовой помады. Скажи еще, что не целовались. Олд принялся рассматривать свое отражение в зеркале: действительно на щеках и губах остались следы ее поцелуев, даже немного на лбу — ему придется все это отмывать. Потер лоб и понял, что тут без губки не обойтись и нужно добавить побольше моющего средства. В любом случае, он оставался невозмутим и по-настоящему счастлив: все-таки не каждый день он отмывает следы от поцелуев. — А-ха-ха, не целовались! — ответил он саркастично и как-то не вовремя облизнулся. — Ага, так я тебе и поверил! Теплая струя воды скользнула по его щекам, а руки тем временем тщательно намывали кожу. Хитрым лисьим прищуром он посмотрел на пальцы — розовые, перепачканы Ее помадой. Вот черт! Кажется, на это уйдет больше минуты. — Эй, Олд, когда все смоешь, пройди в свою комнату — там тебя ожидает сюрприз. Но для начала смой все хорошенько. — Сюрприз? Какой еще сюрприз? Недоумение. Что еще за сюрприз такой? Так и не смыв до конца помаду на руках и губах, он с любопытством прошел в свою комнату, где под ослепительным светом лампы на кровати лежал его старый добрый лучший друг, опьяненный ароматом вина. — Ты?