scared to be lonely.

Кёнсу сделал большой глоток прямо из бутылки: виски обожгло горло, но парень лишь фыркнул возмущенно, а потом поставил её в сторону, подавая Чану наполненный наполовину стакан. На кухне светло от навесной лампы-прищепки, закрепленной над раковиной. Жалюзи Су попросил закрыть, видимо, чувствуя себя так уютнее и защищеннее. Сидя за столом друг напротив друга в квартире Чанёля, они сначала долго молчали : До решал, как начать, а Пак ждал терпеливо, потягивая алкоголь небольшими глотками. Смятение и неуверенность омеги, откуда начать "исповедь" соседу четко прорисовывались нахмуренными бровями, часто поджимаемыми губами и густым мрачным взглядом. - Мои родители развелись, когда мне было 16. Через год папа умер, оставив меня несовершеннолетним ребенком с запоздалой первой течкой на обеспечении отца, у которого уже совсем поехала крыша от постоянных прикладываний к бутылке. - Если уж рассказывать, то с самого начала. Кёнсу решил именно так. Чанель видел эту постыдную сцену избиения - в его глазах До уже совсем другой человек, он уверен. Омега продолжил после глотка из своего стакана. - Алкоголизм у него был настолько сильный, что спирт растворил мозги. Иного объяснения тому, что он сплавил родного сына одному из своих собутыльников, я не знаю. Без шанса на право выбора меня в 17 с небольшим лет пихнули под альфу, которого я терпеть не мог, воспользовавшись моей первой, на тот момент, течкой и полным незнанием, как спасти себя. У Чана начало стучать в висках еще на моменте, когда он узнал об отце-алкоголике бедного парня, а дальше напряжение только росло, заставляя глухую боль в затылке пульсировать. Кёнсу же спокойно крутил в руке прозрачный стакан с толстым дном, мыслями находясь где-то совсем далеко. - Забеременеть за три месяца до 18 лет - это просто жесть. Думаю, альфе трудно понять, что это вообще значит. Если на пальцах, то ты всего лишь подросток у которого только начались течки, но у тебя нет папы, который помог бы справиться со всеми сложностями, которые возникают в такие моменты. Твой отец - пьяница, который против твоей воли буквально пихает тебя под альфу, приведя его домой и впустив в твою комнату. - Короткая пауза для усмешки и глотка, опустошающего стакан, наполненный до этого на 1/3. Короткий и резкий выдох, холодные ладони проходятся по щекам, в попытке незаметно стереть с уголков глаз капельки слез, вызванные неприятными воспоминаниями и отвращением. - Как омеге рвет крышу в первую течку, да и во все последующие тоже, ты сам знаешь. А когда она проходит, когда у тебя не зудит задница, требуя сунуть в нее большой член, мозги начинают работать. И случается осознание, появляется отвращение, разочарование и еще огромный букет мерзких чувств. Потом я понял, что худшее из того, что могло произойти - это беременность. Я был так зол, унижен, оскорблен... я ненавидел то, что стало расти во мне. Ненавидел этого ребенка настолько... У парня впервые за все это время дрогнул голос. Он запнулся, смотря куда-то мимо Чанёля. Черные ресницы задрожали - Кёнсу готов был расплакаться. Но его губы вдруг снова зашевелились, но голос стал тихим, едва слышимым шепотом. - Настолько, что хотел избавиться от него... Мне еще не было 18, поэтому в больнице прервать беременность с помощью операции мне отказали - нужно было разрешение одного из родителей. Отец отказался давать его. Теперь я прекрасно понимаю почему... Ему не хотелось меня обеспечивать и, чтобы перевесить "балласт" на чужую шею, ребенок был отличным шансом. Но я не хотел... Я ненавидел их всех. Отца, эту тварь, которая два дня развлекалась со мной как хотела, и этого ребенка, который изводил меня буквально с первой же недели. Утро, день, ночь - я испытывал лишь злость и страдания. И, спустя некоторое время, я понял, что должен избавиться от ребенка любыми способами. Это было каким-то наваждением, ужасным сном, который прошибал меня на холодный пот. Снова тишина. У Кёнсу дрожат руки - это видно по сотрясающемуся в его пальцах стакану. Резко переведя пустующий взгляд на Пака, тот быстро выпалил, надрывая голос без крика. - Я чуть не убил своего ребенка. Собственными руками. Понимаешь? Я понял, что он не виноват ни в чем, когда на потолке сверкали лампы, проскакивая мимо. В больнице я рыдал без остановки все то время, пока был в сознании. Попытаться убить собственное дитя... Я едва не сошел с ума, когда очнулся в палате с перевязкой на животе. До сих пор...отчетливо помню собственный крик и мольбы, чтобы с ребенком все было хорошо... Потому что это мой ребенок. Мой. Не его, не чей-то еще... это мой сын, которого я едва не погубил из-за ненависти к тому человеку и самому себе. - Кёнсу-я... - Чанёль позвал тихо, судорожно сглотнув и вздрогнув всем напряженным телом. То, что рассказывал омега, продирало до костей, до того, что самому хотелось плакать. - Скажи, мне же нет оправдания? Я едва не совершил убийство. Едва не лишил его права родиться. Ребенок не виноват в том, что случилось... как я мог решать за него, жить или умереть? Я ужасный человек. - До больше не мог сдерживать слезы, и те потекли по ледяным щекам, вычерчивая блестящие дорожки на бледной коже. Он всхлипнул, сжимая зубы, чтобы не разреветься навзрыд. - Я был так рад, когда Джиён впервые оказался у меня на руках и заплакал... В ту секунду я понял, что никому не позволю причинить вред моему ребенку. Особенно - его отцу. Пухлые губы побагровели, когда из треснувшей раны пошла кровь. Кёнсу прижал ладонь к нижней части лица, заглушая шумный всхлип и стон боли. Чанёль тут же встал с места и приблизился к страдающему от собственных воспоминаний и ошибок омеге. Обхватив хрупкие крупно вздрагивающие плечи, Пак притянул парня к себе, ощущая, какой тот ледяной, как сильно его бьет озноб и как он вцепился в его футболку тонкими пальцами.- Я рядом... Не бойся. Поплачь. Ты должен выплакать всю боль, Кёнсу-я.