scared to be lonely.

Они оба понимают - разговор не закончен. Рассказанная Кёнсу история - лишь приквел к тем событиям, что произошли этой ночью. Чанёль опасался, что возможность узнать омегу ближе потеряна, и он больше не откроется ему. После завтрака, который оказался полным веселых шуток, смеха и улыбок, а также семейного тепла и заботы, Кёнсу и Чанёль начали приводить использованную посуду в порядок. Омега мыл её, а альфа вытирал насухо и ставил на полку. - То, что я рассказал ночью..., - он оглянулся и, удостоверившись, что Сехуна на кухне нет, продолжил, - могу я... придти вечером? Чанёль прекрасно понимает, какое усилие омега сделал, чтобы сказать это. И Пак кивает, не задумавшись ни на секунду. - Конечно. Если хочешь, оставайся у нас сколько понадобится. Пак ждёт любой ответ, отказ, холодную благодарность, обиду, всё, что только можно. Но не в миг ставший спокойным взгляд и легкую полуулыбку, тронувшую уголки его пухлых губ. Кёнсу вернулся к мытью стаканов, все еще сохраняя то мягкое, нежное и буквально счастливое выражения лица. У Чанёля в груди замирает горячее и бьющееся, а потом разлетается миллионом искр, рассыпаясь, точно звезды на небе. Кёнсу ему не предназначен. Но он - тот самый. Есть такие, что даже не цепляют. Есть те, кто влюбляют в себя поверхностно, не серьезно. Есть те, кто затрагивают душу. А этот миниатюрный, худой до невозможности, немного болезненный на вид омега с великолепными огромными глазами, улыбкой-сердцем, запахом древесной коры и горького шоколада - он не трогает за душу. Он прикасается где-то дальше, глубже, сильнее, чем все остальные. До Кёнсу прекраснее и незабываймее, чем другие, и Чанёль понимает это с таким восторгом и отчаянием одновременно. В девять вечера они сидят на кухне, ужинают, разговаривая о чем-то стороннем, Сехун делится с Кёнсу историями и про игрушки, и про разбитую не в первый раз коленку, и даже про кота, живущего в их прошлом доме, на которого у ребенка аллергия. Чан замечает, как у До на мгновение напряженно дергаются мышцы лица, но он не задает вопросов. Ждёт, когда они останутся вдвоем. Сехун долго не успокаивается, продолжая играть и баловаться, завладев вниманием Кёнсу полностью и отобрав его у своего Папы. Пак с наигранной горечью и печалью замечает, сидя на маленьком детском стульчике в комнате сына, что его собственное дитя любит До больше, чем родного отца, а потом улыбается добрейшей и счастливейшей улыбкой, потому что ему так хорошо и уютно. "Кёнсу, выходи за меня". От такой мысли сердце заходится бешеным скачем в груди, даже дышать тяжело. На этот раз они не пьют "в пустую". Су готовит какие-то закуски замысловатого вида, но до возмущения простые в сущности. Они перебираются из кухни в гостиную, задергивают шторы по просьбе До: тогда Чан понимает, что дело не в свете с улицы - за окном глухая ночь. Просто парню нужно абстрагироваться, защитить себя со всех сторон. На лицо проблема с психикой. Чанёль незаметно вздыхает и хмурится, понимая причину этого. Сехун спит, все двери плотно прикрыты, чтобы не разбудить его, свет приглушен до одной лампочки-ночника, освещающего ровно столько, сколько надо, чтобы различить в мраке стаканы, бутылку коньяка и тарелку с закуской. - Даже не знаю..., - Выдыхает он чуть напряженно, после опаляющего горло коньяка, смотрит на Чанёля несколько секунд и снова утыкается в стакан, тираня его глазами, - ...Я назвал его Джиён. Я просто хотел, чтобы он не был таким, как я... "Джи" - чистый, а "Ён" - храбрый. Оно подходило ему. Я так любил Джиёна. Не мог простить себя за то, что чуть не натворил. До сих пор не могу.