hurt by your kisses

      Очередной промокший день в Ривердейле затягивает узлы на жителях, подгоняет их на улицах и стирает дождем следы, обновляя старую землю. Джагхед мечтает, чтобы кто-то так же обновил и его сердце; стер с него все порезы и раны, убрал все шрамы и отогрел, вернул то, что было изначально, и забрал этот кусок мяса, трепыхающийся в груди едва ли. На деле же сердце Джага не беспокоит; оно заживает медленно, реанимируется по минуте в день и болит лишь когда совсем невыносимо. У Джагхеда почти все хорошо, почти налаживается, потому что Арчи на глаза не попадается, пропадает вместе с Вероникой и дает время восстановить, собрать себя воедино. Встречи с ним Джаг не ищет, не выглядывает рыжую макушку в толпе, больше даже не избегает — страшнее, чем уже есть, все равно не станет, так что скрываться Джонс не считает нужным. Разговора с Арчи, хотя, он все же ждет, потому что тот просто не может оставить все так, как есть; он ждет уже четвертые сутки и веру в Эндрюса теряет медленно, нехотя.       Джагхед отвлекает себя написанием рассказа, зависает над строчками по несколько минут и выдавливает предложения из себя с трудом, потому что мысли не здесь, они даже не близко — рядом с Арчи, пульсируют от вопросов, что же дальше. Поп смотрит на Джонса мягко и по-отцовски, спрашивает, все ли у того хорошо и кивку пусть и не верит, но все же его принимает — допытываться не в его характере. Джонс вниманию владельца кафе не удивляется; ночами, когда людей почти нет, Джаг, пусть и редко, но делит короткие разговоры с мужчиной, порой даже помогает с уборкой.       Бетти спрашивает тоже, хмуря брови и смотря обеспокоенно. Она протягивает через стол руки, сжимает его пальцы своими и думает, что как-то причастна к их с Арчи разногласиям, хотя это не так; кроме них самих едва ли ещё кто-то виноват. Она волнуется и предлагает отвлечься за просмотром какого-нибудь кино, а Джаг собран недостаточно, чтобы быть рядом с Бетти и не слететь вновь в мысли об Арчи. Он отказывает ей с улыбкой, переносит на другой раз и делает вид, что не замечает её поджатых губ и хмурого выражения лица.       Джаг отправляет в рот остывшую картошку, утянутую с тарелки Купер, давит в себе боль и с улыбкой предлагает ей написать статью в The Blue&Gold — та сразу загорается, описывает идею, которую еще утром обдумывала, и забывает о странном поведении друга.       Этим утром Джагхеда как будто отпускает, словно можно уже полной грудью, словно руки больше не стягивает цепями. Он ступает по школьному коридору, ускоряет шаг рядом со шкафчиками, теряет себя в толпе, потому что рыжие волосы Арчи видит издалека. Скрыться почти удаётся, почти выходит добраться до кабинета химии и почти получается вновь задышать, пока Эндрюс не пройдет мимо, пока не ранит взглядом и не просверлит дыры. Джаг хочет, чтобы тот ненавидел, даже не смотрел в его сторону, но Арчи все ещё не готов терять, все ещё глядит так, будто во всем виноват он сам, все ещё думает, что извинения могут как-то помочь. Он крутится рядом, не выпускает из поля зрения, но и не подходит, всегда отводит глаза, стоит Джагхеду на него взглянуть.       День Джонса проходит в напряжении и со взглядом Арчи, колющим в спину, оставляющим на ней ожоги и раны. В груди беспрерывно тянет тоской, играет вьюга, и Джагхед устаёт, почти ненавидит эту свою любовь. Он вновь и вновь думает, что Эндрюс подойдёт, постоит рядом в молчании, ожидая, что Джаг вновь поможет начать разговор, будет близко, как и всегда, а не на расстоянии. Но Арчи далеко, Арчи на другой стороне класса, но как будто на другой части планеты; отгородился стенами и баррикадами, но смотреть продолжает тоскливо и с болью от потери. Этот взгляд Джонс ловит теперь постоянно, чувствует горечь и продолжает дышать.       Еще сильнее все меняется после последнего урока, когда ученики толпой спешат покинуть стены школы, уносят с собой шумные возгласы и оставляют вместо них тишину. Джагхед идет в заключении этой толпы; ступает быстрым шагом, смотря себе под ноги и натянув наушники. Обычно он старается задержаться в школе настолько долго, насколько этого позволяет ситуация, потому что зачастую просто некуда пойти, но вот уже неделю старается сбежать из здания как можно скорее.       Когда Джаг уже почти доходит до главного коридора, ведущего к выходу, все меняется; запутывается уже запутанное и догорает уже сгоревшее. Арчи стоит там у кабинета химии, опирается плечом о стену и явно ждет; решился на разговор, на который никак не может решиться сам Джонс. Видя замедляющего ход Джага, парень отлипает от стены и уверенным шагом идет навстречу, не обращая внимания на то, как тот отступает назад, уже готовый броситься бежать. Арчи настигает его за пару шагов, хватает за руку крепко и, не давая возразить, толкает Джонса в пустой сейчас класс. У Джагхеда сердце отбивает дикий ритм в горле, растерянность стирает все мысли, а горячая ладонь Эндрюса жжёт кожу на запястье, совсем не согревая.       Желание отстраниться, уйти от прикосновения как можно скорее, захватывает Джага собой, и он проходит в класс глубже, увеличивает расстояние между собой и Эндрюсом в мнимые километры и смотрит потрясенно, почти на грани паники. Исход предстоящего разговора Джагхед представлял себе уже давно, знает самые худшие варианты развития событий и не верит в лучшие, потому что их нет, потому что их никогда не будет.       Арчи запирает за ними дверь, стоит спиной к Джагхеду чуть меньше минуты и будто собирается с силами. У Джонса этих самых сил нет уже как неделю — растерял их на крыльце дома Эндрюсов, рядом с раскрошенным в песчинки сердцем.       — Арчи? — тишина напрягает, отсрочивает момент гибели и совсем не утешает, Джаг нарушает её осторожно, окликает мягко и почти задыхается, когда Эндрюс оборачивается.       — Что происходит, Джаг? — Арчи смотрит запутанно и печально, преодолевает расстояние в пару шагов и сжимает пальцами плечи. — Что происходит с нами?       Эндрюс заглядывает в глаза, ищет ответ, который у Джагхеда есть, но который тот произнести не решится, и скользит взглядом по лицу, к губам, целованным уже дважды за неделю. Жар подступает к щекам Арчи, а Джаг всем телом холодеет, чувствуя на себе этот скользящий взгляд. Они в разных тональностях, на других частотах и разрушаются иначе; у Джагхеда всё трещит и опадает при мысли об Арчи, у Эндрюса же при взгляде на друга все горит желанием исправить и залечить. Еще у него пылает самой эгоистичной мыслью о том, чтобы попробовать вновь; снова ощутить эту горечь на губах, эту тоску во взгляде, этот ужас настигающей безысходности, вновь ощутить Джагхеда. Арчи приходится одергивать себя, напоминать о том, кто такой Джонс и что он значит для него, и абстрагироваться от мыслей.       — Что именно ты хочешь услышать, Арчи? — Джаг отстраняется, скидывает с плеч руки и оглядывает класс; смотрит куда угодно, лишь бы не в глаза. Боль не уходит, застревает в горле и словах, но Джонс изо всех сил старается не выпускать её на волю, продолжать держать лицо и не показывать того, что Эндрюсу не стоит видеть.       — То, что произошло у “Попса”...       — Не имеет значения, — Джагхед поджимает губы, старается выдавить улыбку и понимает, что провально — Арчи не верит и смотрит напряженно, ждет объяснений, которых нет.       — Серьезно? Значит, такие поцелуи для тебя значения не имеют? — у Арчи кипит и пенится гнев, потому что Джагу он не верит, потому что добиться правды не может и оттого почти рычит сквозь зубы. — И тот, на крыльце моего дома, тоже?       Температура в кабинете будто поднимается на несколько градусов, опаляет своим теплом щеки Джагхеда и распаляет гнев Эндрюса, которому вдруг небезразлично, которому перекрывает воздух фантом обоих прикосновений к губам. Он ступает ближе, прямо в личное пространство, прямо по чувствам Джонса, замирает и смотрит, прожигая, находит в глазах то самое, уязвимое и раненное.       — Я не это имел в виду, — Джонса почти трясет и удержать все чувства выходит с трудом, потому что тоже заводится, потому что тоже хочет отстаивать, — ты прекрасно знаешь, что я…       — Чувствуешь ко мне что-то? Из-за этого ты ведешь себя так странно? Целуешь меня и избегаешь разговора?       Джагхеду обидно, потому что первым, кто начал это все, является именно Эндрюс; именно он первым целует, именно он ходит хвостом и не ненавидит, именно он стирает одной своей улыбкой Джонса в порошок. Когда у Джага на этом заканчивается терпение, заканчивается все, что только может — он просто сдается, сжимается под руками Арчи на своих плечах и вздыхает печально.       — Я пойду, пожалуй, — выдыхает, скидывает чужие ладони с себя вновь и направляется к двери — уйти кажется правильным решением, самым лучшим за день, потому что начинать эту беседу вообще не стоило. Джаг не считает это побегом, пытается убедить себя в том, что не сбегает сейчас, но оставленный Арчи за спиной говорит обратное, его вопрос, оставшийся без ответа, красноречиво намекает на то, что Джонс бежит.       Далеко же Эндрюс уйти не дает, перехватывает чуть выше локтя, впечатывает спиной в дверь и зажимает собой, выбивая из легких последний воздух. Смотрит в лицо; перескакивает взглядом с испуганных глаз на чуть приоткрытые губы и склоняется ниже, почти касается кончиком носа щеки, почти ловит ртом чужое дыхание.       У Джагхеда руки трясутся от близости, от взгляда Арчи холод по коже, потому что тот все равно смотрит недостаточно глубоко, скользит взглядом по поверхности и задевает все то, что на дне. Он ловит глазами глаза и ждет, когда Эндрюс отпустит, когда поймет, что зашел далеко, почти в самые дебри из которых выйти тяжело — Джаг вот, все еще бродит. Но Эндрюс не отпускает, ступает еще ближе, и губами грубо по губам, пальцами по щеке и языком глубже.       Потеряться в ощущениях не составляет труда, тем более для Джонса, который катастрофически отравлен Арчи Эндрюсом, который задыхается без него, который загорается ярче фонарей из-за его улыбки. Обхватывает руками за шею, отвечает неумело, почти растворяется в этом поцелуе и будто забывает о том, что болит, о том, что невзаимное.       Когда Арчи отстраняется, смотря растерянно и виновато, к Джонсу возвращается дар речи. Он сжимается, ощетинивается и выпускает иголки, уже недейственные и изломанные, но единственные, что есть.       — Если ты снова скажешь имя Вероники, я просто…       Джаг хочет сказать, что ударит, что разозлится, но на деле сам знает и понимает, что, сделай это Арчи вновь, он просто рассыпется, погаснет и больше никогда не загорится, развалится так же, как давно разрушились все его стены, все его надежды. Джонс поднимает взгляд на друга, болезненным уколом в грудь слышит его смех на брошенную фразу и борется между непреодолимым желанием вновь потянуться навстречу к губам, и оттолкнуть с силой, сбежать как можно дальше, потому что лучше Арчи не сделал.       — Зачем? — у Джагхеда не расцветает надежда, не спадает глыба камней тонн в шесть с души, не тает весь лёд, выросший на рёбрах. Он не чувствует от Арчи ничего, потому что у того ничего и нет кроме дружбы и сожалений, за которые тот извиняется бесконечно.       — Я не хочу терять тебя, Джаг, не снова, — Арчи говорит, а лучше бы молчал, лучше бы подыграл и сказал, что ошибка. — Да, я не чувствую того же, но, если это то, что тебе нужно, то я...       Ответ не причиняет боли, не делает ничего, лишь прибавляет к тоске Джагхеда ещё одну причину для боли. Он прекрасно понимает, что так, как предлагает Арчи не получится, что он так не сможет и заставлять Эндрюса не будет. Джонс смотрит с печалью и осознанием, что вернуться к началу, — к линии дружбы, которая ненавистная, но безопасная, — наилучший вариант для обоих, потому что самому терять тоже не хочется, бесконтрольно хочется находиться рядом.       — Нет, не волнуйся об этом, друзьями нормально.       Сказать получается так же легко, как и выпутаться из объятий Арчи, совсем не душераздирающе, как думал Джаг. Отодвинуть Арчи от себя получается ещё легче — тот смотрит печально, хочет сказать что-то ещё, но Джонс больше не хочет слушать, хочет уйти и оставить в памяти эту минуту, как ещё не испорченную окончательно. Его сжигает желанием попросить Эндрюса не подходить и не бередить рану, но на расстоянии слишком больно, слишком невозможно для обоих после однажды уже сломанной дружбы. Оттого Джонс просто смотрит с тоской и поджимает губы, которые ещё чувствуют прикосновение, которые ещё горят огнём от поцелуя.       — Друзья, значит? — Джаг собирает себя, склеивает трещины и почти держится; хлопает Арчи по плечу и давит слабое подобие улыбки. — Давай только без поцелуев в этот раз, хорошо?       Он кажется прежним, поправляя лямку перекинутой через плечо сумки, смотря на Эндрюса по-старому, как на друга, и соглашаясь попробовать наладить. Для Джагхеда этот самообман — попытка удержать Арчи рядом, как и для Эндрюса это шанс вернуть былое, постараться игнорировать непризнанные чувства друга и держать близко. В груди Джага будто сетью накрывает, собирает в кучу и стискивает в клетке — терпел до этого, стерпит и сейчас.       — Ты все еще должен мне бургер.       Джонс изо всех сил улыбается нежно и привычно, пытается не фальшивить и не ловить себя на мысли, что Арчи подвох заметит, как бы он не старался его скрыть. Наступать на свои чувства и перекрывать им кислород становится привычным, и Джаг не может иначе, потому что всю эту проклятую неделю Эндрюса не хватало в организме катастрофически. Без него не дышится, без него совсем никак — пусть как друг, пусть будет больно, но рядом.       Ответа на брошенную фразу Джагхед не дожидается — уходит из кабинета быстро, оставляя Арчи одного, уходит с полной уверенностью, что Эндрюс все так же будет предельно близко всегда, причинять боль одним своим присутствием рядом. Возможность быть снова друзьями не причиняет той боли, какую ожидал Джагхед — просто ноет подбитым раненным зверем в душе, разнося по жилам холод. Он думает, что сможет с этим жить, потому что справлялся с чувствами раньше, но облегчения от частично решенной проблемы не чувствует, лишь напряжение и иглы под кожей.       Ливень, под который попадает Джагхед, выходя из школы, легче делает лишь совсем немного. Он смывает с города потоки грязи и следы осени, омывает водой раны и лечит ручьями слез, которые глубоко внутри, которые всегда в душе.       Крупные дождевые капли скользят по коже и туманят мысли, лужи промокают кеды и отражают в себе серость Ривердейла, везде, кроме крохотной улочки, где кафе с неоновыми вывесками и лучшими молочными коктейлями. Дождь делает легче, но не стирает из сердца Джагхеда тоску и не вымывает из него боль, как тому бы хотелось.