Учеба по обмену

Дану отчаянно не хватало близости Тайлера. То есть они, как раньше, валялись по вечерам на кровати и Тай лениво играл его волосами, глядя, как красные пряди скользят между пальцев. Иногда они засыпали вместе, и Тай, проснувшись среди ночи от дурного сна, чертил узоры на горячей, даже через футболку, спине Джоша — раздеваться, ложась в постель, они так и не решались. Изредка, улучив момент, когда никого не было дома, они целовались — исступленно, до бешеного стука сердца, до звона в ушах. И все же Дану отчаянно не хватало близости. Он хотел чувствовать прикосновения Тайлера кожей — от одной мысли об интимности этого касания мурашки бежали у него по рукам. Он хотел быть с ним рядом так часто, как это возможно, не таясь от чужих взглядов. Кажется, он согласился бы стать человеком-невидимкой, если бы это помогло ему трогать Тая в любой момент, когда они были вдвоем. А Тай, казалось, не подозревал о терзаниях Дана. Он отдавался ему — так полно, как мог, впуская его в свою душу, устремляя на него взгляд горячих глаз, в которых Дан растворялся, забывая обо всем, и он же отдалялся, ускользая, останавливаясь тогда, когда сам Джош, охваченный пылом, не мог этого сделать. Таю не требовалось даже говорить что-то. Он просто смотрел на Дана и клал свою ладонь поверх его руки и Дан, выдыхая, замирал с тихим стоном. Сколько бы поцелуев он ни срывал с губ Тайлера, ему все было мало, ему хотелось еще, еще, ЕЩЕ — ласково прикусывать шею, медленно спускаясь дорожкой вдоль яремной вены, касаться языком косточек ключиц, выцеловывать межключичную ямку — пока Тай не начнет тихо стонать, а места поцелуев — пылать. Ему хотелось спуститься поцелуями ниже, но Тай просто смотрел, и… Дан, покорный, замирал, уткнувшись головой в его колени. Тайлер излишне (по мнению Дана) и недостаточно (по мнению самого Джозефа) заботился о приличиях. Они не оставались наедине, пока младшие дети семьи не легли спать, а если Тай и Джош работали над очередным заданием не в гостиной, а в «курятнике» или «ангаре» (Тай долго изощрялся в придумывании названия для комнаты Джоша, пока не остановился на этом варианте), Тайлер всегда оставлял дверь открытой. Последнее неимоверно бесило Джоша. Он, привыкший держать спину защищенной, вставал и закрывал дверь, после чего Тайлер, так же молча отворял ее. После того, как Дан, не выдержав, буркнул, что не может сидеть у всех на виду, Тай велел ему забраться на кровать, а сам устроился на полу у его ног, и в этот момент Джош еще сильнее захотел, чтобы дверь отгораживала их от остальных обитателей дома, но Джозеф был непреклонен. Когда стенания Дана становились очень уж громкими, а глаза — слишком голодными, Тайлер как бы невзначай вспоминал, что им еще задали, и давал тому очередной кусок работы. Тайлер просил Дана делиться с ним своими мыслями, и тот — сначала нехотя, а потом все больше входя во вкус — рассказывал Джозефу, что увидел между строк, и Тай слушал его с таким выражением лица, с каким майар внимали музыке сфер до Великого разлада. Дан смущался, но ему льстило это внимание. Впрочем, Тайлер смущался еще сильнее, когда Джош просил спеть ему — просто так, между делом, в те минуты, когда Джозеф все равно поет. Он ведь уже поет, так пусть делает это чуть громче, окей? Джозеф умолял, но Дан умел быть настойчивым и в редкие минуты Тай уступал, выводя незнакомую, им самим придуманную мелодию, так, что у Джоша слезы наворачивались на глаза. Он тихо дышал, стараясь не выдать своего волнения, но Тай замечал его слезы и сцеловывал их. В эти минуты сердце Дана наполнялось нежностью, выразить которую иначе, чем прикосновением, он не умел. И он к а с а л с я Тайлера — едва-едва, но тому казалось, что он попадает в центр огненного кольца. Они не говорили, что любят друг друга, но и Тай, и Джош старались, чтобы тот, кого они считали самым-самым, ни на минуту не забывал об этом. Открывшись друг другу ночью, они медленно, осторожно, крадучись — сближались, обрастая новыми привычками постепенно, вводя их в обиход как шутку. Вот Джош кормит Тайлера с руки под звонкий смех Абигайл и Джордана, невозмутимо поясняя, что это единственный способ заставить Тая нормально поесть — не пихать же ему ложку, верно? Он все-таки большой мальчик. Вот Тайлер вытирает с лица Дана молочную пену от латте и качает головой, тщательно скрывая ехидство, а тот еле сдерживается, чтобы не тереться о его руку щекой. Вот они возвращаются из кино, попадают под первый снег, ловят его на язык и целуются, не сдержавшись, в тени деревьев, упорно сохраняющих замерзшие листья. И это так невероятно, что, казалось, они забывают о том, что остановились на улице, потому что есть только звездное небо над головой и невыносимо сладкая любовь в их сердцах. Они становятся ближе, все ближе, и, не задумываясь, меняются одеждой — друзья только хмыкают, но ничего не говорят, а Брендон, язвительно поинтересовавшийся, считать ли это ролевой игрой и предвестником каминга, отхватил в табло от Росса, тихо сказавшего, чтобы он не лез к Дану, который впервые за много недель выглядел беспричинно счастливым. Тайлер чувствовал себя неожиданно счастливым и лишь улыбался, слушая рассказы Тами, разрывающейся между тремя кавалерами. Ему не надо было никого выбирать. Тот, кого он считал своим счастьем, все чаще приходил к нему вечерами, заворачивая прямо из ванной, обдавая Тайлера брызгами капелек с мокрых волос. Дан расстилал на кровати полотенце, падал сверху и болтал с Таем обо всем, пока не засыпал, разморенный теплом комнаты и близостью Тая — той самой, которой отчаянно не хватало. Обычно Тайлер любовался на него, спящего, до тех пор, пока сам не возвращался из душа. Тогда он тормошил Джоша, чтобы тот поднялся, прихватив полотенце, и шел к себе. Каждый раз в такие моменты Дан нервно сглатывал, глядя на замотанного в полотенце Тайлера. Тайлера, похожего на античную статую (отжимания, детка! Джош заставил его однажды и не уставал напоминать, подавая личный пример). Тайлера, чья кожа светилась в сумерках, отражая неяркий свет ночника. Дан уступал Таю его постель и тот сразу ложился, чтобы впитать кожей тепло тела Джоша, остававшееся на простынях. Но однажды, когда Джош, вымотанный репетицией, учебой и физкультурой, которую истово ненавидел, уснул на постели Тайлера особенно крепко, тот не добудился его. Откровенно говоря, он не очень-то и старался. Тряхнув Дана за плечо пару раз, он вздохнул, с трудом вытащил из-под него полотенце, швырнув его на пол, бросил туда же свое и лег рядом, радуясь, что завтра суббота и не надо идти в школу. Радуясь, что их вряд ли придут будить, а если кто из родных и заглянет к Дану, то будет настолько тактичным, что не станет искать того в комнате Тая. Тайлер старался лежать, не касаясь Джоша, кажущегося ему раскаленным — таким, что не нужно было одеяла — и все же кутался в него, чтобы этой тонкой, ничего не значащей преградой отделить себя от манящего тела. Отделить от губ с крошечной ранкой в уголке рта — она появилась недавно, когда они слишком увлеклись, стремясь урвать максимум возможного за те пять минут, что были в их распоряжении. Отделить от жестких и сильных рук. Отделить от идеальных изгибов — ребер, перетекающих в талию и оттуда к бедрам, стараясь не представлять, как эти изгибы будут прекрасны в пять утра, когда их беззастенчиво приласкает рассвет. Он задыхался, сжигаемый изнутри жаром безумного желания, и глубоко дышал, пытаясь успокоиться, не решаясь даже взглянуть на спящего Дана, не решаясь нарушить сон этой идеальной красоты легчайшим поцелуем — потому что знал, что не сможет удовольствоваться одним. А Дан спал и видел самые прекрасные в своей жизни сны — будто они с Таем стоят на крыльце дома, надежно укрытые козырьком, и смотрят на дождь. Тай протягивает руку и ловит бьющие капли, пытаясь рассказать Джошу, что дождь, он такой… такой… и никак не может подобрать слово, а Дан смеется и не то спрашивает, не то утверждает: «живой» — и они оба смеются. И Дан ворочается во сне, и натыкаясь на гладкое, будто алебастровое плечо, еле касается его губами, думая о том, что это сон, еще один дивный сон, и тянется выше, и находит любимые губы, и в этот момент сон разбивается вдребезги. Он пьет стон сдавшегося Тайлера, обнимает его — так нежно, так крепко, не собираясь отпускать до утра. И сердце Тая трепещет, и неровно бьется, и он смущается, не зная, что делать. Джош тихо шепчет, целуя мочку уха: «пожалуйста, позволь мне. Я остановлюсь, когда захочешь», и Тай кивает, разрешая себе отдаться страсти. Губы — невесомые, жаркие губы Дана порхают по его телу, зубы осторожно прихватывают кожу — там, где не увидит никто, кроме него, язык оставляет влажные следы — от ямки на горле по ребрам — все ниже, ниже, ниже, соскальзывая в чашу живота. Горячее дыхание Джоша заставляет кожу Тая покрыться мурашками, и он стонет в предвкушении, готовый взорваться — еще немного поцелуев, еще чуть-чуть, ну же, ну… Но Дан не хочет торопиться. Он подталкивает Тая, чтобы тот лег на бок, и вновь продолжает свою сладкую пытку, выцеловывая каждый позвонок — от затылка до изгиба спины, трогая языком, осторожно царапая, вгоняя ногти туда, где Таю нравится больше всего, наслаждаясь стонами и вздохами. Джош ласкает губами плечи Тайлера и целует его затылок, он захватывает волосы у корней и слегка тянет, чувствуя, как по телу Тая пробегает сладкая дрожь. И всего этого так много, так ново, так жарко, так сильно для Тая, что тот взрывается в руках Дана, закусив подушку, не то рыча, не то стеная от переполняющих ощущений. Дан, дрожащий, потный, смотрит на измученное любовью лицо Тайлера и сияет. И еще ему снова нужно в душ — потому он встает, подхватывает оба полотенца и отгораживается от мира завесой летящих капель, не поверяя даже Таю секрет — чем еще он занимался в душе в ту ночь. После душа (и кое-чего еще) Джош уходит к себе, обещая никогда не признаваться Таю — был ли это сон или все же явь. Тай не спрашивает. Тай не спрашивает, но говорит себе, что когда они смогут остаться одни в следующий раз, он не будет спать. Но это потом, а пока что над Коламбусом висит ночь, и луна навевает тревожные сны, которым нет хода в дом, внутри которого плещется океан нежности, из которого можно брать ее без конца — и все равно не станет мало. Никогда не станет мало…