Лицом к лицу

Кайт

Я расплатился с хозяйкой швейной мастерской за заказ, время от времени оборачиваясь, чтобы проследить за Хоуком, как бы он не разбил что-нибудь в холле. Но сына, судя по всему, слишком утомила сегодняшняя прогулка, поэтому он спокойно сидел в кресле и увлеченно рассматривал книжку с картинками, которую дала ему одна из модисток. Я был рад уехать из дома с утра пораньше, поскольку после вчерашнего скандала все ходили хмурые и задумчивые. Мать так вообще будто и замечать меня перестала, а отец всегда и во всем поддерживает ее, поэтому и на его лице я мог прочитать лишь неодобрение и порицание. Даже Акбулог и та меня, кажется, смотрела на меня с осуждением. Собственно говоря, я и сам знаю, что повел себя, скажем так, не слишком-то подобающим образом, но что поделать, если дочь меня попросту довела! А если уж совсем начистоту, то больше всего меня задели ее слова о том, что она ненавидит меня. «Как у тебя рука поднялась?» ― взывала ко мне вся семья, и их можно понять. Но с другой стороны, а у нее ― как повернулся язык сказать такое мне, своему родному отцу?! Сколько себя помню, я всегда почитал свою мать. И продолжаю любить ее, чтить и уважать, потому что она ― моя мать. Она любит меня, она дала мне жизнь, любовь, защиту, заботу, ― все, что необходимо человеку. Я всегда это знал, и потому мне ни разу даже в голову не приходило перечить или грубить ей. Когда я сам стал отцом, я решил, что и мои дети будут точно так же любить меня и слушаться во всем. Но Рейвен… она, как говорят, никому не даст скучать! С ней постоянно приходится быть начеку, никогда не знаешь, в каком она настроении, и что она выкинет. И я мучительно стараюсь понять, но, увы, не могу, когда и, самое главное, почему она стала такой? А еще ― как мне вернуть ту милую, послушную и застенчивую девочку, которая встретила меня на пороге дома в тот день, когда мы с Акбулог вернулись из бывшего Королевства Кривых Зеркал? ― Все в порядке, господин Кайт? ― раздавшийся над ухом приятный и певучий голос госпожи Лизард, хозяйки ателье, отвлек меня от грустных мыслей. ― Да, ― отозвался я, ― все нормально, сударыня. Думаю, мы можем с вами окончательно рассчитаться. ― Вот и отлично! ― приветливо улыбнулась она. ― Такие клиенты, как вы, это просто находка! ― Мы делаем такие большие заказы? ― Вы всегда вовремя платите! А это ― самое замечательное, что может быть! ― госпожа Лизард снова улыбнулась мне, а затем позвонила в серебряный колокольчик и велела позвать слугу, чтобы он отнес свертки в мой экипаж. ― Может быть, ― спросила она, ― вы желаете пока что-нибудь перекусить? ― Если позволите, ― попросил я, ― то стакан воды, умираю, как хочется пить. ― Извольте, я сама принесу вам холодного лимонаду, господин Кайт, одну минуту, ― госпожа Лизард грациозно поднялась с кресла и вышла из комнаты. ― Я бы пригласила вас отужинать со мной, но к сожалению, сегодня вечером мне очень нужно уехать, ― все так же улыбаясь, она протянула мне запотевший стакан с восхитительно холодным лимонадом. ― Какое совпадение, ― отозвался я, ― нам с сыном тоже пора ехать домой, дела… Госпожа Лизард, передавая мне лимонад, словно невзначай, кончиками пальцев коснулась моей ладони: ― Может быть, ― произнесла она, не торопясь отдернуть руку, ― как-нибудь в другой раз? Разумеется, если вы не против моей компании. ― Я почту за честь, ― я взял у нее стакан и поднес его к губам. Лимонад был отменным. ― Кроме того, ― она снова уселась в кресло, сцепила руки в замок и добавила, словно про себя, ― вы сегодня явно не в духе. ― Семейные проблемы, знаете ли, ― усмехнулся я. Госпожа Лизард неожиданно рассмеялась: ― Вот поэтому я и не завожу семью: проблемы, ссоры, скандалы… А так, видите, гораздо спокойней: я сама себе хозяйка. ― Но согласитесь, что есть и свои плюсы… ― начал я. ― Но и минусов хватает, ― в тон мне отозвалась госпожа Лизард. ― С женой поругались? ― подавшись чуть вперед, ближе ко мне, участливо спросила она. ― С дочкой, ― вздохнул я. ― Ах, вот оно что! ― протянула госпожа Лизард. ― Что же вы хотите, она уже почти взрослая девушка, наверняка ей стало трудно уживаться с родственниками. Знаете, вот я в ее годы даже из дома убегала! ― Да неужели? ― изумился я, слишком уж не вязался образ этой степенной, всегда вежливой и уравновешенной дамы с девочкой-бунтаркой, вроде моей дочери. ― Да, господин Кайт, представьте себе, один раз мой дядя (а воспитывал меня брат матери, так как родителей я лишилась очень рано) велел высечь меня розгами за то, что я сожгла его лучшую рубашку, которую он велел мне погладить. Я обиделась на него и сбежала. Меня, разумеется, быстро отыскали, вернули домой, и дядя высек меня еще сильнее. Правда, как он потом сказал, он больше испугался, нежели рассердился. И его можно понять, ведь со мной могло случиться все, что угодно. ― Кажется, все дети в этом возрасте такие… ранимые. ― Я обернулся, посмотрел на сына, который по-прежнему восторженно рассматривал картинки, и подумал вдруг: неужели и Хоук когда-нибудь станет таким, как Рейвен? ― Вы правы, ― кивнула госпожа Лизард и снова, будто случайно, коснулась моей руки. ― Что ж, ― пытаясь сгладить возникшую вдруг неловкость, ― думаю, нам уже пора в обратный путь. Большое спасибо за лимонад, госпожа Лизард. ― Я поднялся, отдал ей стакан, взял сына за руку и направился к выходу. ― Вы всегда желанный клиент в моем ателье, ну и, конечно же, гость в моем доме, господин Кайт, ― раздался мне вслед голос госпожи Лизард. ― Нижайший поклон госпоже Серпент и вашей супруге ― тоже. ― Благодарю, ― улыбнувшись, обернулся я. ― Всего хорошего, госпожа Лизард! Честно говоря, в ее присутствии сегодня я почувствовал себя чрезвычайно неловко, поскольку ее внимание было слишком уж навязчивым. К чему эти взгляды и якобы случайные прикосновения? Если только… боже всемогущий! ― она, что, пытается флиртовать со мной?! Если так, то у нее явно не все дома! Впрочем, чего еще ожидать от одинокой, то есть, как она сама любит выражаться, свободной женщины? Хоук проспал почти всю дорогу, поэтому, когда мы приехали домой, он, хорошенько отдохнув, был абсолютно бодр и весел. Я же, напротив, чувствовал себя совершенно разбитым. ― Дед, ― Хоук бросился к моему отцу, который вышел на крыльцо встретить нас, ― смотрите, что мне подарили! ― он протянул деду книжку, которую госпожа Лизард разрешила оставить себе, потому что она слишком уж приглянулась сыну. ― Правда, красиво? ― Конечно же! ― рассмеялся отец, подхватывая его на руки. ― Ну-ка, пойдем, мой дорогой, ты мне все покажешь и расскажешь, правда? ― Где Акбулог? ― спросил я у отца. ― Она, кажется, пошла распорядится насчет обеда, ― ответил он. ― Ясно. А… мама? Отец опустил Хоука на землю и позвал служанку, чтобы она отвела мальчика в дом. ― Я скоро приду, милый, и мы с тобой посмотрим твою новую книгу, хорошо? ― он ласково взъерошил Хоуку волосы. Затем, получив от внука поцелуй, проводил его глазами, когда же он, в сопровождении служанки, скрылся в дверях, отец повернулся ко мне. ― Мама? ― переспросил он. ― Она у себя. Велела тебе передать, что у нее разыгралась мигрень, ― усмехнулся он. ― У нее мигрень, ― решил уточнить я, ― или она «велела сказать»? ― Именно, ― кивнул отец. ― То есть, ― вздохнул я, ― она не хочет меня видеть? ― А как ты думаешь? ― Ясно. Что ж, пойду, попытаюсь помириться с ней. Пожелайте мне удачи, отец. ― Она тебе явно не помешает! ― отец понимающе улыбнулся и пожал мне руку. Мать сидела за столом и что-то писала в расходной книге, она даже не подняла головы, когда я вошел. ― Матушка, ― я подошел к ней, поцеловал ее руку, ― отец сказал, что вам нездоровится, я хотел узнать, как вы? ― Как видишь, ― сухо отозвалась она. ― Мама, ― я сел напротив нее, ― я знаю, вы на меня сердитесь. И я хотел попросить у вас прощения. Она подняла голову и посмотрела на меня в упор: ― Тебе нужно извиняться не передо мной, Кайт, и ты это очень хорошо понимаешь. Мне оставалось только тяжело вздохнуть: ― Да. Понимаю. Я… очень постараюсь сделать так, чтобы мы все жили в мире и согласии. Мать не ответила, она снова занялась своими записями. ― А помните, ― я не смог сдержать улыбку, ― как однажды, Хоуку тогда года три было, они с Рейвен нарисовали вам картину? ― В столовой на стене? Я обрадовался, увидев, как заблестели ее глаза, похоже, она больше не сердится. ― Да! Они пытались нарисовать море, деревья, наш дом и самих себя, но вышло… скажем так, не очень похоже. ― Но тебе тогда понравилось. Во всяком случае, ты сказал, что «в этом определенно есть своя прелесть». ― Неуловимая прелесть, если быть точным! Мы рассмеялись. ― Знаете, ― признался я, ― иногда мне очень недостает тех времен. ― Мне тоже, ― ответила мама. ― Этих, ― добавила она, помолчав, ― и еще… других, очень, очень давних, но которых также уже не вернуть. Хотя я и понимаю, что цепляться за прошлое… возможно, это не самое лучшее, что можно себе представить. Я взял ее за руку. ― Мама, простите меня, я не хотел обидеть вас, правда. И я… не имел права говорить то, что сказал. Ведь я же прекрасно знаю, как вы любили и почитали моего деда. Я не хотел произносить те слова. И я на самом деле… не думал так. Она отвернулась и долго смотрела на портрет деда, словно видела там не только хмурого мужчину в старомодном костюме и маленькую улыбающуюся девочку, сидящую у него на коленях, но и что-то еще. Нечто, ведомое только ей одной. Наверное, картины прошлого оживали у нее перед глазами, словно наяву они проходили перед ее взором. И ее будто бы не было здесь, она вновь возвращалась туда, в далекое прошлое: в старинный замок с неприступными стенами и остроконечными башенками, к этому человеку со старого портрета и к себе самой, вот этой маленькой девочке, чьи глаза блестели так ярко, когда она была рядом со своим отцом, чувствовала его силу и защиту. ― Знаешь, Кайт, ― наконец, проговорила она, ― давным-давно, когда я была вот такой, как на этом портрете, то каждый мой день был неразрывно связан с моим отцом. Двадцать три года моей жизни он был рядом ― каждый день, и мне это казалось безусловным, неизбывным. Я думала, что так будет очень-очень долго, фактически, всегда. А потом, когда я потеряла его, я поняла, что вместе с ним умерла и часть меня самой. Часть той счастливой и беззаботной жизни, которую уже ни за что, никогда не вернуть. Все, что мне осталось, это вот этот портрет, да те несколько безделушек, которые я смогла сохранить. Но я могла смотреть на них и вспоминать о нем. Иногда я даже… разговаривала с ним. Ну, то есть, вот с этим портретом, смотрела на него и обращалась к отцу, как если бы он был жив. Я рассказывала ему обо всем, что меня огорчало, было ли мне тяжело, плохо, или наоборот ― что-то радовало, словом, все, что я не успела сказать ему, когда он был еще со мной… Глупо, наверное, но тогда мне это было очень нужно. Иначе я просто сошла бы с ума, ведь я была совсем одна. И вот однажды, буквально за несколько недель до твоего рождения, я… словом, мне нужны были деньги. Я хотела обустроить тебе комнату, купить кроватку, другие вещи, необходимые ребенку. И я поехала в город и продала кольцо с рубином. Тетушкино. Она говорила, его ей подарил ее отец, мой дед, когда она была совсем еще юной. До этого мне еще не доводилось продавать семейные ценности, пока хватало тех денег, что у меня были, и, разумеется, тех, что госпожа Хеджхог платила Бару за работу. Я помню, у меня от этого сделалось вдруг так гадко на душе; казалось, что я предала их обоих: и отца, и тетку. И вот тогда я схватила попавшуюся так некстати мне под руку чашку и что было силы запустила в этот самый портрет. «Ты же обещал, ― крикнула я, ― что никогда меня не оставишь, что будешь рядом, всегда, что бы ни случилось! А сам бросил меня совсем одну! Ненавижу! Ненавижу тебя за это!» Потом закрыла лицо ладонями и зарыдала так, что удивляюсь, почему если не вся округа, то уж по крайней мере, вся гостиница меня не слышала. А через несколько мгновений, поняв вдруг, что именно только что сказала, я подошла… Я стояла вот у этой самой стены, касалась пальцами рамы и холста, словно они и впрямь были живыми, и шептала исступленно: «Неправда! Это неправда, отец! Прости меня, пожалуйста, прости, папа! Я люблю… я так люблю тебя, папочка!» Понимаешь, ― мать повернулась ко мне, ― я хочу сказать, что тебе не стоит так обижаться на то, что сказано в порыве гнева, страха и отчаяния. Не всегда наши слова точно отражают наши чувства… ― Мама… ― я с трудом мог подобрать слова, раньше она так подробно никогда не рассказывала о самых первых годах, проведенных здесь, ― не стоит так переживать! Не печальтесь! Ведь все это давно уже в прошлом. ― Да, ― грустно улыбнулась она, ― ты прав. Но я рассказала тебе это еще и для того, чтобы ты понял: каждое мгновение, проведенное рядом с тем, кто тебе дорог, важно и ценно. Оно неповторимо, и нужно ценить его, чтобы потом не пришлось сожалеть. ― Я понимаю. А еще… ― я тоже решился на важное признание, ― все это, мне кажется, оттого, что я всегда, всю жизнь, хотел быть… как он. Вы так много, с такой любовью всегда мне о нем рассказывали, что я мечтал стать похожим на него ― сильным, храбрым, гордым… И чтобы мной вот так же восхищались мои близкие. Но, видимо, я не слишком-то похож на него, а главное, не сделал чего-то очень важного и нужного. Чтобы заслужить эту любовь и восхищение. ― Что ж, если ты это понимаешь, тогда, я думаю, еще не поздно все исправить. И ты знаешь, что нужно делать. Ведь ты у меня уже совсем большой мальчик. Главное, найди время, чтобы сказать то, что ты должен сказать им, своей жене и детям. А то ведь однажды в далеко не самый прекрасный день ты можешь обнаружить, что уже слишком поздно. ― Вы больше не сердитесь на меня? ― улыбнулся я. ― Я тебе уже один раз говорила, что не сержусь на тебя даже тогда, когда следует. Вздохнув с облегчением (все же мне не по себе всякий раз, когда мама в плохом настроении из-за меня), я поцеловал ее и направился на поиски Акбулог. Проходя мимо комнаты дочери, я задержался, постоял в некоторой растерянности и нерешительности и, наконец, постучал. Нужно спросить, как она себя чувствует, отец ведь говорил, что ей утром было плохо. Да и вообще, мать, пожалуй, права, как, впрочем, и всегда, я был… не совсем прав и повел себя с ней слишком грубо и несправедливо. Заглянув в комнату я оторопел: Рейвен лежала в постели, удобно устроившись на подушках, и что-то увлеченно рассказывала сидящей у ее изголовья Акбулог, а Хоук, забравшись к сестре на кровать прямо с ногами, весело смеялся. В полном изумлении я осторожно, чтобы не быть замеченным и не помешать такой странной, непонятной и возникшей вдруг из ниоткуда идиллии, прикрыл дверь и направился к себе. Интересно, ― подумалось мне вдруг, ― надолго ли хватит их обеих?