Сумеречные драбблы

Алек каждый чертов день пытается. Хоть что-нибудь. Сделать. Сказать. Сгладить. Ему не паршиво, вовсе нет. Паршиво - слишком мягкое слово, чтобы описать то, что происходит у него внутри. Слишком короткое. Слишком пустое. Ему не больно, он вылужен изнутри настолько, что, кажется, пусти в ногу стрелу - не почувствует. Алек не чувствует себя облажавшимся. Вовсе нет, абсолютно пусто внутри. Как никогда страшно. Не по минному полю даже, не по ступеням прямиком на эшафот. Ему иногда кажется, что он уже болтается в петле. Алек каждый чертов день пытается разлетевшееся на миллиарды осколков склеить, но лишь режется. День за днем. Магнус предельно вежлив с ним. Магнус улыбается одними лишь уголками губ и на приветствие всегда кивает. Пропускает внутрь, в лофт. Магнус с ним даже разговаривает. О погоде в Шанхае, видах тропических лягушек и моде в далекие тридцатые. Нефилим спрашивает: «Как ты?» - и получает недоуменно вскинутую бровь и намек на ухмылку. «Все прекрасно, Александр. А как ты?» - тут же прилетает в ответ. Магнус упорно не желает подпускать его к себе. Прячется. За нарядами, макияжем, магией. Магнус упорно не желает его, Алека, прикосновений. Ловко ускользает от пальцев, едва ощутимым жестом отводит в сторону взметнувшуюся было к лицу ладонь и не целует. Максимум, что позволено нефилиму теперь - это находиться рядом, в лофте. Выходить вслед за Бейном на балкон, присаживаться рядом, ни шага в запертую теперь спальню. Алек не остается больше чем на час, а Магнус, посмеиваясь как раньше, не пытается его подпоить. Алек боится предположить, чем все это может для них закончиться. Бейн великодушно машет рукой на извинения Клэри и даже обнимает ее в ответ, на неловкое блеянье Джейса просто закатывает глаза, но совершенно точно не прощает Алека. Они не говорят об этом. Не говорят вообще обо всем, что способно причинить боль. Магнус, кажется, теперь один сплошной сгусток этого самого чувства. Куда ни ткни - везде кровоточит и горит. Алеку до дрожи в пальцах и застрявшего в глотке крика хочется обнять его. Схватить в охапку, носом вжаться в твердые от лака волосы и не отпускать, пока ноги держат. Алеку так хочется… Но он не смеет. Не смеет больше пытаться после того, как находит омамори, залитое бурбоном и брошенное среди всякой дребедени на столе. *** Алек не приходит в течение трех дней. Днем бросается на всевозможные миссии, закапывается вечерами в отчеты, а ночами бессмысленно пялится в потолок. Борется со сном почти до самого рассвета, а проиграв, неизменно вскакивает спустя жалкий час или около этого. Потому что: «Пожалуйста, Александр!» - стоит у него в ушах. Потому что: «Если ты любишь меня, то должен поверить» - заставляет сжимать зубы, утыкаться взмокшим лбом в подушку и закусывать крепкими зубами наволочку. Потому что он действительно должен был. Услышать. Довериться. Узнать. Алек тяжело дышит и сжимает ладонями виски. Алек чувствует себя почти мертвым, даром что легкие по какому-то недоразумению все еще работают. Что ему этот воздух? Что ему… Если его телефон уже семьдесят два часа молчит. Алек не ждет, но смеет надеяться и, каждый раз потянувшись за ожившей трубкой, желает увидеть на дисплее одно конкретное имя. Но нет. Джейс, Иззи, Иззи, Джейс, Джейс, Джейс, Мама, Фрей, Джейс… Джейс, который теперь Вэйланд-Лайтвуд-Эрондейл. И всего неделю назад Алеку было бы не плевать на это. Алек бы наверняка радовался за наконец узнавшего правду брата. Алек бы радовался и сейчас. Если бы все еще способен был. Но ладони изрезаны. Под ногтями стеклянное крошево. Алек хочет позвонить сам. Хочет прийти, чтобы только увидеть, удостовериться, что не что в порядке, нет - до «в порядке» теперь дальше, чем до Хиросимы от Южного полюса, - удостовериться, что Магнус все еще есть. Существует. Не испарился. Не сбежал. Держится. Пускай без Алека, если ему так легче. Пускай, он примет это, правда. Сможет… Быстро проходится ладонью по вдруг ставшей подозрительно влажной щеке и снова утыкается в подушку. Под веками алый ад. Александр представляет, как варится в этом красном, и кричит. Снова и снова, и снова… Совсем как Магнус голосовыми связками Валентина. Алек задумывается о том, что, наверное, чисто технически не сможет пустить себе стрелу в лоб. Разве что рикошетом, вычислив правильный угол. Алек, не выдержав, хватается за телефон и, мельком глянув на циферблат, ко всем чертям посылает правила приличия, но вместо звонка пишет трусливое сообщение. Слушать гудки для него - слишком. Да и голос сейчас скорее враг, чем друг. Фантазии хватает на глупое: «Ты спишь?» Отсылает и крепко жмурится, заведомо жалея о том, что все-таки сделал это. Магнус все одно ему не ответит. Чтобы не проверять телефон, заталкивает его куда-то за подушки, а сам откатывается к стене. Прижимается к ней грудью, ощущая, как воздух холодит голую спину. Упорно пытается внушить себе, что не вслушивается в тишину. Не ждет короткого звукового сигнала или вибрации. Сам уже не помнит, на что там поставлен телефон. Алек закусывает ладонь и пытается остановить поток образов в своей голове. Как и Магнус, мучающийся от кошмаров прошлого, переживает те самые сутки снова. Память услужливо складывает в целое все фрагменты. Боже, как он мог не поверить? Притягивает свободную подушку и накрывает ей голову. Зажимает уши. Надеется, что перьевая обивка поможет создать спасительную тишину и за барабанными перепонками тоже. Не выходит. - Знаешь, это вроде как дурной тон - писать дурацкие сообщения и не брать трубку после, - звучит бесконечно устало и совсем рядом, прямо над ухом. Алек не смог бы моргнуть сейчас, даже если бы ему за это заплатили. Алеку бы просто дышать. Открывает и закрывает рот. Не может найти ни одного слова. Осторожно, не поворачиваясь, отбрасывает подушку в сторону и жадно вслушивается. Чувствует знакомый запах и присутствие. Чувствует, как прогибается матрац с краю. - Как?.. - только и удается выдавить и тут же задохнуться, потому что это, оказывается, сложно. Хватать сухими, вот-вот трещинами покроющимися губами ловить воздух. - Защита? - насмешливо должно быть, но выходит скорее обреченно устало. - Не припомнишь, кто ее накладывал, нет? Разумеется, Алек помнит. Алек натурально давится, но не может сейчас вдохнуть так, чтобы позорно не всхлипнуть. Это слишком даже для того, кто мертв внутри и ничего не чувствует. Больше не разговаривают. Нефилим боится пошевелиться лишний раз, а Бейн вдруг, завозившись и скинув ботинки, вытягивается с краю кровати, поправив скомканную Алеком подушку. Алеком, который наконец наскреб мужества, чтобы обернуться. В руках мага та самая, в выпивке вымоченная вещица. Отчищенная от пятен и абсолютно точно не пахнущая спиртным. Алек всегда думал, что плакать в открытую - это недопустимо и стыдно. Сейчас ему восхитительно все равно. Он тяжело перекатывается на спину и, как и ночи до этого, глядит в потолок. Магнус больше не говорит. Их локти соприкасаются, и Алеку больно так, как ни разу не было ни ДО, ни ПОСЛЕ. Алек, как безумец, радуется этой боли. Все еще живой.