Хэй, Джудитт!

      Все утро, даже оставшись без завтрака, Зоро провел в поисках, и нашел больше, чем изначально искал. Во фруктовой роще обнаружились сочные орехи, из которых при раздавливании о камни можно было добыть немного масла. Он взял одну из пустых бутылок со своей шхуны (их под лавками стояла целая армада, будто только этого дня и дожидалась) и принялся за дело. Через четыре часа адского с непривычки для Зоро труда была готова четверть маленькой бутылки масла. Вот до каких мучений людей доводят мазохистичные коки.       Зоро умудрился таки вернуться после обеда, недовольный кок молча указал ему на оставленный для него паек, завернутый в широкие листья какого-то растения. Кок никак не мог избавиться от своих корабельных привычек, и когда кто-то пропускал трапезу аж два раза, готов был рвать и метать.       Зоро спокойно и с удовольствием поел, посмотрел на горизонт, на котором не виднелось ни малейшего спасительного суденышка, на задумчиво «курящего» тростиночку кока, и решительно поднялся. — Пойдем-ка, кок, я кое-что нашел.       Санджи вскинул на него заинтересованный взгляд. На этом острове не было ничего, кроме отвесной гряды скал вдали за лесом, так что Зоро и правда должен был найти что-то любопытное. Он покорно поднялся и пошел за мечником. — Лучше бы это и правда было кое-что, — буркнул он, но Зоро смог скрыть на лице хитрую усмешку.       Зоро не потерялся, потому что оставил себе знаки — тонкую дорожку из белых цветочков, которые набрал в той рощице. Теперь он вел кока по оставленной тропинке из меток как Гензель Грету. Слегка притормозив у входа под низкий купол деревьев, он дождался кока, чтобы шагнуть под него одновременно. Санджи испытал те же самые чувства благоговения, что и Зоро впервые, когда только наткнулся на эту глициниевую рощицу. Здесь с каждой ветки, будто обнимавшей куполом небо, свешивались гроздья белых, розовых, сиреневых цветочков, старые и мощные глицинии не терпели вокруг себя кустарник, потому между развесистыми деревьями росла только зеленая трава, в которой кое-где подрагивали такие же сиреневые колокольчики. Санджи лишился слов, он не видел ничего подобного долгие годы и сейчас потрясенно вбирал в себя каждую черточку этой красоты. — Что скажешь, укромное местечко? — спросил наконец Зоро, проследовав пару шагов за желающим осмотреть тут все коком. — Укромное местечко? — Санджи непонимающе повторил за ним, не переводя взгляда с купола цветов, все еще потрясенный красотой рощи. — Для чего?       Зоро не видел смысла тратить слова там, где можно показать действиями. Он сграбастал Санджи сразу и всего, к чему разводить вкрадчивость — Зоро собирался его обстоятельно трахнуть, и кок должен был об этом догадываться. Они не говорили о происходящем, не выясняли, кто и зачем это делает, у каждого были свои причины, а необитаемый остров позволял их не выяснять. Потому Санджи, уставший от многолетнего аскетизма и одинокой холодной постели, позволил себе под сенью глициний поддаться моменту и получить немного человеческого тепла перед возвращением в свою комнату, где он снова будет хранить память об Эдит. Зоро позволил себе вгрызться еще сильнее бульдожьей хваткой в кока, наконец украденного от его фотографий и воспоминаний, находящегося здесь и принадлежащего конкретно сейчас сжимающему его в руках Зоро, а не вездесущей Эдит.       Он аккуратно повалил кока на траву и с удовольствием отметил, что тот отбросил все мысли и начал не менее страстно отвечать на поцелуи. Зоро предусмотрительно вынул из харамаки бутылку с маслом, сегодня оно определенно Зоро пригодится. Он навис над коком, сбросил с себя кимоно одним быстрым движением и кинул его рядом. Приходится быть предусмотрительным с этим психом, Зоро намеревался как следует прижать его к земельке, но с поварешки станется наслаждаться тем, как его спину растирает о торчащие сучки, воспринимая это как наказание за измену Эдит. По краю помутненного сознания скользнула пугающая мысль, что Зоро влип в чертового психа.       Потому приподнимая кока, чтобы стащить с него извечный пиджак, Зоро незаметно перекладывает его на собственное кимоно. Когда руки Зоро наконец проникают под рубашку, добираются до живота и груди Санджи, тот впивается в Зоро губами еще жаднее, чем впивался в него Зоро. Он прижимается к телу Зоро, прося еще и еще прикосновений, ему нужно набрать как можно больше, накопить прозапас, запомнить, а то потом наваждение необитаемого острова закончится, и он снова останется один. Горячечные губы кока сбивают планы Зоро сделать все аккуратно, он второпях стаскивает с него брюки и устраивается между ног у лежащего на спине Санджи, его уже давно вставший член ощущается даже через ткань штанов. Он проводит выпирающим бугорком по ложбинке между ягодицами кока, но тот не пугается и не отбивается, а только податливо выгибает гибкое тело.       Зоро льет на руку масло и начинает мягко массировать вход Санджи. Тот совершенно трезв и потому ощущает себя несколько дико, в замешательстве он кладет себе ладонь на глаза — он и представить себе не мог, что окажется лежащим с раздвинутыми ногами под чертовым мечником. С первым же пальцем внутри себя Санджи понимает, что будет непросто. Он шипит, показывая дискомфорт, но Зоро лишь слегка улыбается, нависнув над ним, и продолжает медленно разрабатывать его пальцем. Второй палец заставляет Санджи схватиться за плечи мечника, и тому приходится все же его успокаивать — цепочкой поцелуев вдоль виска и по скуле. Санджи почти успокаивается, когда входит третий палец, и он непроизвольно вскрикивает. — Потерпи чуть-чуть, будет хорошо, — шепчет ему Зоро, слизывая проступившую в уголке глаза слезу, но пока хорошо не наступает, и Санджи трагически понимает — вот она, расплата за желание отдаться низменному велению тела, предав память светлых чувств, что у него были.       Когда Зоро приставляет член к разработанному входу, Санджи резко понимает, как важно в тот раз было оказаться пьяным. Потому что когда Зоро входит в него, спину будто простреливает, и он не успевает сдержать себя от болезненного крика. — Сейчас, сейчас пройдет, Завитушка, — ласково увещевает его Зоро, гладит по волосам, будто кошку, и продолжает медленно проникать в него все глубже. Он говорит это по наитию, не обладая обширным опытом в этом деле. В какой-то момент он вдруг напоминает себе Нидо, тот так же уговаривал кока, желая его… И не чувствует никаких угрызений совести. Он любит кока, он хочет кока, и тому правильнее быть с кем-то, чем хоронить себя во вдовстве. Хех, быть может, Нидо мыслил точно так же. Но принадлежать Завитушка будет не ему, а Зоро. Потому что никому другому тронуть кока Зоро не позволит, придется сначала победить лучшего в мире мечника. Что поделаешь, Зоро — просто самый крупный хищник, ему нет конкурентов.       Завитушка тем временем нервно елозит на расстеленном на траве кимоно. Но ничего не проходит, вырваться не получается, и Санджи удовлетворенно приходит к выводу, что все верно — так ему и надо, раз пал до того, чтобы изменить в ту ночь Эдит, сожми зубы и терпи. Но тут член Зоро внутри него касается какой-то точки, и вся выстроенная теория Санджи летит к чертям, когда его тело против воли изгибается от острого прилива удовольствия. Он вскрикивает и обрывает сам себя, он не должен получать удовольствия, это неправильно… Зажать себе рот не получается, успевший ухватить его реакцию Зоро тут же перехватывает руку Санджи и заводит ее за голову, продолжая медленно двигаться, каждый раз касаясь той самой точки. В какой-то момент выносить эту томную пытку больше нет сил, и Санджи сдается: он повержено стонет, а Зоро ловит губами эти стоны. Санджи продолжает хрипло постанывать и когда Зоро уже не двигается, а, придавив его всем телом, с наслаждением кончает в него. Потому что Санджи давно не было так тепло — снаружи от разгоряченного тела мечника, внутри от выплеснувшейся спермы, а еще — но он боится в этом даже себе признаваться — в душе.       С этого дня между ними больше не возникает споров по поводу спальника: смысл возмущаться сну по соседству, когда ты только что без малейшего сопротивления позволял брать тебя на земле даже не прося дозволения? И потому Санджи без ворчания засыпает спиной к Зоро, едва пригревшись рядом с ним в спальнике. Теперь дольше не спит Зоро, ждет, когда Завитушка поглубже погрузится в сон, чтобы узнать — будут ли сегодня его мучить кошмары. Он привык наблюдать их со своего узкого диванчика, как заматывает себе Завитушка голову одеялом, чтобы звуки случайно не напугали Джудитт, но его оставшиеся голыми ноги предательски дергаются.       Если кока начинает мелко трясти, а с губ срывается обрывок чужого женского имени, Зоро успокаивающе водит ладонью ему по спине, приговаривя на ухо: «Тихо-тихо, не бузи, это просто сон. Тебе может сниться что угодно. Это сон, это просто сон». И кок постепенно успокаивается, не ясно от чего — от ласковых поглаживаний, от чужого голоса, или от смысла самих слов. Иногда кошмары не приходят, и Зоро удовлетворенно засыпает вслед за коком, прижав его спину к своей груди.       Однажды Санджи просыпается резко в поту от очередного смутного кошмара. Он чувствует у себя на спине руку Зоро и его мягкий голос: «Тихо, Завитушка, это только сон. Все хорошо, это просто сон». Он не решается двинуться, просто лежит и продолжает слушать увещевания Зоро, ощущать почему-то ужасно нежные касания к спине. Зоро тоже чувствует по сменившемуся дыханию, что Санджи больше не спит, но раз тот решил притворяться спящим — значит, Зоро имеет право продолжать успокаивать спящего. И он еще нежнее гладит спину, нашептывая тихо его имена, прозвища и умиротворяющие слова. Каждый продолжает притворяться, и в какой-то момент Санджи, против воли, глубоко и без снов засыпает под эту колыбельную.       На следующий день, и на день после него они снова идут в глициниевую рощу. Санджи нравится это делать потому, что это совсем не как с Эдит — ничего похожего, ничто не заставляет его снова падать в море отравленных горечью утраты воспоминаний. Зоро делает все не как она, и ничего не рождает в нем болезненных ассоциаций. Если Эдит хотела его поцеловать, она подходила с той стороны, куда он смотрел, улыбалась и целовала его. Когда Зоро целуется, он берет его за подбородок и поворачивает, чтобы Санджи смотрел на него, смотрит серьезно и целует. Эдит была нежной, Зоро требователен, он не отпускает рта, руки, поясницы кока, пока сам этого не захочет. Эдит любила давать — ласку, внимание, тепло, Зоро берет сам, и Санджи это устраивает. Эдит звала его по имени, и Санджи рад, что мечник никогда этого не делает, он нагибается к самому его уху и говорит: «Откинься назад, Завитушка». Эдит частенько мерзла, особенно когда болела, Зоро такой горячий, что от него порой хочется отодвинуться, и тогда он злится и притягивает Санджи к себе назад, прижимая к разгоряченному торсу еще сильней. Так что лучше не пытаться отползти. Эдит тихо смеялась, плавно говорила, Зоро любит резкие звуки — когда Санджи стонет, когда не в силах сдерживаться, в поту, с разведенными ногами выпаливает «Зоро! Зоро!». Эдит любила помогать и делать так, как нравится Санджи, Зоро всегда делает по-своему, и Санджи волей-неволей нравится. Порой Зоро не просто подавляет сопротивление, а вовсе не замечает его. Зоро не дает возможностей от него отказаться. Эдит была хрупкой, от рук Зоро на бедрах остаются синие отпечатки пальцев, а Санджи оставляет в ответ на его спине красные полосы от ногтей.       Под сиреневым куполом глициний все кажется Санджи ненастоящим, историей про необитаемый остров, которая мигом потеряет реальность, стоит вернуться к привычным будням. Потому, когда после завтрака, а потом и еще раз перед ужином Зоро просто берет его за руку и ведет по привычному маршруту в глициниевую рощу, Санджи покорно идет. Это наваждение, которое не нужно прогонять, пройдет само. Там он покорно опирается руками о дерево, если Зоро берет его стоя, становится на четвереньки и прогибается под требовательной рукой, кладет ноги на плечи мечника, когда тот нависает над ним с сосредоточенным выражением. В его жизни так давно не было прикосновений, жара, страсти, ощущения чужого разгоряченного тела, что он жадно ловит все, не капризничая и не перебирая нравится — не нравится, все ошпаривает его новизной. Санджи не считает дни, если все рано или поздно закончится — зачем? Они делают это по нескольку раз днем, по нескольку раз вечером, у него побаливает все тело, но он практически этого не замечает. Иногда он просыпается после глициниевой рощи уже в спальном мешке, может, Зоро его донес, может он сам не помнит, как дошел — кто знает? Какая разница?       И самое главное отличие, как о таком не упомянешь. Берут тут Санджи, прижимают к земле, чтобы не дергался и не сделал себе больнее, когда член в первый раз толкается внутрь. Шепчут на ухо: «Тссс, не напрягайся так, расслабься». Ему разводят ноги и вставляют до самого упора, о его задницу стукается пресс Зоро, когда тот ставит его на четвереньки. Но Санджи, кажется, это совершенно не волнует. Главное — это чужие прикосновения, чужой жар, которым нужно напитаться, а он и не подозревал, что еще бы годик, и он точно умер от истощения, от тактильного голода. А теперь он сможет вернуться к прежней жизни и не сойти с ума.       Зоро же нравится это делать, потому что ничего в мире больше не существует.       На седьмой? Десятый? Двенадцатый день? На день этого умопомрачения, когда счет дням был окончательно потерян, Санджи уже ни о чем не думает. Они припозднились в роще, хотя спать к темноте всегда возвращались на берег, чтобы развести костер. Но сегодня на Зоро что-то нашло, ужин пропущен, и они делают это уже третий раз. Санджи чувствует себя просто разгоряченным телом без мыслей, и его это устраивает, у него уже натерло задницу и вход болит, но эта боль ему тоже нравится, это говорит о том, что его тело напитывается прикосновениями до болезненного предела. Зоро нависает над ним и становится все менее и менее различим со своим загаром в темноте глициниевой рощи. Но тяжелое дыхание, исходящий жар тела уже навсегда въелись в память кока. В темноте слух обостряется, но Санджи не сразу понимает, что эти странные звуки — это хлюпание, которое издается от ритмичных толчков Зоро, это оставшаяся в нем с прошлого раза сперма мечника. Он также не сразу понимает, что то, что сейчас происходит с небом — не искры, которые посыпались у него из глаз от очередного грубого толчка Зоро, а настоящие искры. Точнее распускающиеся в небе фейерверки, они на секунды возвращают контрастность предметам на опушке глициниевой рощи, и не смотрящий вверх в небо Зоро не видит их, а видит, что взгляд Санджи где-то не здесь. Он слегка оттягивает его за волосы назад и прикусывает за кадык, чтобы дыхание блондина сбилось, и он вернулся в реальность, не смел отвлекаться от процесса, когда Зоро владеет им здесь и сейчас. И Санджи послушно возвращается, чтобы выгнуться под ускорившимися толчками, но снова устремить свой взгляд в небо полностью зачарованным — небо разрывается. Там распускается огромный желтый фейерверк, а следом за ним слышится восхищенный вздох толпы. Где-то здесь не меньше тысячи человек, вдруг понимает Санджи. — Зоро, Зоро, ты слышишь…       Но Зоро зажимает ему рот рукой, он все слышит, но какое это сейчас имеет значение, ему горячо, влажно, и под ним с разметавшимися волосами и обезумевшим взглядом кок. Какое ему дело до толпы, островов, фейерверков, чужих мертвых жен и пустых постелей. На небе перед глазами Санджи продолжают расцветать огромные цветы, и постепенно, по одному, начинают опадать лепестки с гроздей развесистых глициний. Белые лепестки, освещенные всполохами фейерверков, медленно оседают рядом с головой Санджи на траву, несколько из них ложатся между лопаток Зоро, тут же прилипая к потной спине. Но тот ничего не замечает, целиком поглощенный Санджи. А тот думает: «О, это праздник конца цветения». Санджи запоминает эти мгновения как одни из последних на «необитаемом» острове.       Утром (на самом деле в полдень, Санджи никак не желал просыпаться) они идут туда, откуда слышались звуки и прилетали фейерверки. В высокой горе обнаруживается просторный проход на вторую часть острова. Санджи цыкает — эту часть острова осматривал Маримо и, судя по всему, не дошел до прохода, а дал кругаля по лесу в своей неподражаемой манере. Довольно быстро они выходят из леса в большую деревушку, практически городок. Везде виднеются признаки вчерашнего буйного гуляния, на которое Санджи с Зоро не попали, потому что было кое-что поинтереснее. Пока кок расспрашивает местного лавочника, единственного без похмелья, об острове, картах и компасе, Зоро задумчиво разглядывает кока. Немного потрепанный костюм на нем напоминает ему о днях приключений, когда порой была такая гонка, что никто не успевал переодеться. Он расслабленно опирается о прилавок и перекидывается шутками с полным лавочником, тому приятно, что кто-то интересуется их островком и праздником, и тот с удовольствием болтает с Санджи и даже дарит ему карту. Зоро так никогда не умел, мало того, что рожа мрачная, так еще обычно выбивал скидку угрюмым видом, чтобы поскорее убрался от лотка, а не располагая к себе. Зоро не нравится, как легко кок умеет нравиться людям, что-то животное внутри так и подначивает схватить его за рукав и потащить обратно в глициниевую рощу, а будет упрямиться, то перекинуть через плечо и потащить. Потому что там кок был только его, а здесь — для всех.       Санджи наконец возвращается и протягивает Зоро пирожок. — На, Маримо, после этой фруктовой диеты страсть как мучного хочется. Лавочник нам все дал, при хорошей погоде доплывем до «Эдит» часов за семь, даже запасы никакие не нужны. Ты не представляешь, как близко мы были от дома.       «Дома» — перекатывает про себя на языке это слово Зоро. Дома у кока и Эдит.       Возвращаются к лодке они в молчании, приключение почти закончилось, осталась мелочь — вернуться. Кок погружен в какие-то свои мысли и с каждым шагом становится все сосредоточеннее. Потому Зоро едва не упускает момент, складывая спальник у костра, когда кок решительно берет его за руку и тянет за собой в глициниевую рощу, проговорив: — Помни, Маримо, все, что происходит на необитаемом острове, здесь же и остается.