Шанс, подаренный Спасительницей.

— Значит, мы должны спасти его до того, как произойдёт непоправимое, и твой сын станет… — Реджина не договорила. Слова застряли в горле, потому что в дверь снова громко и настойчиво постучали. Стучали так, словно за дверью стоял не человек, а сама судьба, требующая впустить её внутрь. — Да что же это за день такой? — с досадой пробормотала Белоснежка, поднимаясь с дивана. — Кажется, сегодня беды идут к нам в очередь. Дверь распахнулась, и на пороге появился запыхавшийся Ворчун. Щёки его были раскрасневшимися, взгляд — встревоженным, а в руках он держал тяжёлую железную клетку, которую с трудом протащил в гостиную. Поставив её прямо посреди комнаты, гном выпрямился и тяжело выдохнул. — Объясни, что это… — начала Белль, но голос её сорвался на полуслове. Внутри клетки извивалась живая чёрная змея — длинная, блестящая, с холодными, как ночь, глазами. — Это ещё что за мерзкая шутка?! — Белоснежка инстинктивно отступила назад, схватившись за спинку кресла. — Это не шутка, — прохрипел Ворчун, вытирая пот со лба. — Это… она. — Что — она? — нахмурился Дэвид. — Злая Королева, — гном произнёс эти слова почти шёпотом, как если бы боялся, что сама рептилия их услышит. Реджина в одну секунду оказалась у клетки. Она наклонилась ближе, вглядываясь в холодный змеиный взгляд, и не могла поверить собственным глазам. В этом взгляде не было ничего звериного — только презрение и злоба, знакомые ей до боли. — Кто это сделал? — её голос стал ниже и опаснее. — Кто осмелился? — Я видел, — выдохнул Ворчун, глядя на всех по очереди. — У старой кузницы, на восточной окраине. Неизвестный в чёрном плаще. Он появился из ниоткуда… и магия вокруг него… она была неправильной. Тёмной, древней, как сама ночь. Он сказал всего одно слово — «Наказание» — и она исчезла. На её месте… появилась эта тварь. В комнате повисла тишина. Все переглянулись, и каждый понимал: это было нечто большее, чем просто демонстрация силы. — Это невозможно… — Белль шагнула ближе, всматриваясь в клетку. — Злая Королева отделена от тебя, но всё равно остаётся частью твоей души. Кто-то смог подчинить магию сущности… Это за гранью того, на что способен даже Тёмный. — Ты ничего об этом не знаешь? — Реджина резко повернулась к Голду. — Нет, — отрезал он. Но в его голосе слышалась тревога, которую он не мог скрыть. — Но могу предположить: если кто-то способен нарушить границы между разделёнными сущностями, значит, он умеет не просто использовать магию… он знает, как переписывать саму ткань реальности. Слова прозвучали как приговор. — Кто бы это ни был, — мрачно сказал Киллиан, облокотившись на эфес меча, — мы должны найти его первыми. Пока он не решил сыграть и с нами так же. — Или пока не добрался до Эммы, — тихо добавил Генри. После его слов в комнате воцарилась мёртвая тишина. Все поняли: именно этот вариант — самый вероятный. Перед их внутренним взором возник один и тот же образ: Спасительница, оставшаяся без магии, беззащитная перед невиданной силой. — Мы не можем терять ни минуты, — решительно заявила Реджина. Её голос стал холодным и собранным, как клинок. — Делимся на две группы. Одна проверит кузницу — там, возможно, остались следы магии. Другая отправится к Эмме. Немедленно. — Я иду к ней, — без колебаний сказал Крюк. — Она должна знать, что происходит. И лучше, если узнает это от меня. — Я с тобой, — тут же поднялся Генри. — Она не будет чувствовать себя одинокой. Мэр кивнула, в её взгляде смешались тревога и гордость. — Остальные — со мной. Мы пойдём по следу мага. Если он появился однажды, он появится снова. И в этот раз мы будем готовы. Снаружи сгущались сумерки. Ветер усилился, завывая в каминах и раскачивая старые ставни. Он был колючим, будто нёс на себе дыхание чего-то древнего и страшного, пробудившегося от векового сна. А где-то далеко, за пределами их понимания, невидимый враг уже делал свой следующий ход. Прошло всего несколько минут после того, как в доме установилась относительная тишина, когда в дверь снова постучали. Стучали настойчиво, но не грубо — так, как стучат люди, пришедшие с вестью, которую нельзя откладывать. — Господи, сегодня наш дом будто превратился в перекрёсток судьбы, — устало выдохнула Белоснежка, вытирая руки о кухонное полотенце. Её раздражение смешалось с тревогой: слишком много гостей в один вечер никогда не предвещало ничего хорошего. Она открыла дверь — и облегчённо вздохнула. — Арчи… — в её голосе прозвучала усталость, но и тихая радость от того, что это не очередная катастрофа. — Проходите. — Простите за вторжение, — мягко произнёс доктор Хоппер, снимая шляпу. Лицо его было бледным, а глаза — серьёзными, тревожными. — Я бы хотел поговорить с Эммой. Она дома? — К сожалению, нет, — ответила Снежка, пропуская его внутрь. — Мы сами ищем её. Проходите, доктор, присядьте. Может быть, чай? — Благодарю, но не стоит, — покачал он головой и опустился на край кресла, будто был готов вскочить и уйти в любую секунду. — У меня мало времени. В комнате воцарилась настороженная тишина. Все понимали: если психотерапевт пришёл в такой час, то дело серьёзное. — О чём вы хотели поговорить? — спросила Реджина, скрестив руки на груди. В её голосе прозвучала едва уловимая нотка опасения. — Речь об Эмме. Она приходила ко мне несколько раз… не по служебным вопросам, — начал Хоппер, взвешивая каждое слово. — Её мучает нечто… повторяющееся. Видение. — Видение? — переспросил Дэвид, мгновенно напрягшись. — Оно возвращается снова и снова. — Доктор на мгновение опустил взгляд. — И каждый раз одинаково. — Расскажите, — тихо попросила Белоснежка, словно боялась, что громкий голос разрушит хрупкий покой комнаты. Хоппер глубоко вдохнул, будто собираясь с духом: — Эмма видит себя на главной площади Сторибрука, — начал Хоппер медленно, будто каждое слово резало ему язык. — Всё выглядит до боли знакомо: фонари ещё горят после заката, ветер шевелит флаги над зданием мэрии, воздух пропитан запахом дождя и магии… Но атмосфера — не такая, как всегда. В ней есть что-то зловещее, гнетущее. Он сделал короткую паузу, и все в комнате замерли, боясь дышать. — Она стоит посреди площади. Совсем одна. — Голос доктора стал ниже, спокойнее, будто он рассказывал страшную сказку. — Вокруг — десятки людей. Вы все. Семья. Друзья. Те, ради кого она жила и ради кого сражалась. Но никто не двигается. Вы как статуи. Стоите на месте, глаза полны ужаса… но тела не слушаются. — Что значит «не двигаются»? — дрожащим голосом спросила Белоснежка. — Вас сковывает чары. Словно невидимый круг заключил вас в магическую клетку. Вы пытаетесь крикнуть, но слова застревают в горле. Пытаетесь сделать шаг — но ноги будто приросли к земле. Вы протягиваете руки, но они не слушаются вас. Вы — свидетели. Пленники. Молчание стало вязким, как густой туман. Даже пламя в камине словно погасло от напряжения. — И что потом? — тихо произнёс Крюк, не сводя глаз с доктора. Хоппер закрыл глаза, словно сам видел эту сцену вновь и вновь. — Из тени выходит фигура. Человек — или нечто, принявшее его облик. Чёрный плащ скрывает лицо, ткань движется сама собой, будто живая. Тьма словно стекает с его шагов прямо в землю. Воздух рядом с ним дрожит, как перед бурей. Он идёт к ней медленно, шаг за шагом, как будто знает — ей некуда бежать. Дэвид стиснул кулаки так сильно, что костяшки побелели. — Эмма тянется за мечом, — продолжал Арчи. — Но её пальцы дрожат. Она хочет призвать магию — но ничего не происходит. Пламя, что всегда вспыхивало в её руках, гаснет, даже не зажёгшись. Сила не отвечает. Она пытается снова и снова… но всё тщетно. — Почему? — сорвалось с губ Генри. — Почему она не может использовать магию? — Этого она не знает. Никто не знает. — Доктор покачал головой. — В этот момент всё, что делает её Спасительницей, всё, что давало ей силу, — исчезает. И тогда незнакомец поднимает руку… Он остановился. На миг показалось, что в комнате стало холоднее. — …и выхватывает меч. Длинный, чёрный, словно выкованный из самой ночи. Он идёт дальше, не торопясь. Эмма отступает, но её спина упирается в невидимую стену. Её глаза — не страх, а отчаяние. Она знает, что это конец. — Хватит, — прошептала Белоснежка, но доктор продолжил, словно не слышал. — И тогда… он наносит удар. — Его голос сорвался, но он не остановился. — Меч проходит сквозь неё. Прямо на ваших глазах. Она падает на колени. Пытается подняться… но не может. Вы кричите, зовёте её по имени — но ни звука не вырывается из ваших уст. Только ветер уносит её дыхание. — И всё? — прошептал Генри, сжавшись на диване. — Вот так? — Видение всегда обрывается на этом моменте, — подтвердил Хоппер. — Тишина. Пустота. Конец. Белоснежка закрыла лицо руками, будто пытаясь стереть картинку, которую только что нарисовал доктор. Дэвид отошёл к окну, стиснув зубы, словно хотел ударить кулаком стекло. Крюк стоял, как вкопанный, — мраморная статуя с глазами, полными мрачной решимости. — Это не пророчество, — глухо произнесла Реджина, нарушая молчание. — Это предупреждение. — Или судьба, — выдохнул Арчи. — И только вам решать, какой из этих вариантов станет реальностью. После того как за Арчи мягко закрылась дверь, тишина обрушилась на дом Чармингов тяжёлым покрывалом. Никто не произнёс ни слова. Даже тикание часов на стене казалось слишком громким. Слова Хоппера всё ещё звенели в ушах, будто колокола, возвещающие приговор. Генри сидел, прижав колени к груди, его взгляд метался между взрослыми. Белоснежка стояла у окна, не видя зимнего города за стеклом. Дэвид нервно сжимал и разжимал кулаки. Даже Крюк, обычно уверенный и сдержанный, выглядел потерянным — глаза его метались по комнате, словно он искал хоть что-то, за что можно было бы зацепиться. Только Реджина оставалась внешне спокойной. Но внутри её мысли неслись со скоростью урагана. Она складывала обрывки фраз и жестов, взгляды и недомолвки, вспоминая каждое слово, которое Эмма когда-либо бросала вскользь — о страхе, о будущем, о Генри. Всё складывалось в одну единственную картину: Спасительница готовилась умереть. — Ну и как… как мы теперь будем это разгребать? — глухо произнёс Киллиан, нарушая гнетущее молчание. Ответ раздался не от кого-то из присутствующих. Он пришёл оттуда, откуда никто не ждал: — Не мы. Я. Только я. Все обернулись на звук. На пороге стояла она. Уставшая. Бледная. С глазами, в которых отражалась усталость всех прожитых битв. Волосы растрёпаны, словно её трепал не ветер, а сама судьба. Куртка казалась тяжелее, чем прежде — будто вместе с кожей она носила на плечах всю тяжесть мира. — Эмма… — Киллиан вскочил, будто увидел призрак. — Ты давно здесь? — Достаточно, — тихо, но твёрдо ответила она. — Достаточно, чтобы понять, что скрывать больше бессмысленно. Простите. Вы должны были услышать это от меня. Я пыталась… честно. Но каждый раз, когда собиралась заговорить, что-то останавливало меня. Белоснежка первой подошла к дочери и заключила её в объятия. — Глупенькая… тебе не нужно было нести это одной, — прошептала она, прижимая Эмму к себе. — Мы — семья. Вместе мы справлялись со всем. Справимся и с этим. Свон крепко обняла мать в ответ — коротко, почти осторожно, словно боялась, что тепло объятий расколет её броню. — Я знаю, мама. Но у меня была причина. — Какая, к чёрту, причина может оправдать то, что ты решила умереть в одиночку? — сорвался Киллиан, делая шаг вперёд. Его голос дрожал, но в нём звучала не злость — отчаяние. — Вы бы сказали всё то же, что говорите всегда: «Мы изменим будущее», «Мы не дадим этому случиться». Но вы не видели то, что вижу я. — Голос Эммы дрогнул, но она не отвела взгляд. — Я видела, как всё происходит. Видела, как умираю. И я не могла… не хотела подвергать вас риску. Если я приму это — если подготовлюсь — вам будет легче. — Легче?! — тихо, но с надрывом произнёс Дэвид. — Нам никогда не будет легче, если с тобой что-то случится. Слова повисли в воздухе, как приговор. И вдруг Белль, всё это время молчавшая, указала на клетку с извивающейся змеёй посреди комнаты: — Тогда, может, займёмся и этой «мелочью»? Эмма моргнула, заметив клетку впервые, и недоумённо подошла ближе. — Серьёзно? Змея? Сейчас? — Это не змея, — холодно заметил Дэвид. — Это она. Злая Королева. — Простите… что? — Свон отпрянула, будто не поверила собственным ушам. — Кто-то в чёрном плаще превратил её прямо на глазах у гномов, — добавил Генри. — Никто не видел лица, но… — Чёрный плащ… — Эмма замерла. Сердце ухнуло в пятки. — Такой же, как в моём видении. Тишина, настороженная и тяжёлая, повисла над комнатой. — Я схожу и проверю, — наконец сказала она, словно приняв решение. — Нет! — в один голос воскликнули Белоснежка и Дэвид. — Мам, не надо, — добавил Генри. — Что, если это он? Она подошла к сыну, опустилась на колени и взяла его ладони в свои. — От судьбы не убежишь, малыш. Но я знаю одно: в моём сне у меня в руках был меч. Он — ключ. Пока он со мной… я жива. И я намерена держаться за это. Эмма поцеловала сына в макушку, задержав взгляд — долгий, наполненный всем, что она не могла сказать словами: любовью, прощанием, страхом и решимостью. — Тогда я пойду с тобой, — сказал Киллиан, поднимаясь. — Не отпущу тебя одну. Ни за что. — Хорошо, — кивнула она. — Но пообещай: если я не попрошу — не вмешивайся. — Обещаю. — Его голос был твёрдым, как сталь. — Мы рядом, — тихо добавил Генри. — И всегда будем. Она кивнула. На мгновение в её глазах мелькнуло нечто похожее на надежду — крошечная искра, которой она боялась верить. Быть может, судьба действительно не высечена в камне. Быть может, её можно изменить. Но пока она верила в одно: даже если путь ведёт к смерти, идти по нему она будет не одна. … После напряжённого разговора и тяжёлого признания в доме Прекрасных наступила тишина, похожая на передышку перед бурей. Но она длилась недолго. Каждый из присутствующих понимал: слова Арчи были не пророчеством, а предупреждением. И если судьба действительно собиралась сбыться, то ждать её в четырёх стенах — худшее из решений. — Значит, всё решено, — первой нарушила молчание Эмма, застёгивая кожаную куртку и проверяя меч, лежащий в ножнах. — Я не собираюсь прятаться. Если это должно случиться — пусть случится на моих условиях. — Тогда мы идём с тобой, — твёрдо сказал Дэвид. — Все. Она хотела возразить, сказать привычное «я сама», но, увидев выражения лиц родных, передумала. Снежка стояла рядом, крепко сжимая её руку, в глазах Генри отражалась решимость, не свойственная подростку. Киллиан не отходил ни на шаг, а Реджина, сложив руки на груди, смотрела прямо и серьёзно — без тени сомнения. — Хорошо, — тихо согласилась Спасительница. — Но слушайте меня внимательно: что бы ни случилось, не вмешивайтесь, пока я не попрошу. Это мой бой. Моя судьба. — Мы рядом, — мягко сказал Генри, сжимая её ладонь. — И всегда будем. Через десять минут они уже покидали дом. Город будто чувствовал надвигающуюся бурю: окна захлопывались, двери закрывались, редкие прохожие спешили скрыться в своих домах. Холодный ветер пронизывал до костей, неся в себе запах озона и чего-то древнего, тревожного. Каждый шаг давался тяжело, как будто сама земля знала — они идут навстречу судьбе. Когда компания добралась до главной площади Сторибрука, Эмма остановилась. Она узнала это место сразу. Оно было тем самым, что раз за разом приходило к ней в кошмарах: центр города, залитый дневным светом, и одновременно кажущийся тёмным, как будто время и пространство здесь подчинялись чьей-то чужой воле. — Здесь, — произнесла она, всматриваясь в пространство. — Именно здесь всё произойдёт. Все заняли позиции. Киллиан стал рядом с ней — чуть позади, словно щит. Белоснежка и Дэвид — ближе к Генри, готовые защитить внука любой ценой. Реджина, вернувшая себе магический облик после вмешательства Голда, подняла руки, концентрируя силу. Даже гномы, Бель и несколько магических союзников собрались вокруг. Их лица выражали не только страх, но и решимость стоять до конца. И тогда… он появился. Из-за угла, неторопливо, словно знал, что вся сцена принадлежит только ему, вышел человек в длинном чёрном плаще. Его шаги отдавались в тишине гулким эхом. Каждое движение было выверено и спокойно, как у того, кто знает исход заранее. Он остановился в самом центре площади и снял капюшон. Под ним оказался молодой мужчина. Резкие, словно высеченные из камня, черты лица, тёмные волосы, в которых угадывалась кровь Голда, и глаза — холодные, но блестящие, полные боли и решимости. Его губы изогнулись в едва заметной, странной улыбке — одновременно печальной и пугающей. — Здравствуй… мам. Отец. — Голос его прозвучал негромко, но гулко, словно колокол в тишине. Он кивнул в сторону Белль и Румпеля. Белль словно окаменела, а потом пошатнулась, делая шаг назад. — Гидеон?.. — прошептала она, голос дрогнул. — Но… ты исчез всего два дня назад. А теперь тебе… будто тридцать… — Время — относительная штука, — ухмыльнулся он. — Особенно если ты проводишь его в Царстве Вне Времени. У Чёрной Феи. Последнее слово он произнёс с ядовитой усмешкой. — Нет… — Белль качала головой, удерживая слёзы. — Это не ты. Ты не можешь быть таким. Ты не… — Я тот, кем вы меня сделали, — перебил он. — Вы оставили меня одного. Она растила меня. Учила. Кормила ложью. Закаляла болью. И теперь… — он сделал шаг вперёд, глядя прямо в глаза Эмме. — Теперь я пришёл за Спасительницей. — Гидеон, послушай, — Белль шагнула ближе, голос сорвался. — Ты наш сын. Наш мальчик. Твоя душа не может быть затуманена. Это говорит не ты — это она. Чёрная Фея. На мгновение в его взгляде мелькнула тень сомнения, детская растерянность… но тут же исчезла. Гидеон выпрямился и вновь стал холодным, как сталь. — Прости, мама… А затем его голос прозвучал громко, почти торжественно: — Готова умереть, Спасительница? Ветер налетел с такой силой, что листья закружились вихрем, здания заскрипели, воздух наполнился запахом грозы и магии. Небо потемнело, словно сама судьба склонилась над городом. Эмма вышла вперёд, сжимая меч в руке. Её голос прозвучал ровно, без страха: — Я не боюсь смерти, Гидеон. Но я не позволю тебе разрушить свою душу ради чужой воли. Если хочешь сражаться — я не отступлю. Но знай: я сражаюсь не против тебя. Я сражаюсь за тебя. Вооружившись мечом с вкраплением кроваво-красного камня, мерцавшего в рукояти словно пульсирующее сердце, Эмма уверенно вышла на середину площади. Ступив на символическую черту между светом и тьмой, она подняла клинок и встала в боевую стойку, глядя в глаза ухмыляющемуся Гидеону. Он стоял неподвижно, будто наслаждаясь этим моментом. Его пальцы медленно скользнули по лезвию своего меча, словно ощущая власть, которой он обладал. И битва началась. Столкновение началось так, как будто сама судьба сошла с небес, чтобы стать свидетелем их поединка. Каждый взмах клинка был ослепительной вспышкой молнии, каждый блок — ударом грома, от которого дрожала брусчатка площади. Отточенные движения превращались в смертоносный танец света и тьмы. Золотые волны силы, вырывающиеся из меча Спасительницы, сталкивались с алыми, искажёнными потоками магии её противника. Казалось, сам воздух стонет под тяжестью их борьбы, а небо вот-вот разорвётся пополам. Но молодой колдун не знал главного. За безупречной стойкой и точностью ударов скрывалась усталость. Тело женщины не слушалось. Каждое движение требовало усилия, будто она сражалась не только с врагом, но и с самой собой. Беременность делала её слабее, дыхание сбивалось, лёгкие горели. Но ни один мускул на лице не дрогнул. Она не могла позволить себе показать слабость. И всё шло именно так, как в её кошмарах. За спиной — близкие. Все они. Сковавшее их чары лишило движения, превратив в живые статуи. В глазах — отчаяние, на губах — немой крик. Никто не мог вмешаться. Никто не мог спасти её. Они были лишь свидетелями — как и во сне. Сталь скрежетала о сталь, разрезая воздух. Сражение длилось вечность. С каждым мгновением меч в её руках тяжелел, движения теряли точность, ноги подкашивались. И вот — роковой миг. Один точный выпад, и клинок вылетает из пальцев, звеня о камень мостовой. Противник сделал несколько медленных шагов вперёд, в его глазах плескалось торжество. — Ну что, готова к своей судьбе, Спасительница? — тихо спросил он. Голос — как сталь, взгляд — холоднее зимнего ветра. Холодок пробежал по её позвоночнику. Паника стиснула горло. Именно так всё и заканчивалось в её видении: безоружная, на коленях, перед неизбежным. Но она не была просто избранной. Она — дочь, мать, возлюбленная. И воительница, чьё сердце бьётся не ради славы, а ради тех, кого она любит. — Возможно… — одними губами прошептала она. — Только не сегодня. И в ту же секунду из её груди вырвалась волна силы — не заклинание, не искусственная магия, а сама сущность её души: любовь, вера, надежда. Ярчайший поток света прорвал тьму, накрыл противника и отбросил прочь, словно его вес не имел значения. Площадь задрожала, в воздухе пронёсся гул. Меч врага задымился, затрещал и рассыпался на куски. Камень в его рукояти вспыхнул последний раз — и обратился в пыль. Сама она едва держалась на ногах. Перед глазами плясали тени, колени дрожали. Но колдун снова поднялся, взгляд его пылал смесью боли и ярости. Он сжал остатки рукояти — и растворился в клубах оранжевого дыма, исчезнув так же внезапно, как и появился. Тишина обрушилась на площадь. Заклятие спало. Первым к ней подбежал Киллиан. Его руки дрожали, когда он заключил её в объятия, словно боялся, что если отпустит — она исчезнет. — Ты справилась… душа моя, — прошептал он, прижимая её к груди. — Ты здесь… ты с нами… Следом бросились родители. Снежка не сдержала слёз, прижимая дочь к себе, Дэвид стоял рядом, не находя слов. Генри вцепился в её талию, прижимаясь так, будто хотел защитить её от всего мира. — Мам… Мам, — только и смог он вымолвить. Она впервые позволила себе расслабиться. Ещё стоя, но уже опираясь на их плечи — тех, ради кого жила и сражалась. — Свон… — раздался чуть позади голос Регины. Она подошла ближе, заглянула ей в глаза и едва заметно улыбнулась. — Ты сделала это. Как всегда. — Это всё? — тихо спросил Генри, не отпуская её руки. — Мы победили? Спасительница перевела взгляд на сына, потом — на осколки клинка у ног, на опустевшую площадь, где недавно бушевала буря. И с усталой улыбкой ответила: — Нет, малыш… это только начало. Киллиан крепко сжал её ладонь, и в его глазах вспыхнула уверенность, которой ей не хватало самой: — Тогда встретим его вместе. Что бы ни ждало нас дальше. И в этот миг высоко над городом, словно подтверждая её слова, пролетела первая за долгое время птица. Одинокий взмах крыльев рассёк холодный воздух, оставляя за собой полоску надежды. Свет ещё не угас. И он будет сражаться.