Лицом к лицу

Кайт

Иногда мне кажется, что все это ― кошмарный сон, вот сейчас он закончится, и я проснусь дома, в своей постели рядом с Акбулог. Я поверну голову и буду тихо лежать, любуясь спящей женой, а потом она откроет глаза, улыбнется мне и придвинется ближе. Я обниму ее, прильну губами к ее губам… А потом мы спустимся с ней к завтраку, и мама с отцом будут обсуждать дела гостиницы или же просто беседовать о разных пустяках. Может быть, если срочных дел все же не будет, мы сможем поехать на прогулку к морю вместе с детьми. Я глубоко вздохнул и встряхнул головой, стараясь прогнать эти воспоминания, от них мне было слишком больно. Ведь все это осталось далеко в прошлом, и уже не повторится. А самое ужасное, что виноват во всем только я один. Если бы я не связался с этой… ничтожной женщиной, Акбулог была бы сейчас со мной. Но теперь она ни за что не простит меня за все горе, что я ей причинил. До сих пор не могу понять, что за помрачение на меня нашло, зачем мне была нужна эта интрижка с Лизард? Мне казалось, что она помогает мне забыть о семейных неурядицах… ребячество, если не назвать это более грубо: эгоизм, грязь и подлость, ― как и сказала мне моя жена при расставании. А подлость, как любит повторять мать, простить очень сложно, практически невозможно. Бедная моя маленькая Акбулог ― девушка с блестящими светло-карими глазами и обворожительной улыбкой. Та самая, удивительная, нежная и кроткая девушка, которая широко раскинув руки, словно хотела обнять весь мир, кружилась на месте от радости, что вышла за ворота своего пансиона, встретилась с матерью, ― такая, какой я увидел ее в первый раз. Сейчас мне почти каждую ночь снится узкая горная тропинка, по которой мы шли к старому замку; как потом начался дождь, и мы, взявшись за руки, бежали обратно к дому, где остановились на ночлег; как она прижималась ко мне в тот день, когда мы освободили ее из плена; как родился Хоук, и я взял его на руки… Боже мой, как же я мог просто взять и разрушить всю нашу счастливую жизнь? Что ж, видимо, все, что происходит со мной сейчас ― это справедливая кара за мое святотатство. Я пренебрег самым ценным сокровищем, которым владел, ради… ради чего? Сейчас даже и сказать трудно ― ради сиюминутного сомнительного удовольствия. Какой же я идиот! Мама… когда я думаю о ней, то мне вновь и вновь хочется провалиться сквозь землю от стыда. С самого детства я считал, что моя мать ― самая красивая, самая лучшая, самая добрая и замечательная, на всем свете нет никого, кто сравнился бы нею. Собственно, я и сейчас так считаю; она ― самый родной для меня человек, который мне бесконечно дорог. И именно ее я все же умудрился серьезно оскорбить. Кто, скажите, тянул меня за язык, когда я ляпнул, что она родила меня вне брака? Ведь я же знал, что причиню ей боль и расстрою этими словами, но все равно сказал то, что сказал. Такое со мной бывало в детстве, когда мы ссорились с Доу, и я, если обижался на нее, то в ответ с какой-то злорадной, мстительной радостью говорил ей то, что (я точно это знал) заставит ее плакать. «Не желаю больше с тобой дружить, ты поняла меня, подкидыш, у которого нет ни отца, ни матери?» ― кричал я ей, а она отворачивалась, закрывала лицо ладонями и убегала в дальний уголок сада. «Кайт! ― мать один раз услышала это и страшно рассердилась на меня. ― Чтобы я больше не слышала от тебя подобных слов, ты понял? Как тебе не стыдно, неужели ты не понимаешь, что словом, тем более таким, можно ударить больнее, чем кулаком? Это слишком жестоко с твоей стороны. Бедняжка Доу, ты же знаешь, как она страдает оттого, что не помнит своих родителей. А ты сейчас просто взял и ткнул пальцем в незаживающую рану. Тебе следует немедленно пойти к ней и извиниться!» Мне было очень стыдно, я и сам уже понял, какую гадость в сердцах сморозил. Я нашел Доу в саду, повинился перед ней и попросил прощения. Больше никогда я не говорил ей о ее сиротстве, наоборот, старался утешить всякий раз, когда она начинала грустить. «Ведь у меня тоже нет отца», ― говорил я ей. И вот, хоть я давно уже не ребенок, но вновь повел себя, как тогда ― смертельно обидел самого дорогого мне человека только потому, что знал, что эти слова заденут мою мать, а я хотел сделать ей больно. Потому что мне, видите ли, показалось, будто она обязана была защищать меня. А теперь, отец сказал, она заболела из-за всего, что произошло. Из-за меня! Бедная моя мать, если бы я увидел ее сейчас, то на коленях умолял бы простить меня! А если все же (хоть я и гоню от себя эти мысли, они все равно упорно возвращаются) с ней что-нибудь случится? Никогда не прошу себе! Отец прав, я самый настоящий эгоист! В те дни хотел только одного: чтобы мой покой никто не нарушал, чтобы все думали обо мне, а я… я принимал все как должное. Мне вспомнилась Рейвен: ведь и ее я тоже обидел, так что теперь она вряд ли будет любить меня, как прежде. Я же знаю, она так любила меня, тянулась ко мне, а я… так легкомысленно, да что там ― жестоко ― ее отталкивал. Вслед за этим острой иглой меня кольнула мысль о младших детях: Хоук и моя новорожденная дочка Доу! Хоук просто забудет меня, а Доу даже не узнает, каким был ее отец. Впрочем, сейчас, при данных обстоятельствах, оно, может быть, к лучшему. Зачем им нужен такой отец? Мой отец часто говорил мне, как тяжело ему пришлось в жизни, когда у его семьи отобрали дом, состояние, лишили положения и титулов, как посадили в тюрьму, где он провел довольно длительное время; как он оплакивал потерю моей матери, единственной своей любви. «Сейчас, ― добавлял он, ― я счастлив, потому что у меня теперь есть все, о чем можно мечтать: дом, семья… Единственное, чего мне жаль ― это того, что я не видел, как рос и взрослел ты, мой сын». И вот теперь я, кажется, вынужден буду повторить его судьбу. Если меня отправят на каторгу, вряд ли я оттуда вернусь живым, а если вернусь, то Рейвен будет уже совсем взрослой женщиной, Хоук и Доу тоже вырастут, Акбулог вполне возможно найдет свое счастье с кем-нибудь еще, а родителей я и вовсе могу уже не застать. Нет! Не хочу об этом думать, отец прав, нужно надеяться на лучшее. После того, как мать выгнала меня из дома, я, обозлившись, решил, что раз они, мои близкие, не нуждаются во мне, то и я прекрасно обойдусь без них. Говорю же, совсем ум потерял! Я дождался утра, добрался до города (меня подвез один из работников, который отправился туда с очередным поручением матери), а там уже сел в почтовый экипаж и отправился в столицу. В дороге я ни о чем не думал, просто сидел и смотрел в окно: я никак не мог поверить, что все это всерьез, мне все казалось, вот сейчас, сию минуту, все закончится. Мать скажет, что это в первый и в последний раз, и она прощает меня, Акбулог тоже подтвердит, что больше не сердится. Мы забудем о Лизард и обо всем плохом, что с нами произошло за последнее время. Но увы, это была реальность: с каждой минутой я был все дальше и дальше от родного дома. Когда я оказался в столице, то понял вдруг, что мне совершенно некуда идти. Денег у меня было немного, практически все, что у меня было, я заплатил хозяину почтового экипажа. У меня остались какие-то жалкие гроши, на которые я мог разве что стакан воды купить в придорожном трактире. Таким образом, первым делом мне пришлось найти ломбард и заложить свое обручальное кольцо и старый дедовский перстень с печаткой-гербом, который мне подарили родители. То есть, сначала, я помню, он хранился у матери в ее заветной шкатулке с теми немногими ценностями, что остались ей от прошлой жизни. Потом она отдала его господину Гурду, когда он уезжал, а тот передал его отцу. Таким образом тот и узнал, что мама жива и нашел нас. «Думаю, этот перстень и тебе принесет удачу, ― сказал мне отец, ― кто знает, может сам первый его владелец помог мне сюда добраться, воссоединиться с вами, так что пусть он теперь хранит и тебя тоже, сын мой». Когда отдавал этот перстень хозяину ломбарда, вспомнил вдруг рассказ матери, как она перед самым моим рождением пришла заложить семейные драгоценности, и в полной мере ощутил, как тяжело ей было в ту минуту. Но делать было нечего… Я получил в обмен на кольцо и перстень довольно приличную сумму, хотя, подозреваю, что стоили они (особенно перстень) значительно больше, и хозяин просто надул меня. Так или иначе, этой суммы мне хватило бы на то, чтобы снять довольно приличную комнату, а там уж я придумал бы, что делать, нанялся бы куда-нибудь, стал бы получать жалование. А возможно, признаюсь, я очень надеялся и мечтал об этом, через некоторое время, когда страсти поутихнут, я вернусь домой. Впрочем, в ту минуту прежде всего нужно было озаботиться поиском жилья, но я очень устал, мне хотелось есть, и для начала я зашел в первое попавшееся кафе, заказал себе обед и бутылку вина. Я не собирался там засиживаться, но вдруг неожиданно почувствовал себя очень уставшим, впрочем, это было не удивительно, я же весь день провел на ногах. У меня вдруг отяжелели веки, я уронил голову на руки и… очнулся я оттого, что хозяин тормошил меня: «Уже поздно, сударь мой, мы закрываемся!» Я поднялся, с трудом пытаясь понять, что же произошло, взглянул в окно и увидел вдруг, что уже стемнело: меня так разморило, что уснул прямо в кафе. Я извинился, быстро вышел из кафе, сунул руку в карман и похолодел от страха. Кошелька с деньгами не было! Хорошо еще я за обед веред расплатился, а то оказался бы в участке уже в первый день. Искать, устраивать скандал было уже поздно, там ведь было очень много народу, кто угодно мог вытащить мой кошелек. Переночевал я в порту, прямо на голых досках (хорошо, что дверь на какой-то склад была приоткрыта), а утром отправился искать работу, иначе мне грозила голодная смерть. В порту мне отказали, сказали, что работники им не нужны, своих хватает. За целый день я обошел, наверное, весь город, но мне не везло: куда бы я не обращался, везде получал отказ, и только ближе к ночи, когда я уже падал с ног от усталости, набрел на таверну господина Октопуса. Тот согласился приютить меня, если мне подходит работа официанта. ― Судя по всему, ― оглядев меня с ног до головы и усмехнувшись, произнес он, ― вы не привыкли к черной работе, но это все, что могу вам предложить. ― Мне ничего другого не остается. Спасибо, сударь! ― обрадовался я. Какая-никакая, но все же крыша над головой. Разумеется, я не намеревался оставаться там навечно, думал, может быть, удастся скопить немного денег, и съехать оттуда. Или найти со временем более приличное место. Тем более, время от времени я ухитрялся припрятать тайком, пока хозяин не видит, сунутые мне чаевые, и таким образом денег у меня мало-помалу прибавлялось. Хотя, честно признаюсь, иной раз, когда я, полумертвый от усталости, падал в своей крохотной каморке на кровать, сон почему-то не шел ко мне, я долго лежал, вспоминал, размышлял, и мне становилось так стыдно, что просто жить не хотелось. Видели бы меня мои родители, сгорели бы от стыда за сына, который опустился до полутемной грязной таверны, прячет чаевые и чуть ли не объедками питается! Они оба наверняка отказались бы от меня окончательно и бесповоротно. Иногда мне приходило в голову купить билет до нашего городка и отправиться домой, но я боялся… Боялся прийти туда и обнаружить, что меня никто не ждет, и я никому не нужен. А потом начался этот кошмар. Я ничего не понял, когда полиция принялась обыскивать мою каморку. ― Что вы рассчитываете здесь найти, господа? ― спросил у них присутствующий при этой сцене хозяин. Они не ответили, а продолжили методично перетряхивать вещи, когда один из полицейских перевернул мой матрас, обнаружил там шкатулку, открыл ее, и у меня голова закружилась от вида этого великолепия: драгоценные камни переливались всеми цветами радуги и выглядели совершенно неуместно в этом убожестве. ― Ваши? ― усмехнувшись, спросил меня полицейский. ― Нет, ― ответил я. ― Я же и не спал последние дни на этой кровати. ― Меня, сударь, не интересует, где и с кем вы ночевали! ― прикрикнул полицейский. ― Я спрашивал вас о камнях! И где вы держите остальные? ― Я ничего не знаю ни о каких камнях, сударь, я первый раз вижу эту шкатулку. Она, должно быть, принадлежит Лоро. ― Кому? ― Тому молодому человеку, что жил здесь, племянник господина Октопуса. ― Вы в своем уме? ― возмутился хозяин. ― У меня нет никакого племянника, и здесь не было посторонних! ― Но как же так? ― воскликнул я, но полицейские не дали мне договорить, заковали меня в кандалы, привезли в тюрьму и посадили в камеру. Я пытался объяснить, что ничего не знаю и не имею ко всему этому никакого отношения, но они не желали слушать. После допроса, когда мне сказали, что я являюсь контрабандистом, торгую драгоценностями, и меня теперь отправят на каторгу, мне захотелось только одного: умереть. Это было бы для меня самым удачным, прямо-таки наилучшим вариантом. Я совершенно не представлял, как я буду жить дальше, если мое имя будет опозорено. А если обо всем узнает моя семья? Мои дети станут меня стыдиться… Я не хотел, чтобы они знали, но потом все же решился, попросил соседа по камере, которого выпустили на свободу, поехать ко мне домой и сообщить обо всем родителям. Пусть они знают, что я не пропал без вести. Я был в отчаянии, и вдруг кто-то, видимо, решил сжалиться надо мной, однажды утром пришел надзиратель и сообщил, что мне полагается свидание. Я был безумно рад увидеть отца, бросился к нему и расплакался, как ребенок. Мне так хотелось попросить его забрать меня отсюда, спасти от этого ужаса, но я понимал, что это бесполезно. Отец заверил меня, что все можно решить, он нашел хорошего адвоката, и он мне поможет. Вообще, присутствие отца, а он навещал меня практически каждый день, действовало на меня успокаивающе. Рядом с ним мне было… на удивление спокойно, хоть на мгновение, но я мог представить себе, что все хорошо, ничего не произошло, и те, кто мне дорог, рядом со мной. Адвокат и в самом деле произвел на меня самое приятное впечатление. ― Кажется, ― задумчиво протянул он, когда я рассказал ему обо всем, ― это будет даже легче, чем я думал. Не переживайте, господин Кайт, я сделаю все, что в моих силах, чтобы помочь вам. ― Вы думаете, вам это удастся? ― спросил я. ― Во всяком случае, попытаемся. На крайний случай постараемся представить дело так, что вы взяли у этого Лоро шкатулку на хранение, но не знали, что внутри. ― Но это не так! Я вообще ничего не видел, никакой шкатулки! Эти люди, судя по всему, специально ее подбросили! ― Для суда, ― серьезно взглянул на меня господин Тоуд, ― ваши эмоции, господин Кайт, не имеют никакого значения. Этого самого человека, Лоро, никто в глаза не видел, а шкатулку нашли у вас. Поэтому мы должны исходить из этого. ― Хорошо, ― вздохнул я, ― как скажете, господин Тоуд. Простите меня. Я во всем полагаюсь на вас. Господин Тоуд заверил меня, что все под контролем, и что мне следует сохранять спокойствие. Как бы там ни было, мне оставалось только ждать, но мне все равно было очень страшно. И чем ближе был день суда, тем больше усиливался мой страх.