Лицом к лицу

Абаж (продолжение)

― Что же все-таки произошло, Кайт? ― спросил я, когда мы с сыном, немного успокоившись и справившись с волнением, уселись за стол, чтобы, наконец, поговорить. ― Ничего, ― покачал головой Кайт. Я вздохнул: ― Ты ведь понимаешь всю серьезность своего положения, сынок? Послушай, я разговаривал с адвокатом, причем, одним из лучших, ну, как мне сказали во всяком случае. И он меня заверил, что есть возможность если не вытащить тебя отсюда сразу, то по крайней мере сделать так, чтобы ты, как соучастник, а не организатор и глава шайки, получил всего лишь несколько месяцев заключения, самое большое, около восьми. Причем, заключение здесь, в городской тюрьме, а не на каторге. ― Каким образом ему это удастся, отец? ― с грустной усмешкой проговорил Кайт. ― Для этого тебе нужно, во-первых, встретиться с ним, а, во-вторых, рассказать все, что произошло! ― В любом случае, отец, это бесполезно. Хотя бы потому, что у меня попросту нет денег на хорошего адвоката. ― Зато у меня, у нас с твоей матерью я хочу сказать, они есть! ― Я… ― Кайт опустил голову, глубоко вздохнул и, наконец, еле слышно произнес, ― просто не могу этого допустить. Я не хочу, чтобы вы страдали из-за меня. К тому же… мама ведь никогда не согласится, теперь она, должно быть, еще сильнее стыдится меня и уж точно никогда больше не захочет видеть. Да и вы… вам ведь тоже тяжело, что приходится присутствовать здесь, в этом ужасном месте! Я с силой сжал кулаки, почувствовав, как во мне всколыхнулась волна раздражения и злости на сына до такой степени, что захотелось поколотить его: ― Знаешь, Кайт, ― окончательно обозлился я, ― если бы ты не был сейчас в таком плачевном и удручающем состоянии, я бы немедленно сделал то, что, видимо, никто так и не удосужился сделать за все время: надрал тебе уши! Твоя мать, чтобы ты знал, слегла от горя с сердечным приступом! Она за тебя жизнь свою отдать готова, а ты этого совсем не ценишь! Даже если бы это были последние ее сбережения, она отдала бы их все, сразу и не раздумывая. И если бы она, как ты выражаешься, стыдилась тебя, то не рыдала бы дни напролет от страха за твою дальнейшую участь. Да и я, стоит признаться, тоже не приехал бы сюда сегодня, если бы мне было все равно! ― Что с ней? ― вскинув голову, встревоженно спросил мой сын. ― Ей стало плохо с сердцем, когда она узнала о том, что с тобой случилось. Иначе она тоже была бы сейчас здесь, я и так с превеликим трудом сумел отговорить ее от безумия ― пускаться в путь в ее состоянии. ― Господи, ― застонав, Кайт опустил голову на руки, ― все из-за меня! Мама… мамочка моя, ― запричитал он, ― прости, прости меня, пожалуйста! А если с ней… если она… а я так и не успею сказать, как она нужна мне, как сильно я ее люблю, не попрошу у нее прощения. ― С ней ничего не случится! ― отрезал я. ― И у тебя обязательно будет время попросить у нее прощения, потому что если ты этого не сделаешь, то я все же надеру тебе, как следует, уши. А пока ― не время хныкать, Кайт, будь же в конце концов мужчиной! Кайт в ответ лишь обреченно покачал головой и ничего не ответил. ― Ты знаешь, ― чуть мягче сказал я и, протянув руку, провел рукой по его волосам, ― я, как никто, понимаю, каково тебе сейчас. Тебе кажется, что твоя жизнь кончена, что за этими стенами для тебя больше ничего нет. Я тоже не надеялся уже выйти на свободу, полгода я жил только одним: ожиданием своего последнего часа. Поскольку был твердо уверен, что следующий день обязательно станет для меня роковым. Но… чем больше времени проходило, тем больше я привыкал к новой своей жизни: выучил, сколько шагов нужно сделать из одного угла камеры в другую, запомнил имена надзирателей, дни, на которые приходилось их дежурство… Иногда мне не хотелось ничего, и я просто лежал и смотрел в крохотное окошко, откуда мог видеть лишь кусочек неба. Иной раз мне хотелось кричать, да что там ― выть от боли и безысходности. Пусть бы уж они пришли и прикончили меня, ― думал я, ― и закончилась бы эта пытка неизвестностью. А иногда… я словно спал наяву ― все так же лежал на своем убогом, жестком ложе и вспоминал родителей: маму, как мы с ней любили ездить на прогулки в лес, к озеру; отца, последнюю встречу с ним, его прощальный взгляд, когда свидание закончилось, и за ним пришли, чтобы увести в камеру; как потом я плакал у того деревянного креста… Но чаще всего я вспоминал твою мать: десятилетнюю девочку, которая звонко смеялась, глядя, как я тщетно пытаюсь забраться на старую грушу в нашем саду: «Говорила же, ничего у тебя не получится!» ― а мне было безумно стыдно, так хотелось казаться сильным и ловким; почти совсем взрослую четырнадцатилетнюю девушку, одетую во все черное, которая в день похорон моей матери взяла меня за руку и серьезно, совсем по-взрослому, произнесла: «Я понимаю, что ты чувствуешь, поверь… мне очень жаль, правда»; и прекрасную, самую лучшую на свете молодую женщину в синем платье, которая танцевала со мной на том балу, в тот самый день, когда я окончательно понял, что люблю ее так сильно, как никого еще не любил на всем белом свете. Мне было очень горько от этих воспоминаний, ведь я понимал, что все потеряно, я больше никогда ее не увижу, но вместе с тем и удивительно светло, когда я думал об этом, заново переживал все эти мгновения, и мне уже совсем не хотелось умирать. А потом меня отпустили, и хотя я вышел из застенка, но все равно мне иной раз казалось, что ничего не изменилось. Потому что все мои потери, вся горечь утрат, боль и разочарование, ― все это было со мной. Я тогда думал, что навечно… У тебя же совсем другая история, Кайт. У тебя там, за этими стенами, остались люди, которые любят и ждут тебя: мать, дети, Акбулог. Да, ― добавил я, перехватив его взгляд, ― и она тоже. Она все еще любит тебя, поверь. И ради них ты просто не имеешь права опускать руки! Тем более, если ты и в самом деле ни в чем не виноват. ― А вы считаете, что я не виноват? ― тихо спросил Кайт. ― Вы верите в это? ― Я пока ничего не знаю, ― ответил я. ― Ты же не желаешь мне ничего рассказывать. Кайт взял мои ладони в свои и крепко сжал их: ― Отец, ― взволнованно заговорил он, ― я сам ничего не могу понять. Но я прошу, поверьте мне, я не делал ничего предосудительного. Я приехал сюда, истратив последнее, что у меня было, и мне просто некуда было податься. Тогда я зашел в первую попавшуюся таверну и попросился на работу, мне было все равно, какую. Хозяин сказал, что с удовольствием поможет мне, хотя единственное, что он может предложить, это место официанта. Жалование, добавил он, будет небольшое, но в дополнение к этому он выделит мне комнату. Собственно, это была даже и не комната, просто жалкая каморка под лестницей, но мне некуда было идти, и я согласился. Потом, спустя какое-то время, хозяин сказал мне, что к нему приедет какой-то родственник, внучатый племянник, кажется, и он поселит его у меня. Сказал, что больше негде, а кроме того, племянник этот привык, приезжая в столицу, останавливаться у дяди, в этой таверне и жить, соответственно, в этой комнате. Он оказался довольно милым молодым человеком, мы с ним быстро наши общий язык, он не походил на неотесанного мужлана вроде его дядюшки, и я, признаться, был удивлен, что он забыл в этой убогой забегаловке. Иногда днем он просил, очень вежливо и тактично, стоит заметить, не просил даже, а намекал, что мне лучше уйти на какое-то время, поскольку у него должна состояться важная встреча. Мне, разумеется, после того, как я работал всю ночь напролет, хотелось отдохнуть, но я был не в том положении, чтобы привередничать. Поэтому я вынужден был уходить из таверны, и несколько часов подряд просто слоняться без дела по городу. Один раз, когда я случайно вернулся чуть раньше, я выяснил, что (хотя я мог бы и догадаться) у него было свидание с женщиной. Красивая женщина, стоит заметить, опять-таки, странно было видеть ее в подобном заведении. Она была так элегантно одета, приехала в своем экипаже, с ней была прислуга. Лоро, ну, мой новый приятель, мне потом сказал, что она актриса, поет в столичном оперном театре, и у них давний роман. Но родители не одобряют его выбор, поскольку на их взгляд актриса ведет легкомысленную жизнь, ну и тому подобные предрассудки. Поэтому они и вынуждены скрываться, и, собственно, именно поэтому он и приезжает в столицу раз в два месяца, якобы по делам, а на самом деле ― на свидание с госпожой Марипосой. С той поры я стал уходить из таверны раньше, с утра, сразу же после завтрака, не хотел мешать им. ― И что дальше? ― осторожно спросил я, когда Кайт замолчал. ― В тот день, ― откашлявшись, продолжил он, ― я, как уже сказал, ушел с самого раннего утра. И я не видел Лоро, поскольку он уехал еще вечером, а когда я уже под утро пришел с работы, с удивлением заметил, что его нет в комнате. И, судя по всему, ночевать он так и не возвращался. Это было странно, поскольку раньше он всегда ночевал в доме дяди. В любом случае я, помня о нашей договоренности, все равно ушел и целый день гулял в городском парке, потом обедал в кафе у порта, а под вечер, когда уже было пора приниматься за работу, вернулся в таверну. Первое, что я заметил, когда пришел, был экипаж госпожи Марипосы, который как раз отъезжал от таверны. Господин Октопус, мой хозяин, сказал мне, что теперь мне нет нужды слоняться по улицам, так как племянник его уехал домой и вообще будет куда как лучше, если я буду помогать в таверне и днем, мыть полы, например. «Получишь за это солидную прибавку», ― сказал он. Я же в ту минуту подумал, что как-то невежливо со стороны Лоро было уехать и даже не попрощаться. А на другой день… пришла полиция. Они обыскали все заведение, зашли ко мне в комнату, перевернули там все и нашли эту чертову шкатулку. Она лежала под моим матрасом. Они заявили, что я занимаюсь контрабандой, и специально спрятался в этой таверне. Я пытался объяснить, что не имею ко всему этому никакого отношения, но меня и слушать не стали, схватили и привезли сюда! ― Ты говорил об этом кому-нибудь еще? ― спросил я. ― Да, ― кивнул Кайт, ― когда через день меня отвели на допрос, я все рассказал. Но тот человек… тот, который меня допрашивал, рассмеялся мне в лицо. Сказал, чтобы я и не думал отпираться, а в следующий раз сочинял что-нибудь более правдоподобное: «В глупые сказочки про официанта и батрака поверит разве что слабоумный. Надеюсь, вы меня таковым не считаете? Давно ли вы смотрели на свои ручки, господин хороший? Батрак! Да вы этими руками отродясь не держали ничего тяжелее серебряной ложечки!» И что мне было делать? Я попытался все объяснить, но они, тот, что вел допрос и еще двое, которые арестовали меня, снова расхохотались, потом, ударили меня по лицу, по спине… а после отвели обратно в камеру. Он вновь опустил голову и тяжело вздохнул. ― Послушай, Кайт, ― я поднялся, обошел стол, встал рядом с сыном и положил руку ему на плечо, ― завтра к тебе придет адвокат, которого мне удалось нанять, очень тебя прошу встретиться с ним и рассказать все, что ты только что сказал мне. Я думаю, он поможет тебе, поскольку это же очевидно: тут налицо какой-то заговор. А ты… ты просто случайно оказался не в том месте и не в то время. ― Хорошо, ― Кайт посмотрел на меня и улыбнулся, ― я расскажу. Спасибо вам, отец! Вы себе не представляете, как я рад, что вы здесь, со мной! Больше всего я боялся, что никогда уже вас не увижу. Если бы еще и мама была здесь. Ведь если они меня осудят и отправят на эту их каторгу… ― Перестань! ― я не дал ему договорить. ― Не думай о плохом, Кайт. Я сел рядом с сыном и обнял его за плечи. ― Держись, сын мой, скоро все это закончится. Мы поедем домой, и там ты встретишься с матерью, с дочерями, с сыном. И конечно же со своей женой. ― Дочерями? ― дрогнувшим голосом переспросил Кайт. ― Да. Два месяца назад Акбулог родила дочку. Ее назвали Доу. Он поднял на меня глаза, полные слез, хотел что-то сказать, но в эту минуту надзиратель возвестил: ― Свидание окончено! ― Отец, ― Кайт снова схватил меня за руку и крепко сжал ее; его пальцы были холодными, словно мы сидели с ним в лютый мороз на улице, а не в помещении, ― знали бы вы, как мне страшно! Если вдруг со мной… если все же я буду вынужден отправиться на каторгу, скажите им: маме, Рейвен, Хоуку, малышке Доу и Акбулог, ― что я очень раскаиваюсь, пусть они простят меня. И еще, что я люблю их! ― Ты сам им все это скажешь, сынок. Я обнял его на прощание и, покинув городскую тюрьму, заспешил к господину Тоуду. Мне нужно было как можно скорее увидеться с ним и рассказать обо всем.