hurt by your kisses

      Солнце, — этот частый гость в Ривердейле лишь ближе к полудню, — греет осеннюю тоску города и освещает, наполняя своим светом все его прогалины. Яркие лучи скользят по улицам, заглядывают в окна и путаются в рыжих волосах Арчи Эндрюса, сидящего сейчас так удачно у окна и греющегося в этом солнечном тепле. Парень подпирает подбородок рукой, вытягивает под партой ноги и прикрывает глаза, уходя от яркого света, но не отворачиваясь от окна. Учителя Арчи слушает едва ли, почти засыпая под ласковую теплоту и монотонную лекцию — эта ночь для него была беспокойной, как и несколько предыдущих. Слишком затягивали мысли и тревоги, не давая уснуть.       Он неловко ерзает на стуле, чуть подается корпусом вперед и поворачивается к окну; бросает взгляд на улицу с редкими прохожими, на футбольное поле, где трава после ночного дождя все еще насыщенного зеленого цвета, а влажные скамейки на трибунах отражают солнечные блики. Арчи этот вид быстро надоедает — отвернуться от слепящего света обратно в класс кажется ему лучшей идеей, проскользить взглядом по своим сверстникам, как дополнение к ней. Эндрюс тормозит на темноволосой макушке в вязаной шапке-короне и чувствует, как холод по венам и сердце в тиски — Джагхед не оставляет мысли ночами, не отпускает взгляд ни на минуту днем. Арчи тошно от самого себя, потому что винит себя во всем произошедшем абсолютно, держится за Джагхеда крепко, хотя и не должен — друзья из них выходили сомнительные уже начиная с июля, с несостоявшейся поездки на фейерверк на день независимости.       Задержать взгляд дольше чем на минуту, просто задумавшись и потерявшись в мыслях и клетках на рубашке Джонса, повязанной на бедрах, для Арчи становится привычкой — практикует на каждом совместном уроке, в перерывах в коридоре и в столовой, когда удается выловить взглядом. Смотрит с такой же периодичностью, с какой глядит на узкие юбки Вероники, думает об обоих в равных ключах, но по-разному; с жаром и надеждой на Лодж и с леденящей кровь тоской на Джагхеда.       Проходит неделя с их последнего поцелуя, с шатко настроенной дружбы и потери сна для Эндрюса. Неделя и две песни, написанные после двух часов ночи с фонариком от мобильника и ручкой в зубах, пока пальцы по струнам, по воспоминаниям. Арчи песни никому не показывает; кажется, что они не закончены, кажется, будто не хватает чего-то, — ощущается слишком личным, — но проигрывает мелодию для себя, потому что пальцы чувствуют, что надо.       Джагхед будто кожей ощущает на себе мысли Эндрюса, чувствует, как те оплетают его собой, и Арчи спешит перекинуть взгляд на Веронику, что сидит неподалеку. План почти работает — Лодж отвлекает внимание, но не переводит на себя мысли; она яркая как солнце, а у Арчи в душе холодные зимы от раздумий о Джагхеде, и переключиться сразу не выходит. Джонс оглядывается, смотрит взволнованно и хмуро, окидывает быстрым взглядом, и Арчи удивляется тому, что не видит в нем ничего, кроме того, что тот хочет, чтобы он видел. Возможно, Эндрюс воспринимает все неверно, и Джаг не чувствует всего того калейдоскопа горестной неразделенной любви, какая показалась Арчи тогда, за Попс Чоклит Шоп. Возможно, что Арчи преувеличил масштаб чувств когда-то лучшего друга, накрутил себя, но Эндрюс не идиот — напоминает себе каждую деталь их разговоров, вспоминает каждый поцелуй нехотя, будто что-то запретное, что сжимает легкие и выдавливает воздух. Преувеличить никак не мог, ошибиться уж точно.       На взгляд Джагхеда, вопросительный и такой щекочущий в горле, Арчи качает головой, улыбается, поджимая губы, и возвращает свое внимание к окну, где безопасно, где не словишь чужих взглядов.       Этот вечер Эндрюс проводит в компании Бетти и Вероники; притихший, сидит с ними в парке Пикенса и совсем не участвует в разговоре девушек, погрязнув в своих мыслях. Купер окликает его пару раз, касается мягко плеча и интересуется, все ли хорошо. Она смотрит своими большими глазами, чуть хмурит брови и спрашивает:       — У вас с Джагхедом все еще не наладилось? — Бетти задает вопрос из-за беспокойства; взволнованная от того, что замечает, какие подавленные оба, она совсем не видит того, как закатывает на фразу глаза Вероника.       О случившемся за Попс Чоклит Шоп неделей тому назад Лодж не говорит даже с Арчи, который ходит следом и вымаливает прощение, просит не рассказывать никому, тем более Бетти. Вероника, решившая после Нью-Йорка меняться, на увиденный поцелуй и слова Эндрюса лишь фыркает — казалось бы, совсем не удивлена, даже не сердится. У Лодж причин быть в гневе нет, как и поднимать эту тему, потому что она прекрасно осознает тот факт, что Джагхед не соперник, что он просто друг, который навсегда во френдзоне, которого навсегда будет жаль. Она все еще рядом с Арчи, все еще держится за его руку, но в качестве парня обратно не принимает — дает тому время, чтобы исправиться самому и залатать дыры в их отношениях. На Бетти Вероника тоже смотрит и жалеет её почти так же, потому что у неё к Эндрюсу такое же безответное.       — Вроде бы все нормально, — Арчи потирает в смятении лоб и из мыслей выныривает неохотно, — но все равно не как прежде.       Бетти вздыхает, и Эндрюсу хочется убедить её, что все наладится, но сам он в это не верит, думает постоянно о том, как бы поступить, какой бы выход найти. Купер же успокоения не нужны — она смиряется и возвращается к разговору о планах на выходные, о которых напоминает Лодж. Отчасти Арчи благодарен Веронике, смотрит на неё украдкой и ловит слабый кивок — та понимает и отпускает еще немного подрейфовать в собственных мыслях, пока она отвлекает Бетти.       Для Арчи Эндрюса никогда не составляет труда найти Джагхеда Джонса; будто компас под кожей, будто внедрен в кровь и растекается по жилам. Он словно подсознательно ощущает, что не в излюбленной кафешке, не за написанием рассказа, а там, где всегда становится лучше.       Арчи прощается с Бетти и Вероникой на пути к дому, сворачивает на соседнюю улицу и чувствует взгляды девушек, направленные в спину ещё около минуты — его дом в другой стороне, совсем не по той дороге, которой пошел Эндрюс. Он не считает нужным говорить, когда они не спрашивают, молчит, что под ребрами свербит желанием быть не здесь, быть там, где холодно и где любят тоскливо и протяжно. Хочется купать себя в этих чужих чувствах, смотреть, как изменяется лицо до паники и не чувствовать ничего похожего, лишь это дружеское тепло.       Дойти до Драйв-Инн удаётся чуть меньше чем за полчаса; на площадке совсем нет автомобилей, лишь парочка стареньких пикапов, что уже не на ходу, что уже отжили свой срок и просто простаивают свой век здесь. На белом экране, установленном посреди площадки, уже проигрывается фильм, но, из-за только начавшего сгущаться сумрака, картинка пока еще не четкая. Ступая на территорию уже как вторую неделю закрытого кинотеатра, Эндрюс глядит на натянутое полотно, едва ли различает очертания лиц, но “Кэрри” Де Пальмы узнает почти сразу — не раз смотрел его с Джагом.       Самого Джагхеда Арчи находит в кузове одного из пикапов, растянувшегося на подушках и одеялах, смотрящего кино со скучающим выражением на лице, скорее находясь где-то в своих мыслях, нежели в сюжете. Беспокоить его Эндрюс не хочет, мнется позади и надеется, что своим сейчас появлением не испортит ничего, не сделает Джонсу хуже. Но Арчи хочется подойти — зудит под кожей, вихрем проносится по внутренностям и подгоняет, потому что хочется друга, хочется просто сидеть рядом и вывалиться из реальности на полтора часа хорошего кино.       Подходит Эндрюс к Джагу неспешно, хлопает ладонью по боку автомобиля слабо и улыбается искренне. Он не особо понимает, зачем пришел, но то, как Джагхед смотрит удивленно, этим излучающим свет взглядом и со слабой ответной улыбкой, согревает, почти опаляет огнем.       — Привет, — Арчи смотрит другом и будто подсознательно не замечает тоски на лице Джонса, — я думал, что кинотеатр уже не работает.       В первые секунды растерянности от появления здесь Арчи Джагхед смотрит побито и искалечено, но берет себя в руки почти сразу, и Эндрюс помогает ему с этим, делая вид, что не замечает. Говорить об этом месте Джонсу горько, как и говорить с Арчи, потому что ещё ничего не затянулось, ещё все разодрано и в клочья.       — Он и не работает, просто, пока рабочие не стали здесь ничего рушить, захотелось вспомнить былое.       Джагхед говорит правду лишь отчасти; больше здесь для того, чтобы побыть одному, чтобы посмаковать и искупаться вдоволь в своей боли, которая жирная и с запахом бензина. Арчи это понимает как никто другой, догадывается, ещё не успев спросить, и смотрит на друга с сожалением, потому что причина горечи ему известна.       — Хочешь присоединиться?       Джаг кивает на экран, где только двадцатая минута фильма, двигается на своём гнезде из одеял и подушек, скидывает с ног плед и освобождает для Арчи место. О предложении он не сожалеет, ожидает ответа с замиранием сердца и вскинутыми вопросительно бровями, и Эндрюс отказываться не собирается ни при каких условиях. Он ловко запрыгивает в кузов и устраивается удобнее рядом, смотрит на профиль друга краем глаза и чувствует, как отпускает, как больше не чешется под кожей.       — Уже и не помню, когда смотрел этот фильм в последний раз, — Эндрюс улыбается, расплавляет льды и вырывает из глубин Джонса ответную улыбку, взгляд чуть прищуренный и слабое, едва заметное тепло. Арчи кажется это настолько живым, и он смотрит на такого прежнего и родного Джагхеда дольше положенного, впитывает в себя и запоминает. Сердце в его груди не екает, оно не делает никаких кульбитов, какие совершает искалеченный орган Джонса, но тепло растекается по груди раскаленным золотом все равно, сжигает и не даёт вздохнуть. Арчи очень хочет помочь, очень хочет исцелить, залечить и спасти, но не может ничего из этого.       — Кажется, это была весна. Мы тогда сидели в машине твоего отца, — Джаг улыбается воспоминаниям, глядит на экран и облизывает губы, Арчи же смотрит на него, пристально и загипнотизированно, — остались на два сеанса и попкорном засыпали весь автомобиль.       — Да, ты тогда заставил меня купить тебе как минимум три бургера за выторгованные билеты, — Арчи глядит на Джонса с этой удушающей нежностью, глядит так, как смотреть не нужно, убивая и загоняя, почти сдавливая сердце Джагхеда в тисках.       — Но ты купил мне пять, — Джаг поджимает губы, улыбается воспоминанию мягко и хранит его в сердце как важное, как самое теплое.       На экран ни один из парней больше не смотрит; Джонс опускает взгляд на свои руки и теряется в моментах прошлого, а Арчи теряется в Джаге, смотрит завороженно и чувствует, как кипит внутри. У Арчи абсолютно ничего нет к Джагхеду, он в этом уверен; у него не болит, не перехватывает дыхание, не ускоряется сердцебиение, нет ничего, кроме этого бурлящего сожаления, что дружбу вернуть не получается, что виноват в этом он и никто другой. Джонса Арчи не обвиняет — тот страдает достаточно и повесить всю вину на него у Эндрюса просто совесть не позволяет, как и виток дружбы, трепыхающийся и старающийся выжить.       Арчи не чувствует к Джагхеду ничего, кроме жалости и нежной, по-новому отстроенной дружбы, но тянется, преодолевает совсем короткое расстояние и рвет Джонса на мелкие куски — касается губами мягко губ, опирается ладонью о его колено и делает ошибку за ошибкой. Он протыкает иглами внутренности Джага, дырявит заштопанное неровно сердце и целует, целует, целует бесконечно долго и медленно.       Касаться ладонью щеки, срывать выдох ртом и чувствовать то, насколько это неправильно Арчи нравится непередаваемо. Он проходится по живому, по открытому и почти ругает себя, потому что не должен, потому что обязан считаться с чувствами Джагхеда, который старается ради обоих давить и комкать свою любовь.       Кажется, будто проходит вся вечность, будто рождается уже другая планета, пока Эндрюс целует, пока разрывает собой изнутри и, наконец, отстраняется. Он смотрит в глаза, дышит в губы и понимает, что с еще одним шагом дальше от Джагхеда, что, несмотря на это, хочется ближе и ещё раз в губы. Тот смотрит в ответ в ужасе и растерянности, потому что залечить разболтанные чувства за неделю удалось почти идеально, так же безупречно, как и разбить их сейчас.       — Ты издеваешься надо мной? — именно здесь у Джонса сдает и катит по наклонной; он пихает Эндрюса в грудь, отталкивает от себя и смотрит зло. Арчи не больно, даже ожидаемо и настолько правильно, что хочется смеяться. Джаг отодвигается дальше в кузове, восстанавливает дыхание и больше не следит за происходящим на экране, больше вообще ни за чем не следит, потому что Арчи Эндрюс — мудак, разбивающий его раз за разом, не понимающий просьб и сжигающий душу бесконечно.       Они сидят молча, слушая диалоги, завывания и крики с экрана, но едва ли следя за сюжетом, совсем потеряв интерес. Арчи поглядывает на Джонса, раздумывая над тем, чтобы сейчас уйти, сбежать и вновь списать их очередной поцелуй на ошибку, но с места все же не двигается. Он глядит на Джага; на его пальцы, прикрывающие рот, на точки родинок на щеке и подбородке, и думает о том, что у Вероники таких нет. Думает о том, что её кожа цвета разбавленного с молоком кофе, а никак не бледная, словно припорошенная снегом, и что если бы родинки у неё были, то они бы ей просто не подошли, не смотрелись бы так, как они смотрятся на Джагхеде.       Когда проходит пятая минута их напряженного молчания, Эндрюс правда хочет извиниться, отмотать все назад до того момента, как в голову взбрело, что этот поцелуй необходим, что без него не будет дышаться так, как надо. Он думает, но ничего не говорит — смотреть на обессиленного и раздробленного Джагхеда нравится, обливает в грудине вязким потоком тепла, заражает этой невозможной болезнью, от которой, Арчи думает, у него иммунитет. У Джага в горле ком, который душит его, тысячи слов, что просятся наружу, и оканчивающиеся уже силы, доживающие свои последние минуты.       — Ты нравишься мне, Арчи, — у Джага признание вырывает душу, оголяет провода и трясет руки, у Эндрюса оно воет тоской под ребрами и остается без ответа. Арчи того же не чувствует, как бы сильно ему не было приятно целовать Джага раз за разом, каким бы взглядом не смотрел на него, и как бы не старался дышать с ним в унисон — никогда не выходит, всегда разные полярности.       Эндрюс уходит, когда кино почти подходит к концу и самая эпичная сцена с ведром, полным крови, уже проиграла и сменилась следующей. Прощается он с Джагхедом с печалью, с мыслью о том, что шел сюда не для этого, не для очередного разлада. Он правда хочет помочь, когда оборачивается на когда-то лучшего друга и смотрит на его сгорбившуюся фигуру, на руки, обхватывающие шерстяной плед, на Джагхеда, уткнувшегося в колючую ткань носом, топя в нем свое отчаянье.       У Арчи тоже болит, тоже ноет открытой раной после этого вечера, тоже пульсируют огнем губы и слова отзываются эхом в голове. Живут в мыслях и застывают в очередной написанной песне, оседают на струнах гитары и в сердце Эндрюса, вплетаются глубоко с каждым воспоминанием и словом.       У Джагхеда болит как будто меньше, как будто больше уже нечему болеть, будто с последним поцелуем Эндрюс забрал последнее и не оставил Джонсу ничего.