hurt by your kisses

      Осенний промозглый холод в Ривердейле не морозит пальцы, не забирается леденящими спицами за вороты курток, вниз по линии позвоночника, не окатывает слякотным ветром по коже. Он проникает вместо этого в самые глубины сердец и остается до горячих лучей солнца, которые все реже, которые тусклые и почти зимние. Арчи чувствует этот холод у себя внутри — заразился им от Джагхеда при последнем поцелуе и теперь ждет, когда появятся симптомы. Он считает родинки на щеках, закрывая глаза и думает о губах с шоколадным оттенком помады, он путается в собственных мыслях, и холод затягивает внутри все коркой.       С месяцем, прошедшим с первого поцелуя на пороге дома, поцелуя пьяного и ошибочного, все крошится и утекает сквозь пальцы — Вероника все еще не рядом, а Джагхед до сих пор слишком близко; так, что впору задохнуться. И Арчи задыхается; затягивает себя сам в пропасть, ныряет с головой и утопает, не прося о помощи. Он путает себя в тревогах и чувствах и захлебывается бесконечным количеством Джагхеда в собственных мыслях.       Глядит на Джонса, сидящего через три столика от него в Попс Чоклит Шоп, и уплывает вновь, совсем не слушая того, что говорит ему отец. Он смотрит на спину Джагхеда завороженно, будто никого в помещении больше нет, и чувствует явную растерянность; Джаг сидит рядом с Бетти и выглядит довольным, совсем не раздробленным, каким представлял его себе Арчи. Наблюдать за тем, как Джагхед, полулежа на столе, поворачивается к Купер и улыбается ей мягко, внезапно слишком неприятно, щекочет в горле и разжигает ядовитое пламя внутри. Эндрюс уверен, что чувство досады и раздражения при виде такого Джага, улыбающегося так легко и нежно не ему, совсем не ревность, потому что Арчи не настолько глубоко, просто не должен ревновать.       — Арч?       Фред проводит ладонью прямо перед глазами сына, привлекает его внимание и вырывает из мыслей, что так затянули и не отпускают. На отца Арчи смотрит с благодарностью за то, что выдернул из этого угнетающего давления, из щекочущего в груди чувства при взгляде на столик по другую сторону зала. Странное поведение сына Эндрюс-старший замечает почти сразу, оглядывается назад и, находя взглядом знакомых ребят, словно все понимает.       — Что-то случилось с Бетти? — вопрос Фред задает осторожно, следит за реакцией сына и, не замечая изменений, пробует снова. — С Джагхедом?       Арчи смотрит удивленно, соскальзывает взглядом за уже облюбованный им столик, замирая на спине Джагхеда, обтянутой джинсовкой, и Эндрюс-старший сразу все понимает. Он сына не подгоняет, дает тому время вновь вернуть внимание за их собственный стол, что Арчи делает неохотно по прошествию минуты, почти силой отрываясь от парочки в другом конце зала. Фред все еще ждет ответа, терпеливо и понимающе наблюдая за тем, как Арчи растерянно проводит ладонью по щеке и качает головой — все это Фред узнает почти сразу, был похожий взгляд после основательной ссоры с Джонсом этим летом.       — Хочешь поговорить об этом? — мужчина смотрит с участием и легкой улыбкой, но прекрасно знает, какой ответ получит на предложение, оттого и не удивляется, когда Арчи качает головой и говорит, что разберется сам.       У Попса перестает быть комфортно, когда почти до тошноты хочется подняться и подойти к дальнему столику, где Джагхед и Бетти, где их недопитые молочные коктейли и жареные луковые кольца. Подойти, чтобы показаться на глаза Джагхеда и стереть улыбку, которую тот дарит Бетти, потому что у Арчи зудит под кожей словами, сказанными Джагом в Драйв-Инн, чешется так, что больно, что до крови. Эндрюс одергивает себя, до того, как это вновь сделает отец, и на дальний столик больше не смотрит — закапывается в мысли и рассуждения, в такие вредные сейчас чувства.       У Арчи бесконтрольно дрожат руки, а взгляд уже как неделю приклеен к Джагхеду, потому что изображение того, сидящего в кузове пикапа, с лицом уткнувшимся в колючий плед, слишком живое в воспоминаниях. Такое же живое, как и последний поцелуй, заражающий организм протяжной тоской и мыслями, где не отличить тепло дружеское, привычное Эндрюсу, от другого, разносящего мурашки по коже.       Арчи досиживает этот семейный ужин почти через силу, смотрит на профиль Джагхеда вскользь, поддерживает разговор с отцом и дышит глубоко, почти свободно. Уходит из Попс Чоклит Шоп он поспешно, пока не потонул окончательно и не решил подойти, разрушить их с Бетти идиллию и забрать все внимание Джонса себе. В машине Фред терпеливо ждет, мотор не заводит, а смотрит на сына внимательно — замечает перемену и хочет помочь.       — Что у вас происходит? — Эндрюс-старший смотрит мягко, сжимает пальцами плечо и ждет ответа так, будто после него отпустит.       — Я, на самом деле, сам не уверен, — у Арчи при мысли о Джонсе тепло в груди и по венам кипяток, но все равно недостаточно, чтобы сбить дыхание, все равно не дотягивает, чтобы затмить Веронику настолько, чтобы задышать в одном потоке. — Все очень запутано, я просто не знаю, что делать.       Арчи откидывается на сиденье, прикрывает глаза и хочет развидеть образ Джагхеда с того вечера в Драйв-Инн, забыть изгиб его губ и темную прядь, выбившуюся из шапки и щекочущую скулу. Воспоминания греют, наполняют и путают еще больше — шанса у Арчи выбраться нет никакого и рассказать отцу вдруг получается слишком просто.       — Я сделал кое-что, — начинает с тяжестью, с комом в горле и отведенными в сторону глазами, потому что все еще слишком личное, все еще то, что не все смогут понять, — испортил все налаженное с Джагом. А когда попытался исправить, все стало лишь хуже.       Короткое молчание заполняет автомобиль, и Арчи позволяет себе тяжело вздохнуть, подумать о том, что весь этот месяц слишком дикий, слишком лишний. Весь этот месяц хочется стереть и забыть как страшный сон, но внутри протестующе воет и скулит, рвет когтями лишь бы не думал о подобном. Какая-то часть не пускает, требует продолжать купаться в обволакивающем тепле, растворяться в этой безутешной любви Джагхеда, вытягивать её из него почти силой наружу, потому что красивая, потому что чарует.       — Мы, вроде бы, наладили все снова, хотя я знаю, что это не так. Сейчас как будто хуже, я не могу думать ни о чем, кроме этого.       Арчи старается осторожно; говорит аккуратно, подбирая каждое слово и опуская детали. Он знает, что отец спрашивать не станет, что поймет в любом случае, но все равно не договаривает. Фред же на услышанное кивает, вздыхает и молчит около минуты, обдумывая. Догадаться о том, что испортил Арчи все в тот вечер, когда явился домой в нетрезвом виде, мужчине не составляет труда — удаляющуюся спину Джагхеда он видел в окно, пока сын шумел в прихожей. О том же, что мысли Арчи зачастую теперь не здесь, Фред заметил еще около двух недель назад, когда появились новые мелодии после полуночи и долгие взгляды на дочь Гермионы и в спину Джонса. Сына ему жаль; не хочется смотреть на то, как он медленно угасает и топит себя в этих разрывающих его мыслях. Мужчина за плечо разворачивает к себе, заглядывает доверительно в глаза и произносит быстрое и, как он надеется, значимое.       — Уверен, что все это стоит таких мучений? — Фред улыбается мягко, потому что ответ уже знает, потому что у Арчи этот ответ никогда не меняется, начиная с восьми лет.       — Джаг стоит.       — Разве это для тебя не решение? — он улыбается слабо, но довольно, и заводит мотор, готовый отправиться домой и, возможно, вновь засыпать под одну из новых и довольно печальных мелодий сына.       Желание просто отпустить и не пытаться больше что-то сделать, что-то наладить и настроить, накрывает Арчи Эндрюса с головой под утро, когда к решению вроде бы пришел, но до сих пор барахтаешься на поверхности и не решаешься погрузиться глубже. У Арчи за закрытыми глазами два образа, которые не стираются, которые мучают и требуют, которые нужны, без которых никак.       Эндрюс пытает себя мыслями первую половину урока; он смотрит на Веронику, не отводя взгляда, и думает о Джагхеде с такой же интенсивностью. Сомнения терзают так, что дышать тяжело, что перед глазами темнеет и болит голова — бессонные ночи отзываются самыми неприятными последствиями. Он высиживает урок с трудом, потому что под кожей уже горит желанием подняться и выяснить, решить все навсегда и не терзать, а в груди скулит и просит отсрочить, потому что не выбирать безопасно.       Эндрюс смотрит на часы над дверью и соскальзывает взглядом к серой шапке; вниз по темным волосам к чуть сгорбленной спине — вновь в ту же реку, в то же болото, где утопаешь и вырваться не получается. У Арчи под ребрами слова песни о белоснежной коже и бесконечной боли, написанной этой ночью, а по венам огонь, что распаляет Лодж одним своим видом. Он отворачивается нехотя, с трудом отпуская взглядом профиль когда-то лучшего друга, спасается видом из окна, где проще.       С окончанием урока терпение у Арчи иссякает; он скидывает тетради в рюкзак и проносится мимо Джагхеда со скоростью пули, позволяя себе вольность, позволяя себе, проходя близко, коснуться плеча и даже не обернуться. Он спешит за Вероникой, которая уже рядом с Бетти, уже удаляется на своих высоких каблуках слишком далеко и на оклик не оборачивается, слишком увлеченная разговором. Когда Эндрюс догоняет и касается её плеча, уверенность все еще при нем, все еще наполняет руки и повернуть Лодж к себе выходит слишком просто.       Он склоняется и целует порывисто, и Вероника отвечает на поцелуй так же. Обхватывает руками за шею и распаляет в Арчи вулкан, сжигает вкусом своей черничной помады, стройным телом, прижатым к груди. Дыхание застревает в горле, слова рассыпаются буквами в голове, и Эндрюс едва ли может думать о чем-то, кроме того, что целовать Веронику приятно, какой бы противной и масляной её помада не была бы на вкус. Для Арчи ответ кажется очевидным, когда он отстраняется; Лодж с прищуром поглядывает на него, напоминает ему, что поцелуй не значит, что они вновь вместе, и улыбается ему кокетливо, вороша внутри клетку из ребер и задевая сердце. Проблема кажется решенной, и сомнения должны уйти на другой план, но они все еще здесь, наступают на пятки застывшим в коридоре Джагхедом, ставшим невольным свидетелем поцелуя.       Больно, почти разрывает и выкручивает, сжимает в кулак сердце Арчи за Джонса, потому что ничего на самом деле не решено, потому что Джаг продолжает цеплять и тянуть на себя. У Эндрюса вибрирует в груди, когда тот подходит, когда выдавливает улыбку непринужденную и даже не смотрит в его сторону, а только на Бетти, как на отдушину, как на то, что не калечит. Арчи продолжает смотреть на Джонса, на лямку перекинутой через плечо сумки, и прокручивает в голове вчерашний разговор с отцом, что решением может быть не только Вероника.       Мысль толкает Эндрюса вперед, заставляет коснуться Джагхеда и попросить поговорить наедине. Джонс на просьбу ощетинивается, воспринимает в штыки и почти отказывает, почти ускользает из рук — Арчи успевает ухватить за лямку сумки и посмотреть умоляюще, так что Джаг сдается. Арчи не уверен, что сейчас подходящий момент, не уверен вообще что подходящий когда-либо будет, потому что на уме сейчас Ронни с её невкусной помадой и узким платьем, но никак не Джагхед.       И Джонс будто чувствует это; решает за обоих, отсрочивает и дает Арчи время, просит отложить разговор на конец занятий, потому что сейчас совсем не подходит, потому что своими глазами видел поцелуй его с Вероникой и повторения их первого и второго поцелуя никак не хочет. Эндрюс кивает, смотрит вслед уходящему другу и чувствует, как скулит и тянет следом.       Остаток занятий проходит для Арчи в мешанине всего, и окно уже просто не спасает, потому что от мыслей не избавиться, не отрезать. Предстоящий разговор с Джагхедом заполняет в Арчи все, не оставляет места ни для чего, вытесняя даже Веронику, распаляя и терзая догадками о том, чем все это закончится. Эндрюс почти завывает, вплетает в рыжие волосы пальцы и утыкается лбом в стол — совсем разбитый и запутавшийся в себе, совсем заплутавший в чувствах. Он кожей чувствует на себе взгляды, один из которых просто просверливает дыры — хочется броситься в ноги и просить остановиться, потому что с недавних пор невыносимо.       Со звонком с урока едва ли что-то меняется; в душе так же протяжно скулит и скребется, страх холодит пальцы и бешено колотит сердце, потому что с каждой минутой неизбежное все ближе, потому что надо было покончить сразу же, а не откладывать, не идти на поводу. Арчи повторяет себе, что все и так решил, что Ви — нужное и другого не надо, что другое будет ошибкой, но сердце пропускает удар, а образ Джагхеда, холодный и отстраненный, с раскрошенной в пыль любовью, почти прожигает кровь в венах. Арчи ищет взглядом знакомую шапку в толпе, цепляется и не отпускает, почти привязывает себя к нему, чтобы не упустить.       Когда ожидание едва не испепеляет, Арчи в стороне больше не стоит, подходит ближе и касается локтя. Он смотрит побитым щенком, скользит взглядом по лицу Джагхеда, скатываясь вниз по шее к вороту футболки — куда угодно, но лишь бы не в глаза и не на губы. Он молчит больше минуты и Джонс позволяет ему эту паузу, выкраивает себе эти секунды, чтобы успокоиться самому.       — Мы ведь можем поговорить? — голос будто осип, упал куда-то под ноги вместе с уверенностью, рядом с осколками сердца Джагхеда.       Арчи смотрит умоляюще, сжимает руку чуть выше локтя крепче и разносит мурашки по коже Джонса слишком легко. На легкий кивок Джага, они отходят в свободный сейчас класс. Эндрюс облизывает губы, мнется и не знает, что же сказать и как объяснить, что заражен и задыхается, что все в организме отравлено и пульсирует от нехватки. Джагхед смотрит так, что пуститься в объяснения не получается, так что слова забываются и сбивается дыхание.       Арчи набирается смелости и ступает ближе, вновь в личное пространство, которое таковым больше не является, только не для него, и смотрит в глаза Джонса, купается в их тоске. Слишком близко, слишком маняще, и Джонс не отстраняется, смотрит ранено, но не отступает, позволяя Арчи касаться, склониться ниже и прихватить губами губы мягко. Эндрюс отстраняется меньше чем через полминуты, смотрит на растерянного, почти рассыпавшегося Джагхеда и тянет за джинсовый пиджак к себе снова. Этот поцелуй не мягкий, крышесносный, срывающий дыхания и требующий больше. Арчи углубляет; языком в чужой рот, пальцами вниз с куртки на талию, горячим дыханием по влажным губам. В момент, когда уже хочет отстраниться, замирает так, будто током прошибает — пальцы Джонса на щеках, вверх к волосам и ответ на поцелуй, со слабым протестующим стоном, так, как надо с самого начала.       Сердце проваливается куда-то вниз, больше не бьется и не разносит по телу волны сомнений, потому что ни о чем думать не хочется вообще, возможно только о вечере в Драйв-Инн, где было почти так же, но недостаточно. Арчи тянет за бока на себя, ближе настолько, что уже некуда и совсем не сравнивает, совсем с головой в Джагхеда. Отстраняются друг от друга с молчанием и отведенными взглядами, потому что ожидали не такого, потому что просто сбежать не получается ни у кого. У Джонса сердце ноет ожиданием, что Арчи вновь оставит, вновь бросит это убивающее “Ронни” и скажет, что не нужно. У Эндрюса руки дрожат от ужаса, потому что ничего не решено, потому что Джаг заразил и больно, потому что сбежать уже не выходит — от мыслей скрыться не получится.       Когда в класс заглядывает Бетти, оглядывает обоих юношей и зовет Арчи на разговор о классной работе, внутри у того все переворачивается, потому что момент потерян, потому что Джонс больше не стоит близко и сердце вновь бьется в прежнем ритме. Эндрюс окликает Джага по имени, просит негласно о разговоре, серьезном и нужном, но под взглядом Купер, ответа не дожидается.       Удаляясь все дальше от кабинета, где оставил Джонса, Арчи думает о том, что совсем не помнит, какого вкуса помада у Вероники, беспрестанно прокручивает в мыслях этот поцелуй и, когда выбор кажется очевидным, все равно сомневается. Бетти впереди идет молча, чуть опустив голову и вперив взгляд в пол; хочет спросить, но не решается, потому что не её, потому что Арчи в любом случае не ответит.       У Эндрюса губы горят огнём, так же, как вскипает кровь, так же, как плавятся мысли — Джагхед обосновался плотно, вплёл себя в подкорку мозга и прижег напоследок. Желание остаться и поговорить сжигает, как и факт того, что Арчи просто нечего сказать Джонсу.