Лицом к лицу

Кайт (продолжение)

Перед судом я ни на минуту не сомкнул глаз, мне было не до сна, так как я знал, что эта ночь ― последняя, решающая. Завтра днем все будет кончено, и я либо отправлюсь домой, либо… уже никогда не увижу родных. ― Не переживай, сынок, ― твердил отец, ― справедливость должна восторжествовать! Я ничего не смог ему ответить, мне хотелось просто сидеть рядом с ним, держать за руку, чтобы, если вдруг мне вынесут обвинительный приговор, мне потом хватило бы этих воспоминаний на всю оставшуюся жизнь. За день до суда отец не пришел; адвокат настоял на этом, он объяснил мне, что нам обоим не стоит лишний раз волноваться, поэтому я очень удивился, когда после обеда надзиратель отворил дверь моей камеры и велел выходить. ― Свидание! ― объявил он. ― Перед судом полагается. Я решил, что отец не вытерпел и все же пришел повидаться. Бедный, как ему тяжело приходится, ― подумал я, ― но вместе с тем несказанно обрадовался. Мне хотелось увидеться и поговорить с ним, так я почувствовал бы себя спокойнее. Когда я вошел в комнату для свиданий, то оторопел, замер буквально с открытым ртом: она повернулась на звук открываемой двери и откинула с лица вуаль. В следующий же миг я уже обнимал свою мать, целовал ей руки, нимало не стесняясь собственных слез: ― Матушка! Боже мой… как вы… я не ожидал увидеть… как я рад видеть вас! ― лепетал я. ― Сынок, жизнь моя, мальчик мой, маленький, ― шептала она, обнимая меня. ― Я думал, что уже никогда не увижу вас, матушка! ― Я твоя мать, я должна была приехать, дитя мое, и вот я здесь, ― она гладила меня по голове, совсем как в детстве, когда я заболевал или мне просто бывало скучно, грустно, что-то пугало или расстраивало меня. ― Разве могла я оставаться дома и сидеть, сложа руки? ― Простите меня, матушка! Умоляю вас, простите ― за все то горе, что я… ― Тшш! ― мать приложила палец к моим губам, нежно, почти невесомо, словно летним ветерком повяло. ― Не надо сейчас ничего говорить; все это уже в прошлом, Кайт. ― Мама, ― я обнял ее, поцеловал в обе щеки, ― я так люблю вас! ― Я тоже очень люблю тебя, сынок, ты же знаешь. ― Как вы себя чувствуете? ― забеспокоился я. ― Отец говорил, вам нездоровилось. ― Пустяки, ― улыбнулась она. ― Все уже прошло, не переживай. Хотя, стоит признаться, твой отец отругал меня за такое самоуправство, но я понимаю, это оттого, что он тоже слишком волнуется. Тем не менее, оставаться дома и ничего не знать… это для меня только хуже, да и доктор, которого твоя жена просто извела, приглашая к нам каждый день, подтвердил, что опасности для меня никакой нет. Я так хотела увидеть тебя, убедиться, что с тобой все хорошо, что ты здоров, с тобой ничего не случилось здесь, в этом жутком месте… Ну, ничего, завтра все будет кончено, и мы поедем домой. Все вместе: ты, твой отец и я. ― Вашими бы устами, матушка! ― Не стоит впадать в отчаяние, сын мой. Думай о том, что скоро мы будем вспоминать все это как страшный сон, который никогда не повторится. Я прижался к ней, будто мне и впрямь вновь было лет семь, и мне приснился плохой сон. Еще я ясно понимал, сейчас надзиратель объявит, что свидание окончено, и она уйдет, поэтому мне хотелось запомнить это мгновение. Мне хотелось на всю жизнь запечатлеть его в памяти, чтобы уже никогда не забывать о том, как уютно и тепло мне было рядом с ней. И вместе с тем, я не желал вновь причинять ей страдания, не хотел, чтобы она опять мучилась и плакала из-за меня. ― Мама, ― попросил я, ― не приходите завтра на суд. ― Вот еще! ― возмутилась она. ― Я не для того проделала такой путь, чтобы сидеть в гостинице, я и отцу твоему то же сказала: я обязательно приду и буду там, рядом с тобой, сынок! Когда утром меня ввели в зал суда, я первым делом оглядел его и во втором ряду увидел родителей: серьезные и сосредоточенные они сидели рядом и крепко держались за руки. Увидев меня, мать ободряюще улыбнулась мне, а отец еле заметно кивнул. Я видел, что они оба были бледны и выглядели уставшими, поскольку наверняка тоже не спали этой ночью, переживая из-за меня. Стараясь унять дрожь в руках, я так же еле заметно кивнул им, чтобы они знали: я помню обо всем, что они говорили и верю в то, что все закончится хорошо. Через несколько минут зал заполнился почти до отказа, заняли свои места государственный обвинитель и адвокат, затем пришел главный судья, и после соблюдения всех необходимых церемоний, заседание началось. ― Зачем вы прибыли в столицу, господин Кайт? ― голос главного прокурора звучал громко, уверенно. Этот человек твердо знал, что перед ним ― закоренелый преступник, которого следует изобличить, чтобы другим неповадно было. Я изо всех сил вцепился в железную перегородку, которая отделяла меня от остальных присутствующих и, помня наставления господина Тоуда, ответил, как можно спокойнее и непринужденнее: ― Мне нужна была работа, господин прокурор. ― И вы именно с этой целью остановились в таверне господина Октопуса? ― Да. ― Скажите, господин Кайт, ― улыбнулся прокурор (улыбке этой позавидовала бы самая ядовитая из всех кобр), ― ведь вы сын таких уважаемых родителей, и стало быть не стеснены в средствах. Как же вы оказались вдруг в таком… скажем так, не слишком-то респектабельном заведении? ― Я протестую, ваша честь! ― поднял руку господин Тоуд. ― Это не имеет никакого отношения к делу, которое мы разбираем. ― Протест отклонен, ― хрипло произнес судья, высокий и очень полный мужчина лет примерно пятидесяти, ― отвечайте на вопрос, подсудимый. ― Я… ― что там ни говори, мне было не по себе от ядовитой ухмылки прокурора и от пристального взгляда судьи, ― у меня были исключительные семейные обстоятельства. Мы… одним словом, я ушел из дома, ваша честь. И поэтому мне нужна была работа. ― И вы вот так просто согласились на столь низко оплачиваемую работу? ― У меня не было выбора! ― Вы могли бы найти себе что-то более подходящее вам по положению, неправда ли? ― Я же вам объясняю, у меня не было денег! ― Вы приехали в столицу без средств? ― Да. ― Что же, пешком, что ли, пришли? ― хмыкнул прокурор. ― Протестую! ― воскликнул господин Тоуд. ― Господин прокурор должен вести допрос моего подзащитного, а не насмехаться. ― Протест принят, ― кивнул судья, ― господин прокурор, не отвлекайтесь. ― Простите, ваша честь! Итак, подсудимый, вы утверждаете, что оказались в столице совершенно без денег? ― У меня их украли! ― я понимал, что он не верит мне ни на йоту. Это раздражало и одновременно пугало меня. ― Деньги украли, ― продолжал между тем прокурор, - но вместе с тем вы прячете у себя бриллианты на сумму, на которую можно купить десять таких заведений, как таверна «Морской волк»? ― Протестую, ваша честь! ― вновь вскинулся адвокат. ― Протест принимается, ― откликнулся судья. ― У меня больше нет вопросов! ― поклонился ему прокурор. ― Господин Кайт, ― обратился ко мне господин Тоуд, ― скажите, вы бывали раньше в столице? ― Несколько раз я приезжал сюда по делам нашей гостиницы. ― И вы знаете, конечно, где находятся если не роскошные, то по крайней мере более-менее респектабельные отели? ― Разумеется. ― И если бы вы располагали достаточным количеством средств, вы бы, конечно, сняли номер там? ― Определенно. ― Вы когда-нибудь встречались раньше с хозяином таверны? ― Нет. ― Кто вам передал эту шкатулку? ― Я вообще не видел никакой шкатулки, господин адвокат. Я делил комнату с племянником хозяина. И именно он спал на том самом матрасе, под которым нашли драгоценности. Я уже говорил об этом! ― У меня нет вопросов, ваша честь! ― произнес господин Тоуд. ― У меня есть еще один вопрос, ― поднялся прокурор. ― Скажите, подсудимый, вы близко общались с этим так называемым племянником? ― Я… ну, у нас были дружеские отношения, то есть… Он быстро перебил меня, не дав договорить: ― И если бы он вас попросил, скажем, взять что-то на хранение вы бы согласились? ― Я протестую! ― крикнул господин Тоуд. ― На подсудимого явно оказывают давление. ― Протест принимается, ― судья вытер лицо платком (а зале стало довольно-таки душно). ― Больше вопросов не имею! ― прокурор занял свое место. Господин Октопус сегодня оделся в свой, судя по всему, самый лучший костюм. Было немного непривычно видеть его не в застиранной рубахе и переднике, а в чистом, отглаженном сюртуке. Он занял место свидетеля обвинения, нервно озираясь по сторонам и без конца хрустел костяшками пальцев. ― Вам знаком кто-либо из присутствующих, господин Октопус? ― спросил прокурор, после того, как он принес присягу и поклялся говорить одну только правду. Хозяин таверны молча кивнул в мою сторону. ― Вслух, пожалуйста! ― недовольно поморщился судья. ― Мне знаком подсудимый, ― ответил господин Октопус. ― Где вы с ним встречались? ― Он работал у меня официантом. ― А потом? ― А потом, ― с негодованием проговорил он, ― опозорил мое заведение и мое честное имя. Решил, видимо, заработать легких денег! Я увидел вдруг, как моя мать с ненавистью взглянула на господина Октопуса, и одними губами произнесла: «Негодяй!» Отец еще сильнее сжал ее руку и что-то шепнул ей на ухо. ― Выражайтесь яснее! ― потребовал судья. ― У него в комнате нашли контрабанду. ― У вас есть родственники, господин Октопус? ― спросил прокурор. ― Я одинок, господин прокурор, ваша честь, ― поклонился господин Октопус. ― Он лжет! ― не выдержал я, вскакивая с места, и в ту же минуту до моего слуха донеслось горестное восклицание моей матери. ― Подсудимый! ― разозлился судья. ― Ведите себя достойно! ― Но он же говорит неправду! ― Тихо, господин Кайт, ― повернулся ко мне господин Тоуд, ― сохраняйте спокойствие! Мне осталось только вздохнуть и покорно опуститься обратно на скамью. ― У меня больше нет вопросов, ваша честь! ― улыбнулся прокурор. ― Скажите, господин Октопус, ― поднялся господин Тоуд, ― имя господина Лоро вам ни о чем не говорит? ― Впервые его слышу! ― пожал плечами Октопус. Моя мать сжала кулаки и, закусив губу, все с той же неподдельной ненавистью и брезгливостью смотрела на хозяина таверны. Ему повезло, что он стоял спиной к залу, поскольку если бы взглядом можно было убить, господин Октопус уже давно был бы покойником. А я, кажется, впервые в жизни понял, почему подданные бывшего Королевства Кривых Зеркал до одури боялись и не могли вынести взгляда первого министра, господина Нушрока. Если он смотрел на них вот так, как моя мать сейчас взирает на хозяина таверны, их можно понять. Господин Октопус, видимо каким-то звериным чутьем почувствовал на себе этот взгляд. Он озирался по сторонам, пока, наконец, не встретился глазами с моей матерью и поспешно отвел взгляд в сторону. Отец вновь что-то тихо проговорил маме, положил руку ей на плечо, и она едва заметно кивнула ему. ― А имя Крэйфиш, господин Октопус? ― тем временем, прищурившись, проговорил господин Тоуд. Я удивился: какой еще Крэйфиш, он мне ни слова не говорил о нем… Октопус же между тем вдруг побледнел и помотал головой. ― Не знаю! Этот человек, как я уже сказал, ― показал он на меня толстым, коротким пальцем, ― опозорил мое имя! Я потерял клиентов. Я требую для него суровой кары! ― У меня нет больше вопросов, ваша честь! ― улыбнулся господин Тоуд. Появление госпожи Марипосы вызвало настоящий фурор: она не вошла, а буквально впорхнула в зал суда, сопровождаемая радостным гулом собравшихся зрителей. Как только она заняла место свидетеля защиты, в зале раздались аплодисменты, что вызвало крайнее недовольство судьи, который прикрикнул, что тут не театр, и столь бурные восторженные овации в честь появления свидетельницы не уместны. ― Вам знаком кто-либо из присутствующих, сударыня? ― задал господин Тоуд традиционный вопрос. Она обворожительно улыбнулась, пожала плечами и вдруг радостно помахала мне рукой. «Вертихвостка!» ― так же еле слышно прошептала моя мать, отец же лишь покачал головой. ― Я знаю этого милого молодого человека, ― указала она на меня. ― Давно вы с ним знакомы? ― Ну, всего лишь несколько дней. Он квартировал у старины Пульпо. ― У кого, простите? ― недоуменно спросил господин Тоуд. ― Ох, простите меня, господин адвокат. Вон у того премилого толстячка, господина Октопуса. Я называю его милашка Пульпо, это… так уж у нас повелось с ним, по старой памяти. В зале раздались смешки, что заставило судью в очередной раз недовольно поморщиться. ― Понятно. Значит, господин Кайт жил в таверне Октопуса? ― уточнил господин Тоуд. ― Именно так, дорогуша моя! ― пропела госпожа Марипоса. ― Сударыня, ― возмущенно перебил ее судья, ― ведите себя прилично! ― Простите меня, ваша честь! ― вдруг посерьезнела она. ― Продолжайте, господин Тоуд, ― кивнул судья. ― Что ж, ― продолжил господин Тоуд, ― сударыня, скажите нам, вы встречались с господином Кайтом, с подсудимым, ранее, до всех этих печальных событий? Она лишь передернула плечами: ― Да я вообще с ним не знакома. Ну, я ведь только что сказала, видела его всего пару раз. ― Где? ― Да все там же, у… в той таверне. ― Итак, сударыня, ― улыбнулся адвокат, потирая руки, ― а теперь расскажите нам о том, кто такой господин Крэйфиш? ― Вы говорите о малыше, ой, простите, о моем Кангрехо? ― удивленно моргнула госпожа Марипоса. ― Именно о нем! ― Ваша честь, ― развел руками прокурор, ― я полагаю, все это к делу не относится, посему господин Тоуд… ― Простите, ваша честь, ― отозвался господин Тоуд, ― я прошу вас позволить мне закончить допрос свидетеля, дабы вы поняли, к чему я, собственно, веду. ― Продолжайте! ― милостиво кивнул ему судья. ― Отвечайте на поставленный вопрос, госпожа Марипоса, ― сурово взглянул на нее господин Тоуд. ― Вы обещали, ― пролепетала она, почему-то бросив взгляд в ту сторону, где сидели мои мать и отец, ― что мне ничего не будет! ― Госпожа Марипоса! ― хором воскликнули адвокат и прокурор. ― Про Кангрехо? Ну, да, ― кивнула она и достала кружевной платок, ― он… мы с ним давно знакомы, если вы понимаете, о чем я. ― Кто он такой? ― повысив голос, спросил адвокат. ― Я… не знала, ― заплакала вдруг актриса, ― я думала, он просто торговец. Он дарил мне такие красивые подарки. Вот, ― она протянула вперед руку, почти все пальцы которой были унизаны перстнями, ― бриллианты, сапфиры, изумруды… какая девушка устоит перед таким? Не отрываясь, я смотрел на свою мать, которая презрительно усмехнулась при этих словах. ― И что же дальше? ― спросил адвокат. ― Он запугал меня! ― крикнула госпожа Марипоса. ― Он сказал, чтобы я… и я делала все, что он говорил, иначе, он просто убил бы меня. Когда я поняла, с кем связалась, было уже поздно! Я прятала его камни в театре, у себя в гримерной, он говорил, я не вызову ни у кого подозрений. А потом он приезжал, и… зашивал камни в складки моих концертных платьев и вывозил их из театра прямо в кофрах под видом грузчика. Кто заподозрит известную актрису, любимицу публики? ― И что же случилось несколько недель тому назад? ― Он заявил, что за ним началась охота, несколько дней он поживет у Пу… господина Октопуса. Он назвал это «залечь на дно». А у меня была его шкатулка, он говорил, там целое состояние… Я иногда приходила к нему, мне… я его жалела! Он же очень добрый и… по-своему несчастный! Ну и вот. Он сказал, чтобы я приехала как-то вечером, привезла эту шкатулку так, чтобы никто не видел. ― И вы сделали это? ― Да! У меня не было выбора! ― она расплакалась, бормоча себе под нос нечто совершенно нечленораздельное. ― Ваша честь, ― хмыкнул прокурор, ― я все еще не могу понять, какое это имеет отношение к нашему делу? ― Я вам объясню, господин прокурор, ― снисходительно взглянул на него адвокат. ― Господин Крэйфиш, или как его зовет наша милая госпожа Марипоса, Кангрехо, является главарем шайки контрабандистов, промышляющих незаконной торговлей драгоценными камнями. Не так давно полиция вышла на его след и, чтобы спасти свою шкуру, он спрятался в таверне своего подельника, ― господин Тоуд шутливо поклонился господину Октопусу, который сидел белее мела, ― где и познакомился с новым официантом, моим подзащитным. Лоро, так он представился ему, по-видимому, первое, что пришло в голову этому проходимцу. А когда он почувствовал, что положение его с каждым днем становится все более и более сложным (полиция шла за ним по пятам), то попросту избавился от части товара ― подбросил случайному знакомому, дабы выиграть время и навести полицейских на ложный след. Сам же, судя по всему, благополучно скрылся. Госпожа Марипоса, ― сурово взглянул он на нее, ― где скрывается ваш любовник? ― Я не знаю! ― прорыдала актриса. ― Господин Октопус, ― продолжал адвокат, ― надеюсь знакомство с господином Крэйфишем вы отрицать не станете? Вам ведь не отшибло память, я надеюсь, вы хорошо помните имя своего пасынка, которому заменили отца?! В зале зашумели с утроенной силой, госпожа Марипоса безостановочно рыдала, а господин Октопус, застонав, опустился на свое место, закрыв лицо ладонями. ― Мерзавка! ― процедил он сквозь зубы, с ненавистью глядя на госпожу Марипосу. ― Все испортила! Будь ты проклята за свой длинный язык! ― Как видите, ― указал на них господин Тоуд, ― картина, ваша честь, ясна. Мой подзащитный оказался орудием в руках этих низких людей! Он ни в чем не виноват, и потому его следует немедленно освободить. ― Ваша честь! ― поднялся прокурор. ― Все это, конечно, хорошо и замечательно, и сии господа в свое время, уверяю вас, займут свое место на скамье подсудимых. Однако, мы имеем в своем распоряжении лишь слова господина Тоуда. Во всяком случае, пока мы не можем допросить досточтимого господина Лоро, или как его там? ― мы не можем доподлинно утверждать, что между ним и подсудимым не было сговора. Посему, говорить о невиновности по меньшей мере рано. Поэтому я все же настаиваю на наказании для подсудимого в виде двух лет тюремного заключения. ― Возражу вам, ― произнес адвокат, ― мы не можем, господин прокурор, говорить о сговоре. Мой подзащитный никогда не встречал этих людей ранее, поскольку практически не бывал в столице. И познакомился с ними лишь в день приезда, что подтвердили показания госпожи Марипосы. ― Которые, ― усмехнулся прокурор, ― не слишком-то надежны, учитывая все остальное, что она имела честь нам поведать. ― Суд удаляется для вынесения приговора! ― возвестил судья, прервав их спор, и все присутствующие встали. Меня не держали ноги, я ничего не видел, все плыло перед глазами, единственное, что отчетливо стояло перед моим взором ― это мои родители. Отец, сжавший плечо матери, и мать, дрожащей рукой поправляющая упавшую на лоб прядь волос (кода-то черную, как смоль, а теперь почти совсем седую, ― некстати подумалось мне). Господин Тоуд, повернувшись, что-то тихо говорил мне, улыбаясь и протягивая руку, но я не мог разобрать ни слова. Что говорил судья, я тоже не слышал, так громко стучала кровь в висках, поэтому я просто зажмурился и тщетно старался унять бешено колотившееся сердце, мне казалось, его стук должен был слышать весь зал. И вдруг в наступившей звенящей тишине судья громко стукнул своим молотком и столь же громко и отчетливо произнес: ― Невиновен! У меня подкосились ноги и я, чувствуя, как по щекам вдруг покатились слезы, опустился на скамью. ― Поздравляю! ― улыбнулся мне адвокат. Я лишь кивнул в ответ испугавшись, что не смогу справиться с голосом, и он поймет, что я расплакался, словно неразумное дитя. Похоже, не зря его считают одним из лучших адвокатов. С меня сняли кандалы, и я, наскоро размяв затекшие руки, бросился к зрительским местам, туда, где мой отец крепко прижимал к себе мать, которая, спрятав лицо у него на груди, одновременно смеялась и плакала от счастья.