Герой Онлайн

— Ты? — капризно ворчал Олд себе под нос и при удобном случае сразу отвернулся, лишь бы не сталкиваться с медовыми глазами друга снова и снова. Он не давал и шанса разгадать себя. — О-о-олд, мне надо с тобой поговорить... — проносит он свою колыбель и, словно замирая, проглатывает в горле вставший мольбой ком. Он было хотел повторить Ее имя, как вдруг Олд ему помешал: — О ней? Он ведь об этом знает. И знает, что за кратким ответом последует рассказ о переписке и сообщении, на которое, он надеялся, она не ответила. Не мог же он знать наверняка. — О ней. — Опять? — Раздраженный и озлобленный — таким он выглядел сейчас, а глаза — словно два разгоревшихся поодаль костра, разведены они были тремя сотнями ничтожных воспоминаний о тех днях, когда... — Эй, ты же обещал мне, что сделаешь все без моей помощи! — тон стал более расслабленным и нежным, тихим, но не без ноток беспокойства и ярости — без этих эмоций он не видел общения со своим другом-недоразумением. — Тем более, спонсировать тебя я не собираюсь. — Ты эгоист и лицемер, — сказал брюнет недовольно и грубо в ответ, оскверненный словами Олда и удрученный мелькающей перед глазами перепиской, словно вновь и вновь появляющейся из глубин памяти, чтобы уничтожить его и его надежду. Вот и все: пепел к пеплу, прах к праху, а он... а он доверялся кому угодно, потому что устал быть сам по себе. Как примитивно. Одиночество сжигало его дотла. — Я не об этом просить тебя пришел! Я написал ей сегодня вечером о том, что хочу начать все сначала, но она... — Проигнорировала? — всплеснув радостными эмоциями на дрогнувшей улыбке в губах, с верой задал свой нелепый вопрос Олд, глубоко внутри, в сердце, надеясь, что это действительно так, что реальность оправдает все ожидания, но, к сожалению... — Нет. Она сказала, что в моих с ней отношениях так долго не было света, что она чувствовала себя одинокой даже тогда, когда я держал ее за руку. Ведь все, что было в нем с их первой встрече впредь до последней — темнота и совершенная нежность, превратившаяся в совершенное зло, он стал холодным и скользким, как и все окружающие его люди, но это не значит, что он плохой, нет, и это не значит, что Олд не такой же. — Возможно ли так, что вам действительно не надо быть вместе, а тебе следует завести другую, а? — Олд, не мели чепуху, она любит меня, — это прозвучало слишком утвердительно и громко, поэтому никто и не смел предположить, что он был не уверен. Не уверен. Он и вправду был не уверен. Но об никто никто никогда не узнает. Никто?.. По крайней мере, Олд поверил в его искусную ложь. Он хотел пожелать спокойной ночи и разложить матрац, чтобы лечь спать, но продолжал мысленно напоминать себе, что его уже достала вся эта ситуация, продолжал выслушивать сиплые вдохи, неровное дыхание, продолжал говорить ему правду, как будто со зла: — В том и дело: вместо того, чтобы повторять о ее безмерной любви к тебе, почему бы просто для начала самому не полюбить ее? — Сейчас он просто захотел быть услышанным, но сделал это слишком громко и злобно, говорил то, о чем его друг так боялся вспоминать, а в сердце вместо цветущей сирени вновь появилась ссадина. Ведь, кто бы что не говорил, а сладкая ложь лучше горькой правды и, тем более, осознания этой действительности. Но Олд не желал останавливаться, едва начав, решил вновь ранить из без того растерзанную душу: — Своими выходками и предположениями ты рушишь то, что нельзя подделать. Всегда: сегодня, завтра, послезавтра, послепослезавтра, и вчера ты тоже был таким. Да и вообще, ты уверен, что она любит тебя? Я повторяюсь: не уверен. Именно поэтому сейчас он такой мрачный и тихий. Только он в отличие от некоторых не старается показаться счастливым, когда взаправду очень сложно сдерживать накопившиеся эмоции. — Олд, ты ошибаешься, я действительно очень сильно люблю ее, больше всего на свете. — На запотевшем от своего непостоянного дыхания стекле он дрожащим пальцем вывел лебедя и посмотрел сквозь его очертания, неровные линии на улицу: там больше не было солнца, слепящего его, темень, глубокая-глубокая тишина — это было словно олицетворение его души в данный момент. Он пытался представить, как бы сложилась вся ситуация, если бы он не поступил так с ней: наверное, так, словно стоишь на вершине горы вместе с ней за руку, даже лучше — видишь весь мир перед собой. А ведь Олду так и хочется назвать его тряпкой, потому что даже он пусть вчера и не смог не ощущать своей вины, показал всю свою немощность, но тогда она улыбалась ему, и он, кажется, тоже улыбнулся. Но его друг не такой: не улыбнется. Все, что брюнет сделал, так это положил голову на плечо и, не раз встрепенувшись не то из-за холода, не то из-за проблемы, сжигающей его позитивные мысли, не то из-за слабости в своем лице, сказал только несколько слов чужим для себя голосом: — Возможно, скажи я ей об этом раньше, мы были бы счастливы.

***

Просторная комната, освещенная яркими лучами солнца и мерцающей улыбкой на ее губах, жужжащий в углу вентилятор, то и дело утоляющий жажду прохладной воды, и две разноцветные трубочки в пластмассовом стакане. Она с усталым видом сидела на диване, а он, обнимая ее за талию, томно вздыхал всякий раз, как она пыталась взять в руки свой неустанно звенящий телефон. В этом мгновении были только они, никто не мог прервать их. Никто. Никто?.. Он неохотно поднял голову и посмотрел в ее уставшие глаза — красные. Интересно, в чем же причина? — Эй, у тебя глаза красные. Ты плакала? — несмело предположил он, как вдруг услышал легкий смешок, а затем сам рассмеялся, якобы, за компанию, но все равно в голове его мелькали глупые и сверхъестественные догадки по этому поводу. Глупец. — Нет, с тобой болтала всю ночь напролет. Выжата, как лимон. — Конечно, без сомнений, она не лгала, потому что даже ее мама могла сказать ей, что из-за телефона, переписок, постоянного отсутствия, нежелания разговаривать с близкими складывалось впечатление, что ее не было всю ночь, если не неделю, месяц — или сколько они там знакомы? И звучало это странно: вроде здесь, но в то же время так далеко. Для него ее слова казались лекарством, анти-стрессом, ведь в памяти то и дело рассыпались картины вчерашних встреч и разговоров. Ах, лучше бы эти кадры разбились вдребезги, как птицы о скалы. Так хотелось взять и этот день изъять: тогда бы, наверное, не пришлось подозревать и слагать новые и новые догадки по поводу сообщений. — Серьезно? Прости, а-ха-ха! — но сейчас он посмеется в ответ и закроет на все глаза. Как всегда: смеется, чтобы скрыть, улыбается, чтобы никто не заподозрил. Она ведь никогда не узнает. Никогда. Никогда?.. Ну, а сейчас, в очередной раз не раскусив его, она соблазнительно облизнулась и сиплым, местами неуверенным голосом отметила: — Эй, ты знаешь на днях тут новость одну услышала, — запрятала непослушную прядь волос за ухо, — Лили сказала, что скоро в кино будет фильм, снятый по моей любимой книге и... — Тогда давай сходим. Когда он там начинается? Его не пришлось уговаривать, он решил сам все устроить — это была одна из тех черт, которая безумно привлекала ее, сильно-сильно нравилась. Однако, он ее еще многим порадует, обязательно сильнее влюбит в себя — для этого у него есть все нужные качества. Хитрец. Но ей это нравится и, конечно, ей нравишься ты. — На следующей неделе во вторник. — Го? — А-ха-ха, хорошо-о-о. Молчание. Он обнял ее крепче, желая навеки так зависнуть, а она тем временем робко поглаживала его рыжие растрепанные волосы с довольной ухмылкой. Когда он болезненно сморщился из-за резкого потока ветра, поднял глаза, чтобы посмотреть на нее, его принцессу, то заприметил чуть дрожащие матовые губы, так и напрашивающиеся на повторный страстный, пылкий, возможно, даже немного пошлый поцелуй. Сквозь силу и отчуждение он поднялся, вдохнул поглубже запах ее духов — цитрусовые, ее любимые. И так странно облизнулся в предвкушении. Возможно, это было действительно глупо и весьма эфемерно, но, посмотрев в ее пустые грустные глаза, он не посмел поцеловать, призадумался и несмело спросил несвойственно дрожащим в ожидании голосом, глубоким, чувственным: — Слушай, вчера пусть ты и согласилась встречаться со мной, но ты ни разу не сказала, что любишь меня. Ты... любишь меня? Смущенный взгляд отвела ты в сторону, как будто стесняясь сказать, что действительно любишь его, но ему это — не помеха: он вновь спустился по шее и прислонился левым ухом к груди, где сердце отбивало рокочущий ритм, точно барабан, и он понял, что чувства взаимны, довольно замолчал. — Любишь, — сладко пропев, он обнял ее еще крепче. — Так тихо? Эй, ты вообще-то должен радостно кричать! Чего так скромно? «О-о-о, она любит меня»!!! — Значит, тебе тихо? А если в ухо закричу? — Он привстал и прислонился губами к ее уху, да так, что она даже слышала, как они растянулись в злорадной ухмылке. Вот-вот мог сорваться и закричать во весь голос, но все-таки решил пока что помучить больно доверчивую глупую девчонку. — А-ха-ха, не надо, О-о-олд! И пусть этот день не продлится вечность, не продлится и сотню лет, по крайней мере, в эти мгновения они были вместе.

***

Кинотеатр. Полный народу зал и пропитанные запахом напитков и попкорна места, где в середине, примерно на четвертом ряду, сидят двое и внимательно смотрят начало фильма чуть с задумчивым и странным видом: там вальяжный парень идет по окровавленной тропе с невозмутимым взглядом, а его идеальные движения сопровождает таинственная мелодия. Все молчат. Куда не посмотри — люди с интересом наблюдают за происходящим. Ему это не нравится. Нарушая тишину, Олд словно назло раздраженно шепчет и снова ехидно улыбается то ли себе любимому, то ли тому, что раздобыл так много, казалось бы, ненужной и недостоверной информации: — Я тут прочитал спойлеры к фильму... — Ох, нет, — звучит это более жалобно, чем злобно, ведь она-то прекрасно понимает, какой хаос сейчас начнется, оттого ей становится больно и страшно. — Там, короче, после того, как этот гомик войдет, на него накинется сексуальный брюнет с голым прессом, а потом окажется, что он оборотень... — В течение нескольких минут он без какого-либо интереса травил свои неуместные шутки и повторял о том, как развернется сюжет через минуту-три, какие возможны киноляпы и несостыковки с книгой. Исчадие Ада. И даже, когда ему все шикали, он все равно продолжал спойлерить о глупом и бессмысленном, напрочь не слушая все предупреждение рядом сидящей девушки в очках и кряканья мальчиков-подростков на соседнем ряду. Нет, конечно же, его это ни капельки не беспокоило, чего не скажешь об остальных, даже о Венди: она, пожалуй, бесилась больше всех. — Убью! — гаркнула она и вывернула на своего любимого оставшуюся добрую половину сладкого попкорна, который из-за своей врожденной сладости и липкости прицепился к рыжим волосам. А ведь она и не подозревала, что вместо ожидаемых извинений услышит беззаботный звонкий смех: — А-ха-ха-ха-ха! Щекотно! Но несмотря на то, что большую часть фильма она упустила во время разборок, а лица актеров, исполняющих главные роли, не запомнились ей, она была искренне рада их походу в кино: ей становилось радостно баловаться вместе с ним, говорить ни о чем и забывать о житейских хлопотах, хохоча из-за всякой чепухи. Спасибо, Олд. Спасибо.

***

— Это все ты виноват, спойлермэн, — притворяясь обиженной мадам, дуя щеки, жаловалась Венди, когда они возвращались домой после муторных посиделок в кинотеатре. — Сама опрокинула на меня попкорн, а теперь еще и жалуешься! — Если бы ты не начал спойлерить, я бы не вывернула! — Ладно, это я уже понял, но попкорн, — он нервно глотнул и положил руку на сердце, буквально рвущееся от боли, — жалко. — Ух, не плачь, спойлермэн. — Она с иронией похлопала огорченного, павшего духом бедняжку по дрожащему плечу, за компанию поминая попкорн, за который они отдали немало, но, к сожалению, так и не попробовали. Как так-то?! Абсурд! — Я тебе новый куплю. Когда-нибудь никогда, хе-хе. Ах, не отворачивай голову! К счастью его или ее, она не отвернула голову в тот момент и не увидела среди восторженной толпы народу одну хмурую, но совершенно красивую девушку в строгом трико, а из-за ее пронзительно грустного взгляда, казалось, рушился весь солнечный свет. Волнистые черные волосы и пожелтевшие в лучах салатовые глаза — ведь это действительно заостряло внимание окружающих, в особенности мужчин, в особенности Его, и не потому, что она была настолько прекрасна, и не потому, что умопомрачительно печальна, нет, вся его тревога проснулась в момент осознания, в момент, когда он вспомнил Ее. Упершись в плечо Венди, он с опаской посмотрел на девушку еще раз. Как только протрезвел, завороженный красотой и нечестной недоброжелательностью, он было хотел увернуться, но поздно — она его заприметила и приветливо махнула левой рукой. Завидев нынче незнакомую фигуру, Венди, чуть-чуть удивляясь, спросила: — Кто это? — это прозвучало гораздо более строго, чем она себе представила, а всему виною был ее рыжеволосый встревоженный парень, что буквально утруждал себя помахать знакомой хотя бы для приличия, хотя бы по старой дружбе. — Да никто! Дура какая-то, не видишь?! Наверное, все, что видела Венди сейчас, называлось чем-то вроде «боязнь того, что кто-то узнает тайны»: голос дрожал ровно столько же, сколько и колени, и взгляд — фальшиво довольный и радостный — из-за всех деталей складывалось такое странное предположение... Хм, а может ли быть, что?.. Не успела она придумать оправдание глупому поведению, как вдруг Олд схватил ее за руку и незамедлительно повел в сторону пустующего кафе. Пора бы это остановить: — Эй, что ты делаешь? Пусти, — раздосадовано пискнула она и тщетными попытками попыталась сдвинуть Олда на развилку, лишь бы выполнимые миссии превратить в несбыточные мечты, стереть в пух и прах. Но Олд стоял на своем, ни в какую не подчиняясь. — Ты пойми: я не хочу разговаривать с ней, я хочу скрыться в тумане! Спаси! — И как бы прискорбно это не звучало, но сейчас он был кем-то вроде беспомощного бездомного щеночка, которого опять гладили против шерсти. Опять. А ведь он так хотел. — Почему ты не хочешь разговаривать с ней?! Объясни-и-и! — Потому, что... потому, что... автобус пропустим — вот почему! Го реще! Шевели колбасками!

***

Как оказалось, на автобус они не опаздывали, и это было неудивительно, ведь Олд мог придумать что угодно и как угодно, лишь бы не сталкиваться с той девушкой-тучей, не без причин. А сейчас они тихо и мирно добирались домой, скользя по неровной дороге, молчали, не смели слова друг другу сказать, потому что за вечер устали. Они стояли, держась за поручень: он листал ленту в «Вконтакте», а она просто смотрела на запотевшие щеки вагонных окон и удрученно вздыхала. Не прерывая. Как долго они ехали, не прерывая молчания? Никто из них двоих, конечно, не считал: может быть, прошло несколько минут, может быть, полчаса, может быть, даже час. Никто из них двоих не мог даже знать наверняка, заговорят ли они по истечению оставшейся трети дня. Никто из них двоих. Никто. Никто?.. По крайней мере, Он точно не собирался сейчас начинать разговор, потому что... «Эй, Олд, Флер сказала мне, что видела тебя и Венди сегодня...» Вот опять. Нельзя же, чтобы никто не узнал. Он вроде с иронией и с забавой начал отвечать ему, как будто ничего не случилось, как будто он ничего и не знает, как будто он не был вовлечен во всю эту историю: «Пфф, неужели ты ей веришь?» Это глупо. Ведь если выбирать, кому верить — Флер или Олду — любой из тех, кто хорошо знаком с обоими, выберет Флер, но уж точно не его: в последнее время он больно часто лгал. Наверное, поэтому Олд и не удивился резкому наплыву негатива и обвинений со стороны некогда лучшего друга. Иногда ему приходилось мерзко от одного своего вида: ничтожный, лживый и по-настоящему слабый... «Да.» «Ололололол, ты действительно веришь ей?! Все, ребят, сдаем деньги на лечение!» «Возможно, я бы не поверил ей, но вместе с тем сообщением она прислала это. И я немедленно расскажу Венди обо всем. Эй, твоя душа спокойна теперь?» И с последним сообщением он прислал одно лишь подтверждающее фото. «Я знаю про программу.»