Лицом к лицу

Анидаг

Может быть, это было слишком, но я ничего не могла с собой поделать: сидела у постели спящего сына и смотрела на него, как некогда давным-давно, когда он был еще совсем маленьким. ― Пора спать, Кайт, ― говорила я, целуя его в лоб, ― давай, закрывай глазки, и пусть тебе приснятся только хорошие сны. ― Мама, не уходите пока! ― просил он. ― Побудьте еще чуть-чуть, пока я не засну. Я садилась рядом, брала его за руку, и он засыпал счастливым и беззаботным, как и все дети, которые твердо уверены в том, что пока родители рядом, с ними не случится ничего плохого. Я и сама, когда была совсем маленькой ненавидела (а то и просто не могла) засыпать одна. Если отец бывал в отъезде, я изводила тетку, просила, чтобы она посидела со мной. ― Совсем недолго, пока я не засну! ― умоляюще смотрела я на нее. ― Хорошо, родная, ― отвечала мне тетушка,― я побуду с тобой. Когда мы вернулись в гостиницу после заседания суда, сын выглядел уставшим, но счастливым. Мы, разумеется, тоже были безмерно рады, честно говоря, утром, когда мы только собирались, я волновалась так сильно, что не могла даже застегнуть платье и плащ: руки дрожали. ― Может быть, тебе все же остаться? ―обеспокоенно спросил Абаж. ― Ты так бледна… Я в ответ только покачала головой: ― Ты тоже бледен, дорогой, и я бы, честно говоря, удивилась, если бы это было не так. Он усмехнулся: ― Ты права, но все-таки, ― он приобнял меня за плечи, ― я боюсь, как бы тебе это не повредило. ― Хуже уже не будет, Абаж, ― вздохнула я, ― но ты же не думаешь, что смогу просто так сидеть тут, зная, что в это время… ― Хорошо, ― он взял меня под руку, ― идем, и да поможет бог нашему сыну. ― Пусть Он тебя услышит! ― отозвалась я. Муж писал мне практически каждый день, я была в курсе всего, что произошло, знала, что он часто навещал Кайта, что тот поначалу был в полном отчаянии, но понемногу, по мере того, как приближался день суда, и адвокат собирал необходимые доказательства, к нему начинало возвращаться хорошее расположение духа. Ну, разумеется, настолько, насколько оно может быть хорошим ― в тюрьме. Когда до заседания осталось буквально несколько дней, я приняла решение: не говоря никому ни слова, быстро собрала вещи и велела закладывать экипаж. ― Госпожа Серпент! ―всплеснула руками Акбулог. ― Это же форменное безумие пускаться в путь, а если вам вновь станет плохо? Я улыбнулась, разумеется, она обеспокоена, но с того дня, когда я впервые обо всем узнала, и эти печальные новости уложили меня в постель, прошло уже довольно много времени. Я чувствовала себя намного лучше, да и доктор, ко всему прочему, говорил, что со мной уже все в полном порядке. ― Я должна ехать, дорогая моя. Он ― мой сын, а я ― его мать, и потому я обязана быть с ним рядом. До самого конца, каким бы он не был. ― Ох, госпожа Серпент! ― только и могла вымолвить Акбуолог. ― Не бойся, милая, я справлюсь. Я же буду там не одна. Кроме того, насколько мне известно, шансы на успех у него довольно высоки. ― Дай бог, госпожа Серпент! И, знаете, ― немного помолчав, добавила она, ― передайте, что я желаю ему всего самого хорошего. И еще… дети ждут и любят его! Я посмотрела ей в глаза, но она быстро отвела взгляд в сторону. ― А ты? ― Я? Госпожа Серпент, знаете, я думаю, мы обо всем поговорим с ним, если… когда он вернется. ― Ты его не простила, ― я не спрашивала, я знала это наверняка. ― Сейчас, ― отозвалась моя невестка, ― я, как и вы, хочу одного: чтобы он был жив, здоров и невредим. А остальное… рядом с этим как-то меркнет. Рейвен тоже не хотела меня отпускать, кроме того, она изо всех сил старалась показать, что нисколько не сочувствует отцу и считает, он получил по заслугам. Но я видела, что на самом деле она страдает, пожалуй, больше нас всех, несмотря на то, что всячески старается демонстрировать недовольство. ― Вам не следует ехать, бабушка, ― твердила она, ― госпожа Акбулог абсолютно права. ― Мы уже все решили, милая, ― отмахнулась я. ― Я еду, и точка! ― Он довел вас до сердечного припадка, а вы собираетесь так просто его простить! Я вот ни за что на свете… ― Рейвен, ― рассмеялась я,― дорогая моя, не стоит столь усердно изображать сердитую, строгую и обиженную особу. Хотя бы потому, что это моя прерогатива. ― Но я действительно злюсь на него, бабушка, ― пожала плечами моя внучка, ― за вас. Я так испугалась тогда! ― она подошла ближе и крепко обняла меня. ― Если бы с вами что-то случилось, я бы этого не перенесла. И убила бы его на месте! Сама! Я погладила ее по голове и поцеловала. ― Когда твой отец вернется, думаю, вам с ним будет, о чем поговорить, верно? Она кивнула и, думая, что я не заметила, торопливо смахнула со щеки слезу. ― Пусть уж поскорее вернется! ― пробормотала она. Дорога мне показалась удивительно долгой, я чувствовала себя так, будто провела в пути по меньшей мере несколько недель, а не около полутора суток. Я была занята только своими мыслями, вспоминала все, что произошло с нами за последнее время, думала о том, как чувствует себя сейчас мой сын и о том, можно ли хоть как-то ему помочь. Это, если честно, больше всего выводило меня из себя: я готова была сделать что угодно, чтобы спасти его. Если бы мне сказали: умри прямо сейчас, и это поможет твоему сыну, я умерла бы в ту же секунду. Но все дело было именно в том, что от меня ничего не зависело, и я могла только ждать. Я вновь вспомнила случай из далекого прошлого: мне было около шести или семи лет, и я серьезно заболела. Я помню, мне было очень жарко, и мне повсюду чудились чьи-то горящие невиданным огнем глаза, готовые испепелить меня, и длинные черные руки… Множество рук, которые тянулись ко мне со всех сторон, чтобы схватить, забрать меня из родного дома, унести куда-то в неведомую, жуткую и липкую темноту. Я пыталась увернуться, хотела закричать, позвать на помощь, но даже на это у меня не было сил, и сколь бы я не пыталась, у меня выходил слабый, еле слышный стон. И лишь на мгновение мне становилось чуть легче, когда на лоб опускалось что-то приятное и прохладное, а к губам ― наоборот, прикасалось нечто обжигающе горячее и горькое. А еще время от времени я, будто бы издалека, слышала голоса, ласково называющие меня милой девочкой, красавицей, принцессой и любимой доченькой… Потом я помню только, что проснулась полностью здоровой, и вскоре после этого отец взял меня с собой в город, хотя до этого наотрез отказывался. Говорил, что нечего там делать маленькому ребенку... Уже много лет спустя, я рассказала об этом отцу: о страшных руках, о жаре и голосах. Честно говоря, к тому моменту я уже сомневалась, вправду ли это было, или, может быть, мне только приснилось, а то и вовсе все это я придумала. ― Ты помнишь? ― удивился отец. ― По правде говоря, дорогой отец, словно во сне. Он долго смотрел на меня, грустно и серьезно, а потом, отвернувшись тихо произнес: ― Если бы ты знала, как я тогда испугался! Да, ― усмехнулся он, ― кто-то наверняка посмеялся бы от души, если бы узнал, что я тоже могу испытывать страх. Но понимаешь, я выгнал двоих врачей, когда они не смогли тебе помочь: жар все никак не спадал, наоборот, тебе становилось хуже и хуже. Третьего я своими руками был готов придушить, когда он сказал, что сделать ничего нельзя, и если кризис не пройдет, то… ― дрогнувшей рукой он прикрыл глаза и отвернулся. ― Не надо, отец! ― воскликнула я. ― Ведь все давно прошло, зачем же теперь вспоминать о плохом? Но отец обнял меня и так же тихо продолжил: ― Когда я представил себе, что могу тебя потерять… Никогда в жизни мне еще не было так страшно, даже во время службы в гвардии, на поле боя, в окружении врагов, я не испытывал подобного ужаса. А самое ужасное во всей этой ситуации было мое собственное бессилие. Я же все готов был отдать в ту минуту, ― все, что угодно, лишь бы ты поправилась. Но мне оставалось только сидеть подле тебя, давать тебе лекарство, оставленное врачом, да простить небо, бога, судьбу, проведение ― кого угодно ― сохранить мне мою дочь. ― Прошу вас, отец! ― не выдержала я. Это было свыше моих сил: видеть его таким расстроенным; даже сейчас, спустя много лет, воспоминания эти причиняли ему страдания. С трудом сдерживая слезы, я поцеловала его в щеку и прошептала: ― Я так люблю вас! Позже, всякий раз, когда болел маленький Кайт, я вспоминала этот случай. Хотя, слава богу, с ним никогда не приключалось ничего серьезного, но я начинала воображать всякие ужасы стоило ему лишь слегка простыть или, допустим, просто поцарапаться… Но, пожалуй, никогда еще меня не охватывал такой всепоглощающий ужас, как в тот день, когда я узнала, что моего сына обвиняют в какой-то дикости (да, как бы я его не обожала, я прекрасно понимаю, Кайт совершил много ошибок, практически непоправимых, но все равно, опуститься до того, чтобы стать преступником, он не мог). Я поняла вдруг, помимо того, что имя моего сына будет считаться теперь навек запятнанным обвинением в тяжком преступлении, я могу больше никогда его не увидеть, и мне не хотелось жить. Мне стало казаться, что во всем этом только моя вина: если бы я не выгнала его из дома, он не оказался бы совсем один, и с ним не произошла бы эта трагедия. Да, мои близкие убеждали меня в том, что тут никто не виноват, это просто злая насмешка судьбы и тому подобное, но меня это мало утешало. Потом, когда мне удалось взять себя в руки, я решила, что члены моей семьи правы, я ничего не добьюсь, если буду просто сидеть, сложа руки и втихомолку плакать по углам. Я должна действовать. Мой муж там совсем один, изо всех сил пытается помочь вызволить сына из беды, и я обязана быть с ним рядом. Иначе потом в жизни не прощу себе этого! Я расплатилась с портье, получила из его рук ключи, распорядилась отнести мои вещи в номер и уже намеревалась подняться наверх, как портье неожиданно окликнул меня: ― Сударыня, вы действительно хотите остановиться именно там? ― Я же объяснила, ― обернулась я, ― что намерена остановиться вместе со своим супругом. ― Но, ― замялся портье, ― вы, видно, не предупреждали его о приезде. ― И что же? ― Дело в том, ― сочувственно взглянул он на меня, ― что… там, словом… Я не пожелала больше слушать этот вздор, пожала плечами и направилась в номер. Стоит признать, что обслуга в этом отеле, мягко говоря, не на самом высшем уровне, уж я-то знаю, что говорю. Вместо того, чтобы проводить меня, показать дорогу, помочь открыть дверь и занести вещи, они заняты тут бог знает, чем. Я раздраженно встряхнула головой, отгоняя ненужные мысли и постучала в дверь. Однако же, мне никто не торопился открывать. Может быть, Абаж ушел, решила я и достала ключ. Я отперла дверь и оказалась в довольно-таки уютном, стоит признать, номере. Повесив плащ на вешалку, я еще раз огляделась и направилась в комнату. ― Ну, наконец-то! ― вылетела мне навстречу какая-то вульгарно одетая девица. ― Сколько я еще буду сидеть… Ох! ― осеклась она, увидев меня. ― Вы еще кто такая? Оторопев, я еще раз взглянула на бирку с номером на ключе. ― Это… триста сорок пятый? ― спросила я. ― Простите, может быть, я случайно перепутала. ― Да нет, ― протянула девица, ― все правильно! Этот проходимец запер меня здесь! То есть, сначала-то прикинулся такой лисой, ах, какой талант, ох, я не пропустил ни одной постановки, цветы принес, а потом притащил сюда. Я-то думала, а он! Посиди, говорит, пока тут, а я приведу адвоката, все ему расскажешь. И попробуй, говорит, только откажись! ― Кто он? ― я окончательно растерялась, что же все-таки тут происходит? ― Вы, видимо, с ним одна шайка, да? ― вопросом на вопрос ответила она. ― С этим… как его там? С господином Абажем, вот! ― Вообще-то, ― протянула я, ― это мой муж. И я приехала к нему сюда по очень важному делу, а вот что вы тут забыли, я решительно не могу понять. Она уставилась на меня во все глаза, потом вдруг отступила на шаг назад и громко расхохоталась. ― Ой, сударыня, простите ради бога! Это не то, что вы подумали! Боже мой, словно в пошлом анекдоте! ― Я вообще ничего еще не подумала! ― вышла я из себя. ― Кто вы, черт вас совсем возьми, такая и что тут делаете? ― Ну, вот, ― раздался из передней голос моего супруга, ― госпожа Марипоса, теперь вы все… Анидаг?! ― изумленно воскликнул он, увидев меня. ― Здравствуй, дорогой! ― Господин Тоуд, ― обернулся мой муж к сопровождавшему его мужчине, ― это… позвольте вам представить, это моя супруга. ― Рад познакомиться, сударыня! ― он чуть наклонил голову в знак приветствия, а потом приблизился и поцеловал мне руку. ― Как ты здесь очутилась? ― спросил Абаж. ― А как ты думаешь? ― усмехнулась я. ― Уж не по воздуху прилетела. Собралась вот и приехала. Не знала, что у тебя здесь… так оживленно. ― Тебе ведь нужно больше отдыхать и не напрягаться почем зря! ― напустился он на меня. ― А если бы с тобой что-нибудь случилось в дороге! Как только вернемся, я просто не знаю, что сделаю с Акбулог, надо же додуматься ― отпустить тебя одну! ― Мне кажется, ты слишком преувеличиваешь, дорогой, со мной все хорошо, можешь по приезде спросить у доктора, раз мне не веришь. И Акбулог тут ни при чем, меня не остановил бы и полк солдат, Абаж, когда дело касается моего сына. Кроме того, я хотела быть рядом с тобой. ― Слушайте, ― вновь встряла эта размалеванная девица, ― может быть, вы потом решите свои семейные проблемы? Меня ждут! ― Ничего, ― вздохнул адвокат, ― подождут. Потому что нас ждет долгий разговор. ― Итак, ― продолжил он, когда мы уселись за стол, ― думаю, мне нужно все объяснить по порядку, чтобы вам, сударыня, ― обратился он ко мне, ― все стало понято. Когда ваш сын рассказал мне обо всем, что случилось, мое внимание привлекла одна маленькая деталь, полиция от нее отмахнулась, впрочем, они всегда так делают, поскольку не желают усложнять себе жизнь. Так вот: в тот роковой день господин Кайт вернулся в таверну, и первое, что он увидел, был экипаж госпожи Марипосы, отъезжавший от ворот. А Лоро, его нового знакомого, в то время в таверне уже не было, он, дескать, по словам хозяина, уехал еще днем. Что же делала там досточтимая госпожа, известная актриса, любимица публики? А через несколько часов у господина Кайта нашли шкатулку с драгоценностями. ― Ах, ты, дрянь! ―не выдержала я. ― Дорогая, ― Абаж осторожно дотронулся до моей руки, ― успокойся! ― Это могло означать лишь одно, ― взглянув на девицу, как ни в чем ни бывало продолжил адвокат, ― шкатулку подбросила именно она. И, следовательно, она очень хорошо знакома и с хозяином, и с этим самым Лоро, хотя на официальном допросе в полиции, она заявила, что господин Кайт, неизвестно почему, решил оболгать ее, она в таверне «Морской волк» никогда не бывала, и ни с хозяином, ни с его племянником не знакома. Хотя, стоит признать, что не все там пляшут под дудку хозяина, и нашлось несколько человек, которые подтвердили, что она время от времени наезжала в это премилое заведение, где коротала время в компании импозантного состоятельного мужчины. Тогда я решил разыскать этого самого неуловимого Лоро, и отправил помощников в родную деревню господина Октопуса, которым без труда удалось выяснить, что его в родных краях помнят, любят и весьма уважают. Один старик, которому никак не меньше ста лет, поведал, что после смерти родителей, тоже весьма почтенных, заметим, господ, Октопус женился на своей соседке. Она была к тому времени уже вдовой и имела малолетнего сына. Женщина эта была бедна, муж не оставил ей практически ничего, так как много пил и играл в кости, и потому предложение господина Октопуса она приняла с восторгом. Сына ее он воспитывал как своего, ни в чем ему не отказывал, а когда жена умерла, то они вместе, отец и сын, которому к тому времени сравнялось уже семнадцать лет, закрыли свой дом, который, видимо, навевал на них слишком много воспоминаний, и перебрались в город. Дальше уже я лично расспросил некоторых знакомых господина Октопуса, завсегдатаев таверны, а главное ― нашел прежнего ее хозяина. Выяснилась одна интересная деталь: хозяин был разорен просто в ноль, ни гроша у него не осталось, продавал он свое заведение за смешную поистине цену, да и то, лишь затем, чтобы раздать все долги. И на успех он, честно признаться, уже не надеялся, когда один милый молодой человек согласился купить у него сие убыточное заведение. А вскоре таверну «Морской волк» стало не узнать, и она начала приносить неплохой доход. Заметим в скобках, что средств господина Октопуса явно не хватило бы на то, чтобы наладить дело, да еще в столь короткий срок. Впрочем, с этим пусть полиция сама разбирается. Я же тем временем направился в театр и побеседовал с актрисами. ― Язык, как помело, чертовы трещотки! ― пробормотала Марипоса. ― Они-то, ― усмехнулся адвокат,― и поведали мне историю, достойную пера наилучшего драматурга. Бедная девочка, не обделенная, кстати сказать, талантом, еле сводила концы с концами, она хотела стать актрисой, да только разве это возможно для нищенки-то, без средств и связей. Она сунулась было в Главный Оперный Театр, но ее оттуда выгнали, не то, что слушать не стали, даже на порог не пустили. Тогда-то она и оказалась в «Морском волке» на должности официантки, ну и… скажем так, не только. ― Нашла еще один способ заработка, ― не удержалась я от замечания, ― старого, как мир. ― А посмотрела бы я на вас, госпожа! ― с вызовом взглянула на меня эта актрисочка. ― Вы, небось, с детства на золоте ели, в шелках ходили да горя не знали, а тут… Да я бы ноги протянула от голода, а старина Пульпо мне предложил… Я и согласилась! И свои грязные намеки, дорогуша, ― повернулась она к адвокату, ― оставьте! Я не шлюха и никогда ею не была! Ну, ― тут же сникла она, ― милый Пульпо мне не оставил выбора. Либо я с ним, либо тогда уж действительно придется со всеми. Так что, я решила, лучше он один, даром, что старый уже, некрасивый, жирный и похотливый скот, чем все подряд, кто наведывался в его… заведение. Я же видела, как там с остальными девицами обращались, и такого для себя не хотела! А уйти оттуда я уже не могла, потому что поняла, на свою голову, что это за люди, и чем они занимаются. ― Да, ― кивнул адвокат, ― и вы им помогали по мере сил. Ну а потом вас настигла настоящая, слепая и беспощадная любовь. В лице приемного сына вашего первого любовника. ― Я поначалу думала, он не такой! ― заплакала Марипоса. ― Я думала, папаша его заставляет заниматься преступными делами, а он добрый, просто ему подчиняется. ― Тем более, ― подхватил господин Тоуд, ― именно Крэйфиш вытащил вас из таверны, устроил в театр. ― Я считала, он меня любит! Он даже папашу своего от меня отвадил, сказал: «Она теперь моя!» ― и тот не стал возражать. ― Да он сам к тому времени своего пасынка уже как огня боялся, вот и уступил, ― хмыкнул адвокат, ― ну а может, вы ему и прискучили, это уже не важно. ― Я узнала случайно, что он занимается этими, чтоб им провалиться, камнями, ― заплакала Марипоса, ― зашла как-то к нему без стука и… Он велел мне рта не раскрывать, иначе, сказал, зарежет и никто меня не найдет. А я к тому времени уже… у меня… ― Вы уже родили от него ребенка, так, госпожа Марипоса? ― Это Алондра вам сказала? ― всхлипнула актриса. Адвокат кивнул: ― Ваша подруга была единственной, кто об этом знал. И вы вместе с ней ездили в родную деревню вашего любовника, господина Крэйфиша или, как вы его зовете, Кангрехо, отвезли туда свою новорожденную дочь и отдали на воспитание одной бездетной паре. Кстати говоря, вся деревня говорит в один голос, что девочка ― копия своего отца, господина Крэйфиша. ― Он мне велел избавиться от ребенка, ― вздохнула Марипоса, ― сказал, ему не до детей. Да и на кого я могла бы ее оставить, если я целый день в театре! Вот и отвезла в его родную деревню, а ему сказала, что сдала девочку в приют. Он сказал: «Ну и слава богу, избавились». ― Скотина! ― вырвалось у меня. ― И вы так просто согласились? ― У меня не было выбора! ― завела она свою песню, но я только рукой махнула. Это просто в голове не укладывалось: она жила с преступником, плясала под его дудку и без сожаления согласилась отдать дочь чужим людям! Понятно теперь, что от такой можно ожидать чего угодно, она без колебания могла подбросить бриллианты моему сыну, просто потому, что ей велел это сделать ее «благодетель». ― Словом, когда я понял, что госпожу Марипосу, господина Крэйфиша и хозяина таверны связывают, так скажем, довольно тесные узы, ― подытожил адвокат, ― то легко смог догадаться: никакого Лоро в помине нет и не было. Есть любовник госпожи Марипосы, он же ― главарь этой банды контрабандистов, господин Крэйфиш. И они вместе подставили вашего сына, господа, ― обратился он к нам с Абажем, ― чтобы отвести от себя подозрения. Теперь оставалось уговорить госпожу Марипосу во всем признаться, но она отказывалась со мной общаться. А ваш супруг, сударыня, как я посмотрю, сумел заставить ее. ― Когда господин Тоуд рассказал мне об этом почтенном семействе, и мы поняли, что госпожа Марипоса во всем этом замешана просто по уши, ― подхватил Абаж, ― я решил заставить ее во всем признаться, ведь до суда осталось всего ничего! Ну и… ― замялся вдруг он, ― это оказалось не слишком трудной задачей. Третьего дня я побывал на спектакле с участием госпожи Марипосы, после подарил ей букет, пригласил сегодня к себе… ― Тем более, опыта в подобных делах тебе не занимать! ― ехидно усмехнулась я. ― Ради блага сына, ― кивнул Абаж, обнимая меня, ― пришлось вспомнить свою бурную молодость! ― Знали бы вы, ― хмыкнула я, ― сколько подобных вот актрис в свое время пали жертвами чар моего дорогого супруга. ― Да он совсем не в моем вкусе! ― воскликнула госпожа Марипоса ― К тому же, простите меня, но молодость ваша давно уж миновала, пупсик мой! ― Но ты пришла сюда! ― огрызнулась я. Марипоса вздрогнула и поспешно отвела взгляд в сторону. ― Ну а что, ― пролепетала она, ― мало ли, что не в моем вкусе! Зато манеры такие приятные, обходительный, приветливый, не мужлан какой, сразу видно. А вдруг, подумалось, это мой последний шанс? Найду себе приличного, брошу своего Кангрехо, ну, пострадаю, поплачу чуток, а потом зато стану жить, как все нормальные люди. Малютку свою привезу сюда, все вместе будем, а то ведь ей скоро пять, она совсем меня забудет, крошка моя. Ну, а что не молод уже, так и я тоже не девочка. Правда, если бы сказал сразу, что женат, так я бы и близко не подошла! Притащил меня сюда, и я уж было приготовилась к самому приятному, как он мне и заявляет: «Сейчас приведу адвоката, и ты нам выложишь всю правду про то, как камни подбросила!» Запер меня тут, как преступницу какую, да и был таков! Нехорошо, сударь, вы меня обманули, дабы впутать в свои грязные дела! ― Это ты, мерзавка, ― стукнула я кулаком по столу, ― впутала нашего сына в ваши грязные дела, твои и твоего любовника! ― Ваша жена всегда такая нервная? ― повернулась она вдруг к Абажу. ― Если будете так себя вести, сударыня, ― улыбнулась она мне, ― то он, чего доброго и впрямь пойдет на сторону, зачем мужчине постоянные истерики? Я почувствовала, что сейчас попросту брошусь на нее с кулаками, но Абаж подошел ко мне, чуть приобнял за плечи и прошептал на ухо: «Не надо так! Все уже разрешилось, теперь все пойдет, как надо!» ― Нет, ― вздохнула актриса, ― пожалуй, не пойдет. Вам повезло, госпожа, и почему, скажите, мне ни разу в жизни не попался вот такой, который носил бы меня на руках? ― Итак, ― перебил ее адвокат, ― ближе к делу. Вам, госпожа Марипоса, придется завтра пойти на суд в качестве свидетельницы и рассказать все, что вы только что рассказали нам. ― Нет! ― воскликнула она. ― Ни за что! ― Все равно это станет известно, ― настаивал адвокат. ― Я так или иначе обо всем сообщу суду. Но если вы подтвердите лично, это будут уже не просто мои умозаключения, а самые веские доказательства невиновности господина Кайта. Кроме того, если вы признаетесь сами, то вполне возможно, к вам проявят снисхождение. ― Мне очень жаль этого бедняжку, ― вздохнула госпожа Марипоса, жалобно взглянув на меня. ― Правда. Ко всему прочему, он такой красавчик… Но Кангрехо, он меня убьет, если узнает, что я выдала его! ― В тюрьме ему это будет сделать затруднительно! ― улыбнулся господин Тоуд. ― Кроме того, не исключено, что если вы будете запираться, то к вам применят более жестокое наказание, сударыня. ― Вы же мать! ― воскликнула я. ― Хотя бы ради своего ребенка, чтобы ему пришлось потом жить во лжи или того хуже ― стыдиться вас, своих родителей, помогите нам добиться правды! Она посмотрела на нас, а потом вдруг жалобно всхлипнула и разрыдалась. ― Хорошо, ― наконец, произнесла она, взяв протянутый ей господином Тоудом платок, ― я сделаю, как вы мне скажете, но пообещайте, что защитите меня от него! ― Это я вам гарантирую, ― кивнул адвокат. Заручившись поддержкой свидетельницы, которая сулила нам весьма неплохой шанс на победу, я отправилась повидать сына. Абаж меня отговаривал, говорил, что нам с Кайтом обоим не стоит волноваться, но я просто не могла усидеть на месте. Я должна была увидеть сына, убедиться, что с ним не случилось ничего страшного, и это меня хоть немного, но успокоило. Ночь мы с мужем провели без сна, я ворочалась с боку на бок, Абаж тоже не мог заснуть. Мы пошли на балкон, молча стояли там, держались за руки и смотрели в темное ночное небо. Остаток ночи мы провели в гостиной: зажгли лампы и сидели в креслах у камина. ― А если… если ничего не выйдет? ― спросила, наконец, я. Меня трясло от волнения, и я ничего не могла с собой поделать. ― Значит, ― твердо ответил Абаж, ― будем бороться дальше. Даже если завтра ему вынесут обвинительный приговор, это еще не конец. Адвокат мне объяснил: подадим жалобу, будем добиваться пересмотра дела. Или хотя бы того, чтобы он отбыл заключение здесь, в городской тюрьме. ― Да, ты прав. ― Я встала, подошла к мужу и села на подлокотник его кресла. ― Нельзя так просто сдаваться. И я тоже сделаю все, что от меня зависит. Пусть, ― усмехнулась я, ― это не так уж и много. ― Он будет знать, что ты с ним, ― Абаж взял меня за руку; его ладонь, как и моя, была холодная, как лед, ― это придаст ему сил. И это немало, поверь мне. Я взглянула ему в глаза, крепко поцеловала и произнесла: ― Ты себе не представляешь, как я тебе благодарна! ― Я же его отец, это мой долг. ― Нет, ― улыбнулась я, ― не за это. То есть… не только за это. Вообще ― за все. Мне, ты знаешь, я давно это поняла, грех жаловаться на судьбу. Потому что всю жизнь мне… поразительно везло, во всем. И главное, мне очень везло на хороших людей, которые встречались на моем жизненном пути. Даже тогда, в те черные дни, когда я была без ума от горя, рядом со мной были люди, которые не дали мне погибнуть, окончательно потерять веру во все хорошее. Госпожа Хэджхог, слуги в нашем замке, которые укрыли меня тогда от тех людей, что готовы были растерзать меня. Бар, который все дни, что мы плыли сюда, и когда мне было очень плохо, не отходил от меня, ухаживал, как за собственной дочерью. И потом, за что бы я не бралась, у меня, пусть не сразу, но получалось сделать так, как я хотела. У меня родился сын, и я поняла вдруг, что слова о том, что если жизнь отняла у тебя что-то очень дорогое, то потом обязательно вернет ― правда. А потом ― я вновь обрела тебя. И именно тогда я окончательно поняла: чудеса все же существуют не только в сказках. С тобой я поняла, окончательно поняла, что значит быть счастливой. Раньше я думала, счастье мимолетно, как вспышка. Оно у меня было, я его испытала тогда, с тобой, в тот день… а потом долго считала, что больше этого не повторится, никогда и ни с кем. И поэтому нужно довольствоваться малым: тенью, призраком прошлого, воспоминанием. Но ты пришел, нашел меня и дал понять, что можно быть счастливой каждый день, каждую минуту, каждый миг. Вот ты просто взял меня за руку ― это и есть счастье! Я, может быть, мало говорила тебе об этом. Ты мне говоришь: «Я тебя люблю», ― так часто, а я… от меня в ответ эти слова ты слышишь гораздо реже. Но это не потому, что я люблю тебя меньше! ― Я знаю, ― тихо отозвался он и нежно провел рукой по моей щеке. ― Если бы я не видел и не понимал этого, то был бы круглым дураком! Мне, наверное, тоже грех жаловаться. Во всяком случае, я твердо теперь знаю, что все, что ни делается ― к лучшему. Может быть, мне нужны были эти годы, чтобы почувствовать истинную ценность вот этого, как ты сказала: «Возьмешь за руку ― и это счастье». В тот день, когда мы были с тобой вдвоем, я понял, что мое счастье ― это ты. Я думал, как было бы хорошо, прожить жизнь рядом с тобой и каждый день говорить тебе об этом! Потом, каждый прожитый без тебя день, убеждал меня в этом, я не ошибся, это ― правда. И теперь с каждым мгновением, проведенным рядом с тобой, я получаю тому лишнее доказательство. Понимаю, это звучит банально, но… я люблю тебя! ― Я тоже. Значит, вместе мы с тобой со всем справимся, правда? Он кивнул и покрепче обнял меня… На другой день, хвала всевышнему, все было кончено: госпожа Марипоса явилась в суд, и ее показания убедили-таки судью в невиновности Кайта. Мы с мужем не могли сдержать слез, обнимали сына, целовали его и целовались прямо там, в зале заседаний у всех на виду, когда судья объявил Кайта невиновным, и его, наконец, освободили. ― Поздравляю еще раз! ― подошел к нам господин Тоуд. ― Спасибо! ― хором воскликнули мы втроем. ― Я думал, что все кончено, честно говоря, было не по себе, ― проговорил Кайт, сжимая мою руку. ― Благодарите своего отца, господин Кайт, ― улыбнулся адвокат, ― он придумал, как убедить госпожу Марипосу дать показания. ― Воспользовавшись своим обаянием, ― улыбнулась я, и в следующее же мгновения, моя улыбка сама собой пропала. В дальнем углу зала я увидела госпожу Марипосу, рядом с которой стояли двое полицейских. Она растерянно вертела головой из стороны в сторону и что-то горячо объясняла им. Потом один из них кивнул ей, она вздохнула и, покорно опустив голову, пошла в выходу. Полицейские, не отставая, пошли следом. ― Можно ли что-то сделать для нее, господин Тоуд? ― спросила я. ― Думаю, ― протянул он, ― у нее весьма неплохие шансы выйти сухой из воды, в конце концов, она действительно до смерти боялась этого мерзавца. ― Помогите ей, ― попросил Абаж. ― Постараюсь! ― заверил нас господин Тоуд. ― Я, наверное, никогда не смогу отблагодарить вас, отец, матушка, ― в который раз повторял нам за ужином Кайт. ― Слава богу, все это уже в прошлом, ― вздохнула я. ― Твоя мать права, сынок, ― кивнул Абаж, ― теперь нужно думать о будущем. ― Пока, мне кажется, ― отозвалась я, ― нам стоит подумать об отдыхе, честно говоря, я очень устала! ― Я тоже с ног валюсь, ― кивнул Кайт, ― две последние ночи, признаюсь честно, не мог глаз сомкнуть. Я проводила его в спальню и потом еще какое-то время сидела рядом, пока он не заснул. ― Хотелось убедиться, что все это происходит наяву! ― сказала я мужу час спустя, когда сама уже собиралась ко сну. ― Честно признаться, ― отозвался Абаж, ― мне и самому не до конца верится, что все позади. А еще, ― улыбнулся он мне, ― я безмерно рад, что ты приехала. ― Да уж, ― рассмеялась я, ― хотя прием получился… скажем так, не самый торжественный. Эта актриса, была права, как в пошлом анекдоте: я захожу к тебе в комнату, а тут какая-то посторонняя девица! Которой, ко всему прочему, хватило еще наглости заявлять, мол, ты не в ее вкусе, но все равно, она не прочь была позариться на чужое добро! ― Анидаг, ― прищурился Абаж, ― только не говори, что ты приревновала меня к ней! ― Ну, знаешь, ― произнесла я возмущенно-шутливым тоном, ― при других обстоятельствах я бы, увидев подобное безобразие, вам обоим глаза выцарапала! Этой вертихвостке во всяком случае ― точно! И теперь, ― я обняла его за шею и придвинулась как можно ближе, ― я твердо убедилась: больше ни за что не оставлю тебя одного! Ни на минуту! ― Я за! ― улыбнулся мой муж, обвивая руками мою талию, привлекая меня к себе. Утром, после завтрака, мы расплатились за гостиницу, собрали наши вещи и тронулись в обратный путь. ― Наконец-то я еду домой! ― блаженно улыбнулся Кайт. ― Правда, ― вздохнул он, ― вряд ли меня там ожидает теплый прием. Но… сам во всем виноват, так что жаловаться не приходится. ― Главное, что ты жив и здоров, сынок, ― сказала я, ― а этот кошмар закончился. А все остальное… приложится. Главное, набраться терпения. ― Твоя мать права, ― кивнул Абаж, ― оно тебе понадобится, как никогда. Поскольку, ты и сам понимаешь, тебе придется нелегко. Кайт тяжело вздохнул и отвернулся к окну.