Лицом к лицу

Акбулог

― Когда приедет папа? Просто интересно, сыну когда-нибудь надоест задавать этот вопрос? За две с половиной недели Хоук меня буквально извел: он по сто раз на дню, по поводу и без спрашивал об отце. Я, разумеется, понимаю, он скучает и не может понять, почему его обожаемый папа куда-то уехал и совсем не вспоминает о нем. Честно говоря, моя злость на Кайта так и не прошла, я совершенно не представляю, что будет, когда он вернется. Но дело даже не в его измене, мне уже… если разобраться, все равно, что у него было с той женщиной. Может быть, действительно, ему сложно было устоять перед ней, особенно, если при этом ему казалось, будто таким образом он сможет уйти от всех своих проблем и неприятностей. Но вот то, что он совершенно забыл о своих детях, заставил страдать своих родителей, и всех нас вместе ― изнывать от беспокойства, этого я не могу ему простить. Как у него только совести хватило бросить свою семью?! Ладно бы он бросил одну меня ― допустим, я была зла и сама не хотела его видеть, о чем ему и сообщила в тот день. Но его мать, отец, сын и дочь, ― они в чем перед ним провинились? Почти полгода он жил в городе и не удосужился написать им ни одного письма! ― Пусть живет, как хочет! ― повторяла госпожа Серпент. ― Я не желаю даже имени его слышать ― никогда! Но я по глазам ее видела: несмотря на то, что она сердится на сына, она все равно переживает за него и любит. Да разве может быть иначе? Я представляла иногда, что Хоук поступил подобным образом: вот он совершил что-то очень нехорошее, ушел из дома, заявив, что больше не вернется, ― да у меня бы сердце разорвалось от беспокойства! ― Мама, мама! Ты слышишь? ― меж тем тормошил меня сын. ― Я хочу к папе! Когда он приедет? ― Хоук, дорогой, ― в который раз принялась объяснять я, ― я уже говорила тебе, бабушка с дедушкой вот-вот должны прислать письмо, где расскажут, что случилось, и когда они вернутся. ― Но я хочу, чтобы они вернулись сейчас! ― упрямо настаивал на своем Хоук. ― Я бы тоже этого хотела, милый, но это невозможно, к сожалению. ― Почему? ― Хотя бы потому, что они сейчас в столице, а она находится за много миль от нас ― очень далеко. ― Тогда давай поедем в столицу! Прямо сейчас. К папе и дедушке с бабушкой! ― Мы не можем никуда поехать, дорогой, тем более сейчас. Нам нужно быть здесь. ― Почему? ― Хоук! ― я так устала, что вышла из себя и повысила на сына голос. ― Прошу тебя, успокойся! Иди к себе в комнату и займись уроками, почитай! ― Не хочу! ― захныкал Хоук. ― Я хочу к бабушке! ― Лучше ступай, поищи Рейвен, если она не занята, то поиграет с тобой. А мне еще нужно покормить Доу. ― Ты меня больше не любишь! ― шмыгнув носом, крикнул Хоук. ― Всегда одна Доу, ты только с ней играешь, поешь ей, гуляешь с ней! А я тебе надоел! Вот если бы папа был здесь, он бы меня не прогнал! ― Хоук! ― ахнула я, но он уже не слышал меня ― пулей вылетел за дверь. Из соседней комнаты раздался громкий, требовательный плач: так и есть, наши крики разбудили Доу. Я тяжело вздохнула и поспешила к дочери. ― Ну, что ты, мой птенчик, ― склонилась я над ней, ― что с тобой? Не надо плакать, маленькая, тшшш, тихо! ― Я взяла ее на руки и принялась укачивать. ― Вот так, ― приговаривала я, ― сейчас мы перестанем плакать, покушаем, и нам с тобой будет хорошо и спокойно, да? Тише, милая моя, тише. Хочешь, я расскажу тебе сказку? Давным-давно, в далекой-далекой стране жила-была одна маленькая девочка, и больше всех на свете эта девочка любила своего папу… Через полчаса, когда сытая и вполне довольная Доу уснула у меня на руках, я осторожно, чтобы не разбудить, уложила ее в колыбельку и направилась на поиски сына. Очень надеюсь, что он пошел-таки к Рейвен, и ей удалось хоть немного успокоить его. Потому что если он убежал в сад, то нам придется весь вечер уговаривать его не дуться, вернуться в дом и помириться. Иногда я просто теряюсь: характер сына стал меняться так резко, что я его просто не узнаю. Он без конца капризничает, а иногда откровенно дерзит мне, говорит, что я его бросила, я больше люблю Доу, прогнала его папу, не разрешаю им быть вместе, и мне стоит огромных трудов достучаться до него. А с тех пор, как уехала госпожа Серпент, он натурально отбился от рук. При бабушке он все же не решался так откровенно грубить старшим, просто потому, что ей хватало одного взгляда и пары слов, чтобы успокоить его. А у меня, увы, так не получается. ― Мне кажется, ― жаловалась я ей, ― я ужасная мать, раз меня не слушается мой собственный сын. ― Ну, а я тогда, ― грустно улыбалась моя свекровь, ― просто кошмарная. Мой сын… тебе и без меня известно, что он натворил. ― Я просто хотела сказать… ― Не переживай, милая, ― перебила она меня, ― ты хорошая мать. Просто Хоук еще маленький, кроме того, он ревнует тебя к сестре. Мы ведь все это уже проходили, и сама видишь, как оно повернулось. ― Если вы о Рейвен, ― улыбнулась я, ― то это и в самом деле поразительно. ― Она выросла, вот и все. И очень надеюсь, она останется такой, а не пойдет в своего отца, не преподнесет нам подобного сюрприза. ― Вы и в самом деле не можете его простить? Госпожа Серпент вздохнула: ― Знаешь, говорят: маленькие дети ― маленькие проблемы, а большие дети ― большие проблемы. Я люблю своего сына, и, думаю, об этом не стоит даже говорить. Но он зашел слишком далеко, поэтому прежде всего, я хочу, чтобы он осознал все свои ошибки. И исправил их! ― Вы думаете, ― тихо спросила я, ― их можно исправить? ― Один человек мне когда-то сказал, что если захотеть, то можно. Но вот только вся проблема именно в том и состоит ― чтобы захотеть. ― Он был прав, ― кивнула я. ― А когда я спросила, ― задумчиво глядя куда-то вдаль, будто сквозь меня, продолжила госпожа Серпент, ― разве это такая серьезная проблема, ведь чего же проще ― ошибся, так возьми и исправь, он ответил, что зачастую мы осознаем, где именно ошиблись тогда, когда уже слишком поздно. Да, ― вздохнула она, ― так и сказал: «Было уже слишком поздно, принцесса…» ― Но ведь может быть иначе, ― возразила я, ― и Кайт, к примеру, вполне возможно, он поймет рано или поздно, что был неправ. ― Ладно, хватит о грустном, ― улыбнулась госпожа Серпент, ― лучше пойдем, посмотрим, не накопилось ли у нас слишком много неотложных дел. Завтра должны прибыть новые постояльцы… Я спустилась вниз, проверила, все ли в порядке; служащие заверили меня, что все хорошо, ужин готов, продукты на завтра привезли, и Рейвен лично проконтролировала, чтобы их отнесли в кладовую. Вообще, если говорить о моей падчерице, то за этот год она сильно изменилась, стала по-настоящему взрослой, красивой юной девушкой, на удивление спокойной и рассудительной. Я, если уж говорить начистоту, без нее теперь просто как без рук. Когда моя свекровь была больна, Рейвен не отходила от нее целыми днями, ухаживала, как самая лучшая сиделка, а я могла тем временем заниматься делами гостиницы и следить за детьми. А когда я оставалась со свекровью, то брата и маленькую сестренку занимала Рейвен. Она вообще на удивление легко ладит с Хоуком, он с самого раннего детства был очень привязан к ней, а теперь и вовсе, только старшая сестра может заставить его вести себя прилично. Я заглянула в комнату сына: Хоук, обхватив колени руками, сидел на кровати (боже, до чего же он похож на отца!) и внимательно слушал, что ему говорила сидящая подле него Рейвен. ― Разве тебе самому было бы приятно, если бы мама на тебя накричала и несправедливо обвинила в чем-то? Сын помотал головой. ― Вот видишь, тебе было бы это не понравилось. А теперь представь, что маме сейчас точно так же неприятно. Ты ее обидел. Это очень несправедливые слова, потому что она тебя любит! Она… на самом деле ― очень хорошая. Уж я-то знаю, что говорю, поверь мне! ― она улыбнулась и потрепала его по голове. ― Если ты хочешь, ― отозвался Хоук, обнимая сестру, ― то я перед ней извинюсь. ― Не я хочу, Хоук! Я усмехнулась, она сейчас строго взглянула на него, покачала головой и произнесла эти слова точь-в-точь как госпожа Серпент. ― Это ты должен понять, что поступил… не слишком хорошо, и больше не обижай свою маму почем зря! ― Я больше не буду, ― понуро опустил голову сын. ― Вот и прекрасно! ― кивнула Рейвен. Примерно через четверть часа я зашла к Хоуку пожелать спокойной ночи. Я наклонилась поцеловать его, а он обнял меня и, уткнувшись мне в шею, прошептал: ― Я больше никогда не буду огорчать вас, матушка, простите меня, пожалуйста! ― Хорошо, милый, ― я поцеловала его и поправила подушку, ― не будем больше ссориться, да? ― Да. ― Тогда засыпай, мой хороший, завтра будет новый день. ― Спокойной ночи, мама! Я еще раз улыбнулась ему, потушила лампу и вышла, поплотнее притворив за собой дверь. ― Устала? ― спросила я у Рейвен часом позже, когда дети уже спали, постояльцы тоже все разошлись по номерам, а мы устроились на веранде, чтобы выпить чаю. ― Немного, госпожа Акбулог, ― пожала плечами Рейвен. ― Тебе на удивление удается ладить с братом, ― улыбнулась я ей, ― я хотела бы поблагодарить тебя за это. ― Ну, что вы, ― засмущалась она, ― я просто хотела… объяснить ему, что так вести себя не нужно. Мне самой… бывает так стыдно за то, какой я была тогда, ― тихо закончила она, глядя в свою чашку. ― Не надо вспоминать о том, что уже прошло! ― сказала я. ― Бабушка тоже всегда так говорит, ― подхватила Рейвен. ― Тем более! ― Госпожа Акбулог, скажите, ― Рейвен подняла на меня глаза, ― вы ничего не знаете, что… там? Я вновь вздохнула: разумеется, не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понять, она спрашивала об отце. Пусть она без конца твердит, что никогда его не простит, но он все же она переживает за него, и это более чем понятно. ― Господин Абаж написал, что госпожа Серпент добралась благополучно, с ней все хорошо. А что до всего остального, то… суд должен состояться уже на днях. ― Слава богу! ― выдохнула Рейвен. ― Я так волновалась, что с бабушкой в дороге может произойти что-нибудь плохое. ― Ты плохо ее знаешь, ― усмехнулась я. ― Во всяком случае, доктор сказал, опасности никакой, и на том спасибо. Потому что, думаю, ее не остановил бы никакой запрет. Если уж она что решила, то сделает обязательно. Рейвен кивнула: ― Она говорит: «Я же дочь господина Нушрока, поэтому, если я должна ― я сделаю, и точка. Чего бы мне этого не стоило». ― Иногда мне жаль, что я не была с ним знакома, ― задумчиво протянула я. ― Мне тоже, ― вздохнула моя падчерица. ― А еще, знаете, мне бы хотелось потом, когда у меня будут дети и внуки, вот так, как она, рассказывать им о своем отце. Но… ах, ― махнула она рукой, ― что поделать, значит, буду рассказывать им про своего деда, про бабушку и про вас! Вы поймите, ― добавила она, ― в детстве, когда я была совсем маленькой, я его обожала. Я так хотела, чтобы и он тоже полюбил меня, ну хоть чуть-чуть, но… сейчас мне иной раз кажется (я и бабушке об этом говорила, и вам тоже), что он вообще никого не любит. Если бы это было не так, разве он сделал бы то, что сделал? Ведь он же знал, что причинит всем нам боль! Вот хотя бы бабушка, ведь она же чуть не умерла от горя, и все это из-за него; разве можно просто взять и забыть о таком? Неужели он сам не понимает, к чему могло привести такое поведение? ― Он же не знал, что попадет в такую беду, ― тихо отозвалась я. ― Этого только недоставало! ― возмутилась Рейвен. ― Вы его защищаете? ― Я его жалею, это немного разные вещи. Он и сам, думается, не ожидал, что попадет в такой переплет. И уж конечно никак не мог желать вреда своей матушке. ― Да даже Хоуку известно, ― воскликнула Рейвен, отодвигая от себя чашку, ― что не следует доверять незнакомым людям! Так что он получил по заслугам! Я покачала головой: ― Рейвен, ведь ты же на самом деле так не думаешь. ― Думаю! ― упрямо тряхнула своими черными локонами Рейвен. ― Именно так я и думаю! То, что его посадили в тюрьму ― это ему в наказание за все, что он нам сделал! И если он там останется, то так ему надо, поделом! ― Нельзя быть такой жестокой, ― возразила я и осторожно погладила ее по голове. ― Никто не заслуживает быть несправедливо обвиненным в преступлении и оказаться в тюрьме. Рейвен просто задохнулась от возмущения: ― А отец разве не был жесток ко всем нам? Ко мне, к вам, к бабушке и деду?! Меня он вообще попросту не замечал, словно я пустое место! А что он бабушке сказал, взял и обидел ее ― просто так, ни за что! А с вами он как поступил? ― горячо убеждала она меня. ― Взял и бросил одну, ушел к какой-то там… швее; ведь вы же его жена! Я… честно говоря, даже и не знаю, смогу ли забыть обо всем этом и простить его когда-нибудь! ― Поживем ― увидим, ― отозвалась я. Что ж, пойдем-ка пока спать, дорогая моя. Как говорится, утро вечера мудренее. Но только мы поднялись из-за стола, как во двор въехал экипаж, раздались громкие возбужденные голоса, и мы с Рейвен со всех ног поспешили в холл. ― Вещи можете сразу нести в комнаты, ― раздался голос господина Абажа, который отдавал распоряжения слугам. ― Дед! Бабушка! ― радостно воскликнула Рейвен, бросаясь к свекру и свекрови, которые тут же заключили ее объятия. По радостным их лицам я сразу же поняла, что, кажется, все разрешилось благополучно. Я хотела было уже спросить, как обстоят дела, но в это же мгновение… ― Мама, отец, я сказал, чтобы лошадей… Кайт не договорил: поймав мой взгляд, он нерешительно, замер на пороге и, словно провинившийся школяр, потупился, уставился в пол. Рейвен, хмыкнув про себя, быстро поцеловала бабушку и деда и, чуть задев Кайта плечом, выбежала из холла, так и не сказав ему ни слова. Госпожа Серпент, покачав головой и грустно улыбнувшись, посмотрела ей вслед, а потом протянула мне руку. ― Как вы тут, милая? ― Все хорошо, ― ответила я. ― Никаких серьезных происшествий не было, все спокойно. ― Ну и слава богу! ― отозвался господин Абаж. ― Думаю, ― взглянул он на свою супругу, ― нам стоит пойти посмотреть, что там с вещами, отнесли ли их к нам в комнату. ― Да, конечно, ― отозвалась госпожа Серпент. Господин Абаж ободряюще похлопал Кайта по плечу, после чего взял госпожу Серпент под руку: ― Идем, милая! ― кивнул он ей, и они оба отправились наверх. Я подошла к мужу, который по-прежнему избегал моего взгляда и потому старательно изучал носки своих ботинок и узор на паркете. Я протянула ему руку и тихо проговорила (голос все же дрогнул, как я ни старалась сделать так, чтобы он звучал твердо): ― Ну, здравствуй, Кайт.