Лицом к лицу

Анидаг

Давным-давно, когда мне самой было лет меньше, чем сейчас Рейвен, я случайно подслушала разговор отца и тетушки Акорос. Она говорила, что, возможно, ему пошло бы на пользу, кабы он обратил внимание на какую-нибудь благородную и благовоспитанную даму. ― Все бы хозяйка в доме была, ― сказала тетушка, ― ведь сколько лет уже прошло, неужели так и проживешь остаток жизни один-одинешенек? Отец помолчал, а потом серьезно и, как мне показалось, немного грустно проговорил: ― Нет уж, дорогая тетушка, я ни в коем случае не желаю вновь повторять свои же старые ошибки, и как там говорят? ― наступать на те же грабли. А кроме того, ― добавил он, ― совершенно не хочу лишних проблем. Мне хватает, знаете ли, и тех, что есть. Что до одиночества, то вы не правы: у меня есть вы, есть Анидаг, так что, сами видите, грех жаловаться. И давайте закроем эту тему раз и навсегда. Дальше я не стала слушать, испугавшись, что они могут меня заметить, и ушла. Тогда я, разумеется, мало что поняла. После, по прошествии времени, разобралась. Тетка намекала отцу, что, возможно, пора прервать его слишком уж затянувшееся вдовство, но отец наотрез отказался следовать ее совету. Потом, спустя много лет, когда я была уже совсем взрослой, я сама один раз завела с ним такой же разговор. Вернее, началось с того, что он сам, первый, намекнул мне, что, дескать, время идет, и скоро нам придется с ним расстаться. ― Я никогда с вами не расстанусь, отец! ― я уселась рядом с ним, на подлокотник его кресла, и положила голову к нему на плечо. ― Расстанетесь, моя дорогая, ― рассмеялся отец, ― такова уж жизнь. Выйдете замуж, уедете к супругу. Все будет так, как и должно быть, ― вздохнул он. ― Главное, чтобы у тебя все сложилось благополучно. Мне, во всяком случае, хотелось бы этого. ― Вот еще! ― фыркнула я. ― Глупости! Ни за кого я не выйду. ― Что же, ― улыбнулся отец, ― зачахнете тут совсем одна, как цветок без воды и солнца? Нет, дочь моя, во-первых, кто же хочет такой судьбы для своего ребенка? А во-вторых, да меня же, если бы я и надумал вдруг в помрачении рассудка запереть вас тут, словно в тюрьме, мигом сживут со свету все юные кавалеры, которые так любят оказывать вам знаки внимания и ловят каждый ваш взгляд, когда мы бываем в свете. Разве не так, принцесса? Я смутилась и покраснела, поскольку, конечно же, отец, как всегда, был прав. Мне, безусловно, льстили все знаки внимания, оказываемые молодыми кавалерами. А уж молодой Абаж с недавних пор и вовсе не шел у меня из головы (пусть это и было самой большой моей тайной), особенно после того самого бала, устроенного отцом в честь дня моего рождения. ― Но это же не означает, что я сразу же забуду и брошу вас, дорогой отец! ― произнесла я. ― Кроме того, вы ведь тоже можете устроить свою судьбу. Неужели же найдется женщина, которая откажет вам, если вы окажете ей такую честь? ― Нет, милая моя Анидаг, ― покачал головой отец, ― я уже слишком стар для этого. Кроме того… ― он помолчал некоторое время, словно собирался с духом, а потом заговорил, тихо, но уверенно и сосредоточено. ― Знаете, дочь моя, когда я был таким же юным, как вы сейчас, и женился на вашей матери, то думал, что обрел свое счастье. Но увы, потом оказалось, что… словом, мы с ней были слишком разными. По-разному смотрели на одни и те же вещи, я хочу сказать. И потому нам с ней было очень трудно прийти к взаимопониманию. Наверное, нам просто не стоило спешить, нужно было получше присмотреться друг к другу, а потом, может быть, не знаю, тут была и моя вина. Мне, наверное, следовало тогда сделать шаг ей навстречу, когда она… поняла, что в одном деле была не совсем права, и мы с ней очень сильно поссорились. Но к сожалению, было уже слишком поздно, потому что она… Ну и, словом, с той поры я и решил, что для меня будет лучше, если я не стану повторять сей опыт. ― Вы мне никогда раньше об этом не рассказывали, ― только и могла произнести я, потрясенная этим его, таким откровенным, признанием. Раньше он практически никогда не говорил о моей матери. Я знала о ней лишь то, что, мне изредка рассказывала тетушка Акорос: ее звали Афэ, она принадлежала к старинному и знатному роду, была очень красива; я немного похожа на нее, по словам тети, у меня ее руки, как она выражалась, словно выточенные из мрамора, и губы… Она умерла от горячки, будучи еще совсем молодой, четыре дня спустя после моего рождения. Она успела только лишь взглянуть на меня, свою новорожденную дочь, сказала, что очень любит и попросила назвать меня в честь матери мужа. Потому что она, вывод напрашивался сам собой, очень любила его, своего мужа и, соответственно, моего отца. Для меня она всегда была… легендой, сказкой, которую интересно было послушать перед сном. Но вот о том, какой была их с отцом недолгая семейная жизнь, я не имела ни малейшего понятия. И, честно признаться, к стыду своему, в те времена мало задумывалась об этом. ― Просто, ― вздохнул отец, ― прошло уже столько лет, да и тяжело все это вспоминать. Но знай, что бы ни случилось тогда, теперь я могу сказать только одно ― несмотря ни на что, я ей очень благодарен. Поскольку если бы не она, у меня не было сейчас самого ценного сокровища, смысла всей моей жизни: тебя, моя принцесса, ― произнес он и поцеловал меня в лоб. ― А все остальное… теперь уже не имеет никакого значения, запомни это хорошенько, Анидаг. Спустя годы, когда я сама была матерью, а мой сын стал уже почти подростком, я вспомнила вдруг этот разговор, и именно тогда окончательно поняла, что мой отец, вольно, невольно ли, фактически обрек себя на одиночество не только из-за неудавшейся семейной жизни, ссор и разногласий с матерью. Он сделал это еще и из-за меня, поскольку не хотел сделать мне больно, приведя в дом новую жену. Я спрашивала себя и не один раз, что бы я сделала, если бы это все же произошло, как бы я отреагировала, но… мое воображение (даже сейчас, спустя столько лет) мне отказывало. По крайней мере, в одном уверена твердо: в те мои десять, двенадцать, пятнадцать лет места бы не находила себе от горя. Я не могла смириться, если отца просто не было рядом в течение нескольких часов, что уж говорить о том, если бы он дарил свое внимание кому-то еще. Кайт в этом плане пошел в меня. Да и вообще, мне кажется, это особенность очень многих единственных детей. Во всяком случае, Абаж мне один раз признался, как и его в таком возрасте охватывал временами ужас при мысли о том, что и его отец приведет в дом мачеху. Правда, сейчас я уже не могу сказать доподлинно, хорошо это или нет. Ведь, с другой стороны, хватает примеров счастливых семей, где вдовцы находили счастье во втором, а то и третьем браке, и все их дети были дружны. Но я тогда, много лет тому назад, ни минуты не задумываясь, пошла на ту же жертву, что и мой отец в свое время. Когда мой сын привез в дом Акбулог, я порадовалась за него, хотя поначалу этот его шаг показался мне верхом легкомыслия. Нет, я, как и всякая мать, очень хотела, чтобы мой сын был счастлив, но девушка была такой юной, а у Кайта за плечами уже был один брак и, самое главное, была Рейвен. Ей сравнялось к тому времени четыре года, и она, разумеется, не помнила ни отца, ни матери, но мы с Абажем ей постоянно о них рассказывали. Когда Акбулог стала женой сына, и мы начали жить все вместе, я подумала, что, пожалуй, была не слишком-то права, когда относилась к ней предвзято. Она оказалась очень доброй, внимательной и заботливой. Главное же ее достоинство неоспоримо ― она по-настоящему любит Кайта, и это делало ее самой замечательной девушкой в моих глазах. Она помогала нам вести дела в гостинице, что опять же было бесспорным плюсом; после смерти бедняжки Доу рядом со мной не было человека, которому я могла бы безоговорочно доверять. С Рейвен невестка тоже довольно быстро нашла общий язык, и все, казалось, шло хорошо. Через четыре года родился Хоук, Акбулог, естественно, как и все молодые матери, у которой родился ее родной, такой желанный и долгожданный ребенок, была всецело поглощена заботами о нем. Ко всему прочему, мальчик родился слабеньким, и ему, как никому, нужен был уход и постоянное внимание матери. Кайт тоже не отходил тогда от жены и сына. Рейвен же, видимо тогда все это и началось, почувствовала себя лишней. ― Я никому не нужна, только вам! ― жаловалась она тогда Абажу, единственному человеку, от которого у нее никогда не было никаких секретов. Мы пытались объяснить Рейвен, что ее брат еще такой маленький, ему нужно много внимания, но отец и мать (а она тогда начала называть Акбулог матерью) любят и ее тоже. Она слушала, но, судя по всему, не слышала, поскольку с тех пор совершенно перестала говорить Акбулог «мама», а Кайта просто не воспринимала. Я думала, эта ее ревность к младшему брату пройдет со временем, тем более, что самого Хоука Рейвен очень любит, она обожает играть с ним, сочиняет ему сказки, учит рисовать, ходит с ним гулять, зовет с собой ухаживать за садом и поливать цветы. Мальчик, со своей стороны, тоже обожает сестру, которая стала ему настоящим другом. Но вот отношения с отцом и мачехой у внучки становятся все хуже и хуже, что не может не удручать. В довершение всего она начала взрослеть, ей ведь уже сравнялось четырнадцать, у нее стало по сто раз на дню меняться настроение. Она может встать в отличном расположении духа, любить, как говорят, весь мир, но достаточно одного взгляда в ее сторону, который она расценит как осуждающий и недружелюбный, и слезы в два ручья обеспечены. А уж когда она встала не с той ноги, то лучше к ней и не подходить, на любое замечание ответом будет откровенная и неприкрытая грубость. Правда, через пять минут, она может забыть об этом, попросить прощения, и стать милой и доброй паинькой. Акбулог, я вижу, теряется, ей трудно найти общий язык с падчерицей, но, к чести ее стоит сказать, что она все же не склонна слишком драматизировать и опускать руки. Ей хватает ума понять, что девочке просто трудно, поскольку иной раз ей кажется, что к ней относятся несправедливо и не любят ее. А вот Кайта словно подменили. Он как будто берет пример с дочери: стал столь же раздражителен, как и она. Когда ему кажется, что Рейвен делает что-то не так, то начинает кричать на нее, она злится еще больше, и все заканчивается скандалом, который нам с Абажем приходится в спешном порядке решать. Мир и покой возвращается в наш дом на какое-то время, но вскоре все начинается сызнова. Честное слово, просто какой-то заколдованный круг! Вот и сегодня, стоило уехать из дома на несколько часов, как здесь уже пронеслась буря. Едва мы с мужем ступили на порог, Рейвен выбежала в холл и бросилась деду на шею. Все ясно: опять поругались с Кайтом или с Акбулог. ― Что на этот раз? ― спросила я у Кайта, как только Акбулог с внуком отправились к себе смотреть подарки, что мы привезли им, Абаж ушел проведать Рейвен, а мы с сыном поднялись ко мне. ― Все то же, матушка, ― тяжело вздохнул Кайт, ― это просто невыносимо! ― Что же все-таки произошло? ― я сняла шляпу, села в кресло и вытянула ноги, честно говоря, страшно устала за целый день. ― Ничего особенного, все это было и не один раз: моя дочь опять надерзила мне, нахамила Акбулог, и я абсолютно не знаю, что мне делать с этой девчонкой! ― Я тебе говорила, сынок, ― ответила я, ― нужно иметь терпение. ― Мама, ― сорвался Кайт, ― я это слышу уже, наверное, в тысячный раз! Какое тут может быть терпение, когда эта маленькая нахалка меня ни в грош не ставит! Ей же просто в радость довести меня до пределов терпения, а все потому, что вы с отцом ей слишком много позволяете. Акбулог тоже от нее слова доброго не слышит, чтобы мы ей не сказали, в ответ слышим сплошные гадости! ― Ты хочешь сказать, ― я тоже начала выходить из себя, ― что это мы с твоим отцом виноваты? ― Вы избаловали ее! И, кажется, забыли внушить этой девчонке уважение к родному отцу! ― Кайт! ― не выдержала я. ― Ты вообще понимаешь, что сейчас говоришь?! Мы с отцом настраиваем твою дочь против тебя? ― Я этого не говорил, мама, ― Кайт опустил глаза, ― просто меня удручает тот факт, что моя родная дочь совершенно со мной не считается. ― Так может быть, ― разозлилась я, ― в этом виноваты не я или твой отец, а кто-то еще? ― Я понимаю, мама, куда вы клоните, ― вздохнул сын, ― но я же действительно стараюсь изо всех сил, чтобы она относилась ко мне по крайней мере с уважением. ― И поэтому постоянно кричишь на нее? ― Только тогда, когда я уже не могу выносить ее выходки! Сами подумайте, мама, как я могу терпеть неуважение к себе? ― Ей-богу, ― покачала я головой, ― мне иногда кажется, что тебе, как и Рейвен, четырнадцать лет, и ты все еще неразумный ребенок, а не взрослый мужчина! ― А что я могу сделать, мама? Научите меня! ― Скажи, ― понизив голос спросила я у него, ― ты помнишь господина Линкса, сынок? ― Кого? ― удивленно моргнул Кайт. ― Одного весьма состоятельного торговца из столицы, который остановился у нас на несколько дней, когда приехал сюда по каким-то своим делам. Собирался прожить всего три дня, а задержался почти на три месяца. Я нравилась ему, и он не раз делал мне предложение. Он полюбил и тебя тоже, всячески старался подружиться: возил тебя гулять, покупал подарки… Только ты ни в какую не желал принимать его, ты даже видеть его не мог и убегал всякий раз в сад, как только он входил в гостиницу. Я была тогда еще молода, и мне, что греха таить, были приятны его ухаживания. Пусть я и не чувствовала к нему слишком уж пылкой страсти, но… честно признаться, несмотря на это, я почти готова была сказать ему «да». Если бы ты принял его как моего спутника. ― Вы хотите сказать, ― потрясенно уставился он на меня, ― что ради меня отказались от своего счастья? ― Что бог не делает ― все к лучшему, ― улыбнулась я. ― Как я уже сказала, я не любила его по-настоящему, потому-то мне было легко расстаться с ним. Но это, впрочем, не имеет особого значения, поскольку даже если бы я вдруг и потеряла голову от любви, то твое отношение все равно было решающим. Если ты его не принял, значит, я решила, что прекрасно смогу прожить и без него. И, как видишь, это было правильным решением, поскольку иначе я не обрела бы вновь счастье рядом с твоим отцом. ― То есть, ― тихо спросил Кайт, ― мне нужно было отказаться от Акбулог, чтобы Рейвен любила меня? ― Нет, Кайт, ― вновь вздохнула я, ― я вовсе не это хотела сказать. Я просто хочу, чтобы ты вспомнил о прошлом, поставил себя на место Рейвен и понял, что она дерзит тебе, раздражается по пустякам и прочее вовсе не из вредности или назло. Ей тоже нелегко. Ко всему прочему, она растет, становится взрослой девушкой, и это тоже, так скажем, накладывает отпечаток на ее поведение и характер. Ты ведь, как сам правильно сказал, ее отец, и ты старше! ― Я, кажется, и так само терпение, мама! ― Кайт махнул рукой. ― Скажите мне, неужели он, ― при этих словах Кайт кивнул на портрет моего отца, ― стал бы терпеть и все вам прощать, если бы вы вдруг позволили себе подобное поведение и неповиновение его воле? Да и вы сами неужто не задали бы мне взбучку, вздумай я в пятнадцать лет нагрубить вам самым бессовестным образом? Я усмехнулась. ― Твой дед, знаешь ли, не то что пальцем меня тронул, он даже голоса никогда не повышал. Просто потому, что в том не было нужды. Ему достаточно было посмотреть на меня так, как умел только он один, и… даже если я вдруг и позволяла себе лишнего, то мигом раскаивалась в этом. Впрочем, я не пойму, какое это сейчас имеет отношение к делу? ― Значит, ― потупился Кайт, ― видимо, только у меня не получается сладить с собственной дочерью. Вот я и подумал, что, возможно, раз не справляемся мы, то это лучше получится у чужих людей, которые посвятили этому жизнь. ― О чем ты? ― не поняла я. ― Мне кажется, настала пора отправить ее в закрытый пансион, дабы там она воспитывалась в окружении своих ровесников и могла бы научиться всему, что следует знать благородной молодой девушке. Я не успела и рта раскрыть, чтобы возразить ему, как за дверью, на лестнице, послышался шум быстро удаляющихся шагов, а через несколько минут в комнату вошел Абаж. ― Как там Рейвен? ― спросила я у него. ― Я только что собирался спросить у вас то же самое, ― пожал он плечами. ― Я был у Акбулог, потом зашел к Рейвен, но ее не было в комнате, я подумал, она у тебя. ― Где же она? ― обеспокоенно взглянула я на мужа. ― Не знаю, может быть, в сад вышла, ― отозвался Абаж. ― Что здесь произошло? ― Идем скорее! ― воскликнула я, и все вместе мы поспешили на поиски.