Шанс, подаренный Спасительницей.

Вечер опускался на Сторибрук, окрашивая окна бара тёплым янтарём. За одним из столиков в углу сидели трое женщин — мать, дочь и та, кого жизнь научила быть подругой даже тем, с кем когда-то была врагом. Эмма сидела тише всех. Перед ней стоял почти нетронутый бокал рома, и жидкость в нём отражала ту самую пустоту, что поселилась в её глазах. Она думала. Пыталась понять. И чем глубже погружалась в мысли, тем сильнее осознавала — никаких логичных объяснений тому, что случилось, не существует. Рядом Белоснежка беззаботно хихикала над чем-то своим, вино делало её язык чуть менее чопорным и гораздо более откровенным. Реджина, напротив, наблюдала за подругой внимательно и с осторожностью, словно боялась, что неосторожным словом может её сломать. — Эмма, хватит терзать себя, — голос бывшей королевы прозвучал мягко, но уверенно. — Ты не обязана быть сильной каждый миг. Не обязана всё тащить на себе. — Я знаю, — отозвалась шериф, глядя на стекло бокала так, словно там могла найтись хоть какая-то подсказка. — Но это… привычка. Так проще. Надеяться на себя — значит не разочароваться в других. — Привычка быть сильной — это хорошо, — тихо сказала Реджина, чуть подаваясь вперёд. — Но привычка отталкивать тех, кто хочет быть рядом, — разрушительна. Позволь кому-то помочь. Ты ведь хочешь этого… просто боишься. Эти слова прозвучали в точку, и на мгновение Эмма почувствовала, как внутри что-то дрогнуло. Но времени осмыслить их не осталось — звонкий голос матери ворвался в их разговор, как удар колокола. — Эмма! Реджина! Смотрите! — Белоснежка стояла у бильярдного стола, размахивая дротиками. Щёки её пылали, глаза блестели — беззаботность, которой им всем так не хватало. — Пари! Проигравший платит за всех! Дротик просвистел в воздухе и, к всеобщему веселью, вонзился не в мишень, а в деревянную панель стены. Сцена выглядела нелепо, но до боли родной — той самой домашней нелепостью, что раньше согревала сердце. — Её точно нельзя оставлять без присмотра, — вздохнула Эмма, покачав головой. — Но, по крайней мере, она не начала драться. Вернувшись к барной стойке, она махнула бармену: — Бутылку рома. Мужчина молча поставил перед ней заказ, и Эмма, не задумываясь, налила себе ещё. Глоток за глотком обжигал горло, но не приносил облегчения. Боль оставалась прежней — липкой, неотступной, как тень. Чем больше она пыталась утопить её в алкоголе, тем сильнее та вцеплялась в душу. Она не заметила, когда из глаз потекли слёзы. Вытерла их машинально, но ощущение собственного бессилия только усилилось. Как я дошла до этого? Как могла стать такой слабой? Мысль обожгла сильнее любого напитка. Эмма резко встала, даже не попрощавшись. Её шаги гулко отдавались в ночной тишине, когда она вышла на улицу. Прохладный воздух обдал лицо, но не принес ни облегчения, ни ясности. Телефон завибрировал в кармане, и сердце пропустило удар. Первый раз — игнор. Второй — снова. Третий — она вытащила его, не решаясь посмотреть на экран. Казалось, сам воздух вокруг застыл, пока она стояла посреди пустой улицы, держа трубку в дрожащей руке. На пятом звонке она всё же нажала кнопку. — Шериф Свон… — произнесла она глухо, словно это говорил кто-то другой, не она сама. — Мам… — голос на том конце был тёплым, родным, до боли знакомым. Мир вокруг будто замер. Воздух стал тяжёлым, как перед грозой, и каждое дыхание давалось с усилием. — Нам нужно поговорить, — продолжил Генри после короткой паузы. — Привет, малыш, — Эмма попыталась улыбнуться, заставив голос звучать мягче, но натянутость всё равно прорвалась сквозь маску спокойствия. — Всё хорошо? Почему ты не дома? — в его голосе звучала тревога, такая искренняя и чистая, что сердце матери болезненно сжалось. Она не могла позволить себе сорваться. Не перед ним. Не сейчас. — Всё в порядке, милый. Я была с Реджиной и Снежкой. Уже еду домой, — ответ прозвучал ровно, даже слишком, будто выученная реплика. Положив трубку, Эмма глубоко вдохнула и на мгновение закрыла глаза, пытаясь собраться. В груди всё ещё клубилось беспокойство — вязкое, как густой туман. Она шла домой, как человек, возвращающийся не в дом, а в тень прошлого, которое ещё не отпустило. Жёлтый «жук» остановился у дома, но Эмма не сразу вышла. Несколько долгих минут она просто сидела за рулём, вглядываясь в знакомый фасад. Дом, когда-то наполненный теплом и смехом, теперь казался декорацией — красивой, но пустой. Когда она наконец переступила порог, мягкий свет ламп наполнил прихожую. Первое, что бросилось в глаза, — сын, спящий на диване, раскинув руки, словно защищая весь мир своим сном. Его мирный вид вызвал улыбку, горькую, но настоящую. Он тоже страдал, но старался быть сильным — ради неё. Однако взгляд матери задержался не только на нём. У стены стоял сундук. Тот самый — старый морской сундучок, в котором хранились сокровища и тайны капитана Джонса. Его присутствие было словно укол в сердце. Тихо, стараясь не разбудить Генри, Эмма подошла и взялась за ручки. Сундук был тяжелее, чем она помнила, будто в нём скопились не вещи, а воспоминания. Перетащив его в сарай, она собралась поставить на полку, но неожиданно почувствовала, как ноги подкашиваются от усталости. Пришлось сесть прямо на деревянные ступени. И тут — звук. — Эмма… — шёпот, тихий, но до боли знакомый, пронзил тишину. Сердце пропустило удар. Она резко обернулась. Пусто. Дом спал. Но голос… он был здесь. Реальный. Живой. — Эмма… — повторилось снова, чуть громче. Она встала, огляделась, будто ожидая увидеть его прямо перед собой. Но никого не было. Тогда взгляд упал на сундук. Звук шёл оттуда. Пальцы задрожали, когда она откинула крышку и начала перебирать вещи: старый компас, карту, кольца для швартовки… И вдруг — маленькая морская раковина, гладкая, перламутровая. Та самая, которую он всегда носил на шее. Символ их любви, их обещаний. После помолвки он отдал её ей — как знак того, что их пути отныне едины. Сердце колотилось, когда Эмма поднесла её к уху. И тогда она услышала его. — Эмма… не знаю, слышишь ли ты меня… но я должен тебя предупредить. Гидеон что-то замышляет. Я был с Немо на «Наутилусе» и собирался вернуться домой… но он появился на борту. Сказал, что моё возвращение не входит в его планы. Он… отправил нас в Зачарованный лес. Голос дрожал, но каждое слово звучало так ясно, словно он стоял рядом. — Я не бросал тебя, душа моя. Я люблю тебя. Я ищу способ вернуться. Помни… я всегда найду тебя. Всегда. С каждым словом слёзы подступали ближе, и когда послание смолкло, они уже катились по её щекам. Она сжимала раковину так, будто могла через неё передать тепло своей руки. — Киллиан… — прошептала Эмма. — Киллиан! Слышишь меня? Но в ответ — тишина. Ни шороха, ни вздоха. Лишь её собственное дыхание и стук сердца. Она осталась на коленях, уткнувшись лбом в ладони, прижимая к себе ракушку. Мир будто перевернулся. Всё, во что она верила последние недели — что он ушёл, предал, бросил — рассыпалось прахом. Он не покидал её. Он боролся. И продолжает бороться. Он любит меня. Он всё ещё любит. — Я буду ждать, — прошептала Эмма, губами касаясь холодной поверхности. — Слышишь? Я буду ждать тебя, сколько бы это ни заняло. И впервые за долгое время тьма в её сердце чуть отступила. Надежда — крошечная, робкая, но настоящая — снова зажглась в груди. — Он вас не услышит, — произнёс кто-то за спиной, и голос был слишком знакомым, чтобы его можно было спутать. Эмма вздрогнула и резко обернулась. Сердце пропустило удар: голос принадлежал бармену из паба, в котором она была вчера. Но что он делает здесь, в её сарае, среди тишины и тьмы? — Что ты здесь забыл? — настороженно спросила она, сжимая в руке раковину. — И почему он не услышит меня? Уголок губ мужчины чуть дрогнул в зловещей улыбке, и в тот же миг Эмма поняла — это не он. Или, точнее, никогда им не был. — Ты ведь не Эзоп, — холодно произнесла она, и в её голосе зазвенел металл. — Верно? Чужак чуть склонил голову, словно забавляясь её догадкой. — Всё верно, — произнёс он с издевкой, и иллюзия спала. Перед Эммой стоял Гидеон — не мальчик, не жертва обстоятельств, а мужчина с тьмой во взгляде и властью в каждом движении. — Я не бармен. Я просто наблюдал… и ждал. — Чего ты хочешь? — голос её был ровным, но мышцы напряглись. Она чувствовала — этот разговор будет опаснее любого поединка. — Твоего внимания, — ухмыльнулся он. — И твоей помощи. — Помощи? — Эмма вскинула бровь. — Ты украл моего жениха, угрожал моей семье, пытался убить меня — и теперь просишь о сотрудничестве? — Не прошу, — спокойно возразил Гидеон. — Предлагаю сделку. Или ты поможешь мне… или капитан Джонс так и останется за тридевять земель навсегда. Её кровь закипела от ярости, но взгляд оставался твёрдым. — С чего ты взял, что я согласна? — тихо спросила она. — Думаешь, я испугаюсь тебя? — Нет, — его глаза потемнели. — Думаю, ты любишь его слишком сильно, чтобы позволить ему погибнуть. Молчание стало её ответом. Эмма стояла неподвижно, сражаясь с бушующей внутри бурей. Он был прав: если существует хоть малейший шанс вернуть Киллиана — она должна его использовать. — Что тебе нужно? — наконец спросила она. — Чтобы ты помогла мне убить Чёрную Фею, — произнёс он так буднично, словно речь шла о покупке кофе. Эмма остолбенела. — Что? — выдохнула она. — Ты хочешь, чтобы я… — Да, ты, — перебил Гидеон. — Только ты и я вместе сможем это сделать. Она сильнее любого из нас по отдельности. Но если действовать сообща… у нас будет шанс. Она опустила взгляд на раковину, которую всё ещё сжимала в ладони. Там, далеко, Киллиан ждал. Боролся. Верил. А она… не могла сидеть сложа руки. — У меня есть условие, — сказала наконец Эмма, поднимая глаза. — Слушаю. — Ты вернёшь его. Живым. До того, как я помогу тебе. Он покачал головой. — Нет. Это единственная гарантия, что ты доведёшь дело до конца. — Гарантия? — её голос стал сталью. — Ты забываешь, с кем говоришь. Если я соглашусь, слово своё сдержу. Если нет… ты не сможешь жить достаточно долго, чтобы пожалеть. На его лице появилось лёгкое, почти уважительное выражение. — Хорошо, — сказал он наконец. — Я верну пирата. Но только после того, как мы откроем портал. — Какой ещё портал? — Чёрную Фею нельзя убить в её измерении. Она черпает там силу из самой тьмы. Но здесь, в нашем мире, она уязвима. Чтобы выманить её — нужно открыть проход. — Портал не создаётся по щелчку пальцев, — нахмурилась Эмма. — Нужны древние заклинания и артефакты. — И они у меня есть, — ухмыльнулся Гидеон. — Всё, кроме одного ингредиента. — Какого? — Слёз Спасительницы, — ответ прозвучал как приговор. Эмма сжала челюсть, не позволяя себе дрогнуть. — Ты чудовище, — прошептала она. — Я — сын своей матери, — мрачно заметил он. — И я намерен положить конец её власти. Она задумалась на мгновение, а потом выдвинула ещё одно условие: — Ещё кое-что. Акт доброй воли. Гидеон прищурился: — Что именно? — Отдай мне меч. Я знаю, ты его восстановил. Молчание длилось несколько долгих секунд, но потом он молча вытащил клинок и протянул ей. Эмма ощутила, как в пальцах дрожит сталь — знакомый вес, родное чувство силы. — Теперь я готова, — сказала она твёрдо. — Веди. Через некоторое время они стояли перед величественным зданием — старым Домом Волшебника, когда-то построенным как хранилище знаний и силы. — Почему мы здесь? — спросила Эмма, окинув взглядом мрачный фасад. — Это сердце магии Сторибрука, — пояснил Гидеон. — Здесь соединяются все линии силы. Отсюда мы и откроем портал. Они вошли внутрь. Воздух внутри был густым, словно сам пропитан чарами. Каждое слово, сказанное здесь, отзывалось эхом магии, и у Эммы по коже пробежал холодок. — Здесь всё начиналось, — пробормотала она, проходя мимо старинных полок и витрин. — И, возможно, здесь всё закончится. — Или начнётся заново, — тихо ответил Гидеон, подходя к алтарю в центре зала. Она не знала, верит ли ему, не знала, может ли доверять хоть одному его слову. Но одно было ясно: их пути теперь переплелись. И от этой сделки зависела не только её судьба, но и судьба тех, кого она любила. А за пределами библиотеки, в тени ветвей ночного леса, кто-то уже наблюдал за ними. И его глаза — такие же холодные, как звёзды, — предвещали, что эта история ещё далеко не закончена. На массивном дубовом столе, покрытом старинными резными символами, были аккуратно разложены все компоненты для сложнейшего ритуала: порошок из окаменевшей чешуи дракона, флакончик с пылью звёзд, чёрный пергамент с древним заклинанием и серебряный сосуд с лунной водой. Всё было готово… кроме одного — самого важного ингредиента. Слёз Спасительницы. Эмма застыла, глядя на пустую хрустальную чашу, словно в ней отражалась не магия, а собственная душа. Каждая клеточка её тела сопротивлялась происходящему. Это было не просто ритуалом — это означало сдаться, позволить Гидеону использовать её боль как топливо. — Быстрее, — торопил он, стоя рядом. Его голос звучал ровно, но в глазах читалось нетерпение. — Пока магические линии не рассеялись. — Ты понимаешь, чего просишь? — тихо спросила она, сжимая салфетку в руках. — Это не просто слёзы. Это часть меня. — Именно поэтому они и нужны, — холодно ответил он. Эмма закрыла глаза. Воспоминания — предательство, одиночество, потеря — вспыхнули в сознании, как раны, которые никогда не заживут. Слёзы сами собой скатились по щекам, горячие, солёные, живые. Она поймала их тканью и положила в центр круга. Мир замер. На миг всё стихло, даже дыхание. А потом заклинание ожило. Сильнейший порыв ветра пронёсся по залу, свечи погасли, а пол под ногами задрожал, будто сама магия противилась их действиям. Из ритуального круга вырвалось ослепительное сияние, и воздух разорвал треск — словно ткань реальности надорвалась. — Это она… — выдохнул Гидеон, всматриваясь в открывающийся портал. — Это должно быть она. Но это была не она. Из светящейся бреши не шагнула Чёрная Фея. Вместо этого из клубящейся тьмы вылезло нечто, от чего по коже Эммы побежали мурашки: гигантская паучиха, с телом, покрытым чёрным хитином, и восемью мерцающими, как обсидиан, глазами. Существо медленно расправило лапы, выпуская из них тонкие нити, которые мгновенно начали обволакивать комнату, превращая её в липкую западню. — Что это такое? — прошипела Эмма, инстинктивно отступая назад и поднимая меч. — Непредвиденный побочный эффект, — произнёс Гидеон, но в его голосе не было удивления. Паучиха метнула в их сторону пучок паутины, и Эмма, едва успев уклониться, выпустила мощный поток света. Удар отбросил чудовище к стене, но то лишь зарычало, расправив лапы ещё шире. Её магия не причинила почти никакого вреда. — Пора дать сдачи, — выдохнула она, готовясь к новой атаке. Но тварь оказалась быстрее. Одна из нитей оплела её ногу, другая — руку, и прежде чем Эмма успела среагировать, её тело оказалось сковало липкой паутиной. Она попыталась вырваться — безуспешно. Каждое движение лишь затягивало ловушку сильнее. — Это твоя работа? — процедила она сквозь зубы, переводя взгляд на Гидеона. — Отчасти, — небрежно ответил он, наблюдая за сценой, словно за театральной постановкой. — Создать подобных существ — несложно. Управлять ими куда интереснее. — Что ты сделал?! — крикнула Эмма, чувствуя, как липкие нити тянутся к её горлу. — То, что должен, — спокойно произнёс он. В следующую секунду Гидеон сделал то, чего она не ожидала: быстрым движением выхватил меч из её руки. — Прости, Спасительница, — произнёс он с фальшивой вежливостью, — но твоя роль на сегодня окончена. И прежде чем она успела ответить, он растворился в клубах янтарного дыма, оставив её одну. Паук приближался. Его лапы скрипели, касаясь пола, глаза горели багровым огнём. Каждый его шаг отзывался эхом в сердце Эммы. Она понимала: помощи не будет. Никто не знает, где она. Никто не придёт. Но даже загнанная в угол, она не собиралась сдаваться. Собрав остатки сил, Эмма закрыла глаза и сосредоточилась. Магия ещё теплилась в ней — слабая, но живая. Она сосредоточилась на одном воспоминании: Киллиан, его голос из раковины, обещание найти её. Это было её якорем. Её светом. Паутинные нити задрожали. Существо остановилось на мгновение, будто почувствовав сопротивление. Эмма вдохнула глубоко и выпустила наружу всю силу, что оставалась. Комната ослепительно вспыхнула. Паук взревел, отступив, а паутина чуть ослабла. Но этого было недостаточно. Сил не хватало. И всё же, даже застыв в ловушке, она не потеряла самого главного — решимости. — Ты не победишь, — прошептала она, глядя в алые глаза чудовища. — Я не для того столько раз умирала, чтобы сдаться сейчас. Паук замер на секунду, а потом снова двинулся вперёд. Время шло. И у Эммы оставался лишь один шанс — найти в себе ту искру, что всегда спасала её раньше. Ту, что делает Спасительницу Спасительницей.