Лицом к лицу

Абаж

Тюремный надзиратель долго вел меня полутемными, холодными и неуютными коридорами, мы с ним поднимались по крутым, витым лестницам, а потом опять шли бесконечными гулкими туннелями… Мне было не по себе, поскольку эти стены навевали на меня не самые приятные воспоминания. Перед глазами вновь и вновь оживала картина: нас с отцом вот точно так же вели похожими бесконечными коридорами. Правда, тогда было целых четыре конвоира, которые время от времени подталкивали нас с отцом в спину и покрикивали, чтоб мы пошевеливались, поскольку «не на прогулке и не на балу», а они «не намерены с нами целый день возиться». Я попытался было огрызнуться, да кто они такие, по какому праву они с нами так обращаются? На что получил весьма болезненный удар по шее и брошенное сквозь зубы предупреждение, что если я буду продолжать «вести себя подобным образом», они меня прикончат прямо здесь и сейчас, не сходя с места. ― Ишь ты, привыкли командовать да кровь пить из людей? ― высокомерно глядя на меня, произнес один из них. ― Отвыкать придется! Ваше время истекло! ― противно осклабившись, засмеялся он. Отец вздохнул, покачал головой и шепнул мне, чтоб я не связывался с ними, после чего меня подвели к железной двери, лязгнул тяжелый замок, вслед за этим меня втолкнули в крохотную камеру, и я остался один. ― Что вы делаете? ― опомнившись, закричал я и принялся что было сил колотить в дверь. ― Какое вы имеете право? Куда вы его ведете? Отец! Отец! ― Эй, ты! ― крикнули с другой стороны. ― Если не замолчишь, то мигом окажешься в карцере! И поверь, эта камера тебе покажется королевскими покоями рядом с ним! Я опустился прямо на пол и закрыл лицо руками: что будет дальше, я не знал. И, если честно, не хотел, иногда у меня даже мелькала мысль, что, может быть, было бы лучше, если бы они, эти люди, прикончили меня, все равно у меня больше ничего не осталось… ― Пришли, сударь! ― голос надзирателя вернул меня из прошлого в настоящее. Я оказался в небольшой комнатке с зарешеченным окном, и в которой не было никакой мебели, кроме грубо сколоченного стола и двух скамеек по обе его стороны. ― Вам придется подождать несколько минут, ― произнес надзиратель, ― скоро его приведут. Я кивнул, и он вышел за дверь. Меня вновь передернуло: точно такая же комната для свиданий была и в той тюрьме, где я провел полгода. Я запомнил, хотя был там всего раз, на том единственном свидании со своим отцом. Последнем, как потом оказалось, свидании с ним… ― Это какой-то кошмар, отец! ― говорил я ему. ― Вот увидите, это не может так продолжаться, они… должны, обязаны отпустить нас. Отец же лишь грустно усмехнулся в ответ… Нет, хватит думать о прошлом, не время предаваться грустным воспоминаниям! Следует думать только о настоящем, ведь меня сюда привело важное и неотложное дело. Тот человек, что прибыл к нам домой и сообщил об аресте Кайта, оказался бывшим соседом моего сына. Он был арестован, кажется, за кражу на рынке и отбыл свой срок заключения примерно неделю спустя после того, как к нему в камеру подселили Кайта. Оказывается, при аресте сын заявил, что у него нет никаких родственников, он сирота (не знаю, то ли стыдился, то ли был обижен на нас), поэтому нам ничего и не сообщили. Нас просто не стали разыскивать. Но когда выяснилось, что Кайту грозит нешуточное наказание, он открылся своему соседу и попросил передать весть своим родителям. Я решил сразу же ехать в столицу и выяснить, что все-таки произошло, поскольку обвинение в контрабанде казалось мне диким и абсурдным. Чтобы Кайт опустился до такого? Этого просто не могло быть, скорее всего, произошла какая-то ошибка! ― Я поеду с тобой! ― повторяла мне Анидаг. ― Нет, дорогая, ― убеждал я ее, ― доктор запретил тебе любые волнения! До столицы два дня пути, а кроме того, свидание с Кайтом… Я сразу же распорядился вызвать жене врача в тот день, когда ей стало плохо после того, как мы узнали о том, что произошло с нашим сыном. Доктор сказал, что Анидаг следует избегать всяческих волнений, поскольку ее сердцу это только повредит, ей необходим полный покой и регулярный прием лекарств. Но о каком покое может идти речь при данных обстоятельствах?! Я был не на шутку взволнован и растерян: требовалось срочно ехать в столицу, но оставить Анидаг одну, когда она с постели-то могла встать с трудом… Но в итоге Акбулог вместе с Рейвен меня убедили, что они не отойдут от Анидаг ни на шаг, и будут ухаживать за ней, а я могу ехать спокойно. Анидаг меня убеждала в том же, хотя поначалу без конца твердила, что поедет сама, пусть это и будет стоить ей жизни. ― Не говори так, милая, прошу тебя! ― воскликнул я. ― Тебе следует остаться дома, вот увидишь, очень скоро тебе станет легче, а я со всем управлюсь сам. ― Я должна! Я просто обязана, Абаж, понимаешь, мне нужно ехать. Я хочу его видеть! Ведь это я… я одна, ― заплакала она, ― во всем виновата, только я! ― Ну, что ты, дорогая? ― я присел к ней на постель, взял ее за руку. ― Что ты такое говоришь? Как ты можешь быть виновата в том, что наш сын попал в какой-то переплет? ― Я же его мать, Абаж, я должна была быть с ним! А я… отказалась от него, ты понимаешь? И теперь… это мне в наказание! ― Перестань! Право, что за глупости, ты от него не отказывалась. Просто его поведение… он сам вынудил нас вести себя так. Сам создал такую ситуацию. Она расплакалась еще громче и еще горше. ― Боже, неужели мне было мало… боли?! Разве я мало страдала, скажи мне? Господи, почему, ну почему я не умерла тогда, давно, мне, наверное, надо было в тот день самой с того обрыва сброситься! И тогда мне не было бы сейчас так больно и так плохо! За что? Почему всю мою жизнь я теряю всех, кто мне так дорог… отца, тебя, теперь моего сына. ― Я прошу тебя, ― у меня разрывалось сердце, ― Анидаг, перестань! Слезами горю не поможешь. Анидаг подняла на меня взгляд, полный неизбывной тоски: ― Я не буду жить, Абаж, если с ним что-то… если я не увижу его больше! Я просто не смогу. И не хочу! Я обнял ее и крепко прижал к себе. ― Не надо так, родная! ― прошептал я ей на ухо. ― Не говори таких ужасных и страшных вещей, ведь наш сын не умер, он жив! И с ним все будет хорошо, вот увидишь. Не зови смерть, потому что она может тебя услышать, и тогда… Ты нужна нам, Анидаг! Всем нам: нашему сыну, внукам, Акбулог… И мне. Потому что это я не стану жить, Анидаг, если не дай бог… Без тебя я не смогу! Я ведь уже пробовал, и у меня плохо получилось. Тихо, тихо, успокойся, ― я продолжал обнимать ее, укачивая, словно маленькую, ― все обойдется. Я все сделаю, я тебе клянусь! А сейчас отдыхай, любимая, тебе надо отдохнуть, спи… спи, моя дорогая! Через три дня, когда ей стало немного лучше, я собрался и поехал в столицу. По прибытии я сразу же направился в мрачный и сырой замок, где располагалась городская тюрьма и выяснил, что произошло с Кайтом. Оказалось, что он работал в какой-то таверне официантом и снимал там же небольшую комнату. Какая уж публика привыкла в той таверне собираться, остается только гадать, но в один прекрасный день полиция внезапно нагрянула в это развеселое заведение, обыскала там все помещения и нашла в комнате Кайта шкатулку с контрабандными бриллиантами и изумрудами. А это очень серьезно, поскольку незаконное хранение и торговля драгоценными камнями является тяжким преступлением. Я не мог понять одного: как мой сын умудрился вляпаться в такую грязь? Что-то здесь явно не сходилось… может быть, его просто-напросто подставили? У тюремного начальства мне удалось узнать только, что суд над Кайтом состоится через две с половиной недели, и грозит ему десять, как и сказал там тот человек, а то и все пятнадцать лет каторги. Мне удалось встретиться с адвокатом, которого мне отрекомендовали все там же, в тюрьме, как одного из лучших: «Он очень редко проигрывает дела, сударь, ― сказал мне начальник, ― но и стоят его услуги… скажем так, немало». Мне удалось разыскать этого адвоката и поговорить с ним, он действительно запросил довольно внушительную сумму, но мы ведь не в том положении, чтобы торговаться. Кроме того, у нас с женой было отложено, так сказать, на черный день, и вот ― он настал. ― Каковы шансы на успех, господин Тоуд, ― спросил я у адвоката (в другое время я бы изумился и удивился, что тот оказался моим тезкой). ― Видите ли, сударь, ― пожав плечами, сказал он мне, ― все будет зависеть от вашего сына, что он мне скажет, и как будут обстоять дела. Я встречусь с ним на днях. ― Я, сударь, хотел бы попросить вас помочь мне добиться свидания с ним. Если это возможно, разумеется. ― Конечно же, ― кивнул он, ― я постараюсь вам помочь. Через день мне разрешили свидание с сыном. Дверь вновь заскрежетала, отворилась, и в сопровождении двух надзирателей в комнату вошел Кайт. Он сильно похудел и выглядел изможденным и уставшим. Изумленно и одновременно радостно глядя на меня, он подождал, пока ему сняли с рук кандалы, и, не обращая внимания на надзирателей, вставших около двери, бросился ко мне. ― Отец! ― воскликнул он, обнимая меня. ― Отец, я… ― он хотел добавить что-то еще, но голос изменил ему, поэтому он просто уткнулся мне в плечо и затрясся от еле сдерживаемых рыданий. ― Я ничего… думал… никогда не увижу… вы пришли… так виноват! ― только и мог различить я из того, что он лихорадочно повторял. ― Кайт, сынок, ― я ободряюще похлопал его по спине, ― ничего, ничего, все будет хорошо, ― в который уже раз я повторял, словно заклинание, эти слова. ― Что теперь будет, отец? ― спросил он, посмотрев на меня так, будто я был единственным его спасением. Что я мог ответить? Только то, что я повторял несколькими днями раньше его матери: ― Все образуется, Кайт, вот увидишь! Он затих и вдруг прильнул ко мне, как маленький ребенок; так всегда делала Рейвен, когда ей бывало страшно или грустно.