Шанс, подаренный Спасительницей.

Сознание возвращалось медленно, будто сквозь вязкий сон, наполненный звоном разбитого стекла и шёпотом чужих голосов. Генри застонал, морщась от боли. Казалось, каждая кость в теле отзывалась тяжестью. Он попытался пошевелиться — холодная, шероховатая поверхность под ладонями больно впивалась в кожу. Порыв ветра ударил в лицо, принося с собой запах пепла и гари. Юноша с усилием приподнялся на локтях и замер, глядя в серое небо — бледное, выцветшее, словно кто-то стёр из него солнце. Ни облаков, ни голубизны, ни света. Лишь тусклое мерцание, от которого становилось тревожно. Он поднялся, чувствуя слабость в ногах, и осмотрелся. Это была крыша. Каменная, облупившаяся, с проржавевшими водостоками. На краю — урна с окурками, рядом — облезлая вывеска какого-то кафе. Под ногами валялись обрывки газет, обожжённые по краям. Всё казалось знакомым и в то же время чужим. — Сторибрук… — прошептал он. — Но не тот… Под правой рукой лежал предмет — тяжёлый, прямоугольный. Генри поднял его и сразу узнал: Книга Сказок. Та самая, которую он держал в руках в тот день, когда всё началось. Книга была покрыта тонким слоем пепла, но внутри — тёплая, словно живая. — Значит, я не сплю, — выдохнул он. Подойдя к краю крыши, юноша взглянул вниз. Улицы были пусты. Ни машин, ни людей. Вывески магазинов обесцвечены, окна — выбиты или заколочены досками. Газетная страница медленно перекатывалась по мостовой, как будто сама пыталась найти путь к дому. Даже воздух здесь был другим — мёртвым. Он стоял, сжимая Книгу к груди, чувствуя, как в груди поднимается тяжесть. — Где мама?.. Где все?.. Тишина ответила ему пустым эхом. Генри спустился по пожарной лестнице. Каждый металлический прут дрожал под его ногами, издавая зловещие скрипы. Оказавшись на земле, он медленно пошёл вперёд — туда, где когда-то был центр города. Сердце колотилось, дыхание рвалось. Он боялся не того, что встретит чудовище, а того, что не встретит никого. И вдруг, из-за угла, показалась знакомая фигура. — Доктор Хоппер?! — воскликнул он, не веря глазам. — Вы живы! Арчи выглядел усталым — серый пиджак, чуть взъерошенные волосы, и Понго, спокойно шагающий рядом. Всё казалось таким обычным, будто ничего не произошло. — Генри? — психолог приподнял брови. — Что ты делаешь здесь один? Опять бродишь, сочиняешь свои истории? — Истории?.. — Генри остолбенел. — Доктор, вы что, не помните? Проклятие, свадьба… всё, что случилось! Арчи устало улыбнулся, как взрослый, разговаривающий с ребёнком, застрявшим в игре. — Мы это уже проходили, помнишь? Всё хорошо. Твоя мама работает в офисе шерифа, ты — в школе. Мир на месте, Генри. Прошло два года, пора бы уже отпустить эти фантазии. — Два года? — он отступил на шаг, едва дыша. — Нет. Это неправда. Я только что был там… с ними… Доктор Хоппер вздохнул, мягко положив руку ему на плечо: — Пойдём, мальчик. Попьём чаю, поговорим. Ты просто переутомился. Но Генри отпрянул, словно от удара. Всё стало ясно. Вокруг него — не реальность, а иллюзия. Мир, переписанный тьмой. Вновь созданный, но не настоящий. Люди — живые, но их души спят. Он сжал Книгу так крепко, что побелели костяшки пальцев. — Она переписала всех… — прошептал он. — Но меня — нет. Ветер завыл между домами, поднимая пепел. Генри шагнул назад, вглядываясь в мрачные улицы. — Я найду их, — сказал он тихо, почти клятвой. — Найду маму. Найду всех. И верну наш мир. Он развернулся и побежал — через пустую площадь, мимо перевёрнутых лавочек и погасших фонарей, туда, где впереди мерцал слабый отблеск света. С каждой секундой этот свет становился ярче, но и холоднее. Он вёл его глубже в сердце мрачного Сторибрука — туда, где начиналась Финальная битва. … Мягкий свет пробивался сквозь узкие жалюзи, полосами ложась на стены, окрашенные в тускло-бежевый цвет. Запах антисептика и лекарств въелся в воздух так глубоко, что, казалось, жил в каждом вдохе. Где-то далеко мерно тикали часы, сбивая ритм её сердца. Эмма сидела на жёстком кресле у окна и смотрела на лист бумаги, закреплённый в мольберте. На нём — лебедь. Белый, чистый, почти живой. Его крылья касались воды едва-едва, словно отражались не в пруду, а в зеркале между мирами. Рука дрожала, но линии были точны, выверены, будто кто-то другой, невидимый, вёл её пальцы. — Красиво, правда? — прошептала она самой себе, и в голосе прозвучала нотка непонимания. Что-то было не так. Почему именно лебедь? Почему сердце сжималось при одном взгляде на этот рисунок, будто в нём спрятана чужая жизнь? Дверь приоткрылась. — Мисс Свон, — мягкий голос медсестры нарушил тишину, — к вам посетитель. Ваш сын. Эмма подняла глаза. Сердце дрогнуло. Генри? Сегодня? Она уже не верила, что он придёт. Обычно — короткие звонки, редкие письма, иногда визиты «мэра» или «доктора». Но он… Когда дверь распахнулась, в проёме появился юноша — повзрослевший, с серьёзным взглядом, с Книгой в руках. Той самой. — Мам! — выдохнул он и бросился к ней, обняв крепко, отчаянно, как будто боялся, что если отпустит — она исчезнет. Эмма застыла, не сразу отвечая. Потом, словно по инерции, прижала его к себе. Он пах улицей, чернилами, свободой. Настоящий. Не плод её снов. — Привет, малыш, — тихо сказала она, и уголки её губ дрогнули. Они сели у окна. Тусклый свет ложился на их лица, делая комнату похожей на старую фотографию. — Слава Богу, ты помнишь меня, — выдохнул Генри. Она нахмурилась, сбитая с толку. — Конечно, помню. Я твоя мать. — Мам, где остальные? Где Белоснежка, где Дэвид… где Киллиан? Её взгляд затуманился, и на мгновение в нём мелькнула боль — слабая, как отражение забытого сна. — Генри… опять ты за своё, — в её голосе проступила усталость. — Мы ведь уже это проходили. Всё то — просто фантазия. Я болела, теперь поправляюсь. Я должна научиться отличать реальность от… придуманных историй. Он покачал головой, прижимая Книгу к груди. — Это не истории. Это — наша жизнь. Она стёрла твою память, мама. Фиона. Чёрная Фея. Она всё переписала! Эмма тяжело вздохнула. — Порой, Генри, полезно поговорить с кем-то, кто верит в то, что ты чувствуешь. Но граница между болью и бредом — тонкая. — Тогда послушай! — он подался вперёд. — Всё началось с яблочного пирога! Я отравился, а ты… ты спасла меня! Поцелуем Истинной Любви! Ты разрушила заклятие! — Хватит! — её голос сорвался, и глаза наполнились страхом. — Нет никакой магии, Генри! Не бывает поцелуев, которые спасают жизни! В дверь вошла медсестра, улыбаясь привычной дежурной улыбкой. — Мисс Свон, время принять лекарства. Эмма уже потянулась к стаканчику, но Генри резко выхватил его и швырнул об стену. Таблетки рассыпались, как пепел. — Не пей это! Это зелье! Она делает так, чтобы ты ничего не вспоминала! Медсестра замерла, а Эмма поспешно подняла упавший пузырёк. — Простите его, — пробормотала она. — Иногда… ему кажется… Она взглянула на сына — мягко, с болью. — Пожалуйста, Генри. Я не хочу, чтобы тебе запретили приходить. Он опустил голову, пальцы дрожали. — Реджина знает, как тебе помочь. Она ждёт, мама. Нам нужно просто найти способ добраться до неё. — Кто? — переспросила Эмма, искренне. — Это врач? Он вскинул на неё глаза, полные отчаяния. — Нет… ты её знала. Она была… она была тебе как сестра. Но её взгляд был пустым. Без проблеска узнавания. В этот момент дверь распахнулась снова. На пороге — высокая женщина с безупречной осанкой, в сером пальто и с холодной улыбкой. — Мисс Свон, — произнесла она ровно, — я предупреждала, что эмоциональные визиты противопоказаны. — Простите, мадам мэр, — Эмма вскочила, словно школьница перед директором. — Я не знала, что он придёт. — Всё в порядке, Эмма, — женщина улыбнулась, но в этой улыбке не было тепла. — Сколько раз я говорила — зови меня просто Фиона. Генри почувствовал, как по спине пробежал холод. Этот голос. Этот взгляд. Всё тот же — когда-то, над площадью, под небом, охваченным тьмой. — Генри, — мягко сказала она, приближаясь, — почему ты не в школе? Он сжал Книгу, выпрямился. — У нас… отменили занятия. Я пришёл к маме. — Как трогательно, — произнесла Фиона, коснувшись его плеча. — Но тебе пора. Мы с Эммой должны немного… поговорить. Он повернулся к матери. Их взгляды встретились. В его глазах — мольба, в её — пустота. Только где-то глубоко, за слоями забвения, дрогнула тень света. — Я верну тебя, мам, — прошептал он. — Обещаю. Фиона слегка улыбнулась, отступая в сторону, пропуская мальчика к двери. — Конечно, дорогой. Все мы когда-нибудь возвращаемся домой, — сказала она почти ласково. Дверь за ним закрылась. А в палате снова стало тихо. Только лебедь на бумаге — тот, что плыл по воде, — вдруг показался Эмме чуть другим. Его крылья дрогнули в едва заметном отблеске света. И где-то, в глубине её души, на миг мелькнуло воспоминание — о море, о мужчине с добрыми глазами, и о голосе, что звал её по имени. … Мир возвращался медленно — не звуками, а эхом. Воздух был прохладным, влажным, пах землёй и камнем. Где-то вдалеке гудели ветви, а над головой сквозь трещины в своде пробивался утренний свет, тусклый, серебристый, как память. Белоснежка пришла в себя первой. Холод пробирал до костей — она лежала на каменном полу, покрытом мхом. Несколько мгновений — и в голове прояснилось. Она с трудом села, моргнула, стараясь сфокусировать взгляд. Вокруг — руины зала, когда-то величественного. Теперь всё напоминало скорее склеп: выбитые витражи, колонны, обвитые плющом, и в каждом камне — дыхание времени. Рядом — знакомое лицо. — Дэвид… — прошептала она, ползком добираясь до него. — Проснись. Пожалуйста. Он зашевелился, застонал, потом открыл глаза. На миг в них мелькнула растерянность, но затем привычная сосредоточенность взяла верх. — Снежка? Что… — он осмотрелся, хмурясь. — Где мы? — Я не знаю, — ответила она, садясь рядом. — Но мы живы. И это уже начало. Они поднялись, держась друг за друга. Шаги отзывались гулом в пустоте. Свет скользил по пыли, как по воде, освещая следы давно исчезнувших битв. Позади послышался хриплый вдох — тяжёлый, прерывистый. — Где… где Эмма?! — резкий голос прорезал тишину. Реджина с трудом села, облокотившись на колонну. Её волосы растрепались, на виске — кровь, но взгляд был по-прежнему острым, живым. — Где она? Где Генри?! Ответа не было. Только тишина и чужое эхо. Следом раздался глухой стон, потом — характерное ругательство. — Проклятье, — прохрипел Киллиан, поднимаясь, сжимая виски. — Голова раскалывается… Эмма! Эмма, где ты?! — Тише, — попросила Белоснежка. — Мы не одни. И правда — где-то под арками пробежала тень. Не человек, скорее — отблеск. Воздух задрожал, будто здесь всё ещё жила старая магия. — Что за место? — спросил пират, оглядываясь. — Ни черта не вижу знакомого. Дэвид подошёл к стене, где сквозь грязь и пыль угадывался узор герба. — Это… наш замок. — Он перевёл взгляд на жену. — Мы в Зачарованном Лесу. Белоснежка провела пальцами по резной мозаике у основания колонны и кивнула: — Да. Только… он разрушен. Словно прошли века. Реджина подошла к разбитому окну. За ним — бескрайний лес, укутанный серым туманом. — После финальной битвы всё должно было закончиться, — сказала она. — Но это… не конец. Это новая история. Или чья-то чужая версия старой. — Черная Фея? — спросил Дэвид. — Она выжила? Реджина покачала головой. — Не похоже. Её сила была иной. Это… другое. Кто-то взял её магию и изменил. — Тогда Эмма и Генри остались там, — произнёс Киллиан, глухо, почти не своим голосом. — В том мире. Одни. Он закрыл глаза, сжимая кулаки так, что побелели костяшки. — Я клянусь, я достану её обратно. Пусть весь этот проклятый лес встанет между нами — я прорублюсь. — Осторожнее с клятвами, пират, — заметила Реджина. — Здесь слова могут иметь силу. Даже ту, которой ты не владеешь. Белоснежка положила ладонь ему на плечо. — Мы вместе. Всегда. Мы найдём их. И если это новое заклятие — мы разрушим и его. Дэвид оглядел зал, прищурившись. — Сначала нужно понять, кто ещё здесь. И жив ли кто-то, кроме нас. Реджина подняла руку, собираясь использовать магию, но вокруг лишь воздух — пустой, мёртвый. Ни искры, ни вспышки. Она выругалась тихо, устало. — Магии нет. Или она спит. — Значит, будем действовать по-старому, — усмехнулся Дэвид. — Мечами, руками и упрямством. — Или погибнем, пытаясь, — добавил Киллиан. Они переглянулись. И в этом взгляде было всё: страх, решимость, боль, и то редкое единство, которое рождается лишь в самых страшных битвах. Белоснежка сделала шаг вперёд, её платье скользнуло по пыли, и она подняла взгляд к зияющему небу сквозь пролом в своде. — Мы найдём их, — произнесла она твёрдо, но тихо, будто клятву. — Всех. И вернём домой. На мгновение воздух словно дрогнул, и в свете рассвета, высоко над ними, на фоне облаков мелькнуло нечто — тень, женская фигура с распущенными волосами, лёгкая, как дым. Она наблюдала. И улыбалась.

***

Белые стены, ровный свет, запах антисептика — всё здесь дышало холодом и безмятежием, доведённым до абсурда. Тишина стояла почти гулкая, нарушаемая лишь тихим жужжанием лампы и мягким шелестом страниц. Фиона сидела за идеально вычищенным столом, перелистывая Книгу Сказок. Её пальцы скользили по пожелтевшим страницам с изяществом пианистки, но каждое касание — осторожное, почти отвращённое, будто бумага могла обжечь. В её движениях не было ни спешки, ни сомнения — только хищное спокойствие. — Знаешь, Эмма, — произнесла она негромко, словно между делом, — думаю, пора с этим закончить. Она подняла взгляд, и тонкая улыбка тронула её губы. Книга в её руках дрогнула — и оказалась рядом с лампой, где стеклянный абажур отбрасывал на неё тёплое, опасное сияние. — Надо просто… сжечь её. — Нет! — голос Эммы прозвучал резко, почти испуганно. Она сделала шаг вперёд, инстинктивно протягивая руку. — Только не Книга! Она принадлежит Генри. Это его жизнь, его история. Его надежда. Фиона подняла брови, словно перед ней выступил ребёнок с наивным возражением. — Надежда, — повторила она, почти с насмешкой. — Сколько вреда причиняет это слово. Она аккуратно закрыла книгу, положила её на стол и поднялась. — Эмма, давай говорить честно. — Её голос стал мягким, даже успокаивающим, но от этого лишь холоднее. — По отчётам доктора Хоппера, ты стабилизировалась. Долгая терапия, правильные лекарства, контроль над импульсами. Это — прогресс. Она подошла к окну, за которым мерцал городской пейзаж — будто вырезанный из пластика. — Представь: утро в Бостоне. Кофе на углу, новая квартира, шум улиц. Никаких кошмаров, никаких «проклятий». Только жизнь. Настоящая. Эмма сидела напротив, руки сжаты в кулаки. — Может быть… — тихо ответила она. — Но я хочу, чтобы там был Генри. Он — всё, что у меня осталось. Фиона обернулась. Её улыбка стала тоньше, как лезвие. — Разумеется, ты хочешь. Но ты должна помнить: я — его мать. Я растила его. Я спасала его от твоих… заблуждений. — Она сделала паузу, позволяя словам проникнуть глубже. — Биология — не родительство, Эмма. Эмма подняла глаза, и на лице мелькнул огонь — тот, что она сама давно считала потухшим. — А где ты была, когда он плакал по ночам? Когда ему снились кошмары? Когда он звал меня? — Тогда почему ты здесь, а не с ним? — прошептала Фиона. Без злости. Без грома. Просто факт. Приговор, спрятанный в ласковом тоне. Тишина легла между ними тяжёлым покрывалом. От стены отделилась фигура доктора Хоппера. Всё это время он стоял в тени, опустив глаза, словно не решаясь вмешаться. — Простите, но должен отметить, — произнёс он осторожно, поправляя очки. — У нас действительно есть улучшения. Эмма стала спокойнее, рассуждает последовательнее. Это хороший знак. Фиона не обернулась, но угол её губ дрогнул в невнятном презрении. — Конечно, доктор, — протянула она. — Только вот ясность — не то же самое, что здравомыслие. Иногда заблуждения живут дольше правды. Эмма не слушала. Её взгляд был прикован к Книге. Страницы чуть приподнимались, словно дышали. Она чувствовала — внутри неё что-то зовёт. Едва слышный голос, похожий на эхо собственного сердца: вспомни… — Книга должна остаться, — сказала она наконец. Голос дрожал, но не от страха. — Даже если это просто бумага. Она напоминает мне, кто я. Фиона посмотрела на неё — пристально, слишком долго. И в её глазах, за ледяной маской, мелькнула тень раздражения. Или страха. — Мы ещё посмотрим, — произнесла она холодно. — Что останется от твоей решимости, когда тебе придётся выбрать — между свободой… и безумием. Хоппер хотел что-то сказать, но осёкся, уловив предупреждающий взгляд мэра. Фиона медленно повернулась, взяла Книгу в руки — и положила её обратно на стол. — Пусть пока побудет здесь. Чтобы ты не забыла, откуда начинались твои «сказки». Она вышла, оставив за собой запах жасмина и шелест её шагов. Доктор Хоппер ещё мгновение стоял, потом тихо сказал: — Иногда то, что называют безумием, — просто правда, в которую никто не верит. Эмма подняла на него взгляд. — Я знаю. — Она улыбнулась слабо, но глаза уже были другими — живыми. — И я докажу им, что правда существует. Когда дверь за ним закрылась, в комнате снова стало тихо. Только Книга на столе чуть дрогнула — и из-под обложки на секунду вырвался крошечный луч золотого света. Он коснулся руки Эммы — и исчез. А где-то, в другом мире, на пороге разрушенного замка, Белоснежка вдруг вздрогнула, будто ощутила тёплое прикосновение издалека

***

Зачарованный Лес дышал иначе. Не свежестью, не жизнью — а затхлой, вязкой тишиной, в которой не звенели птицы, не шелестели листья, не пульсировала магия. Даже ветер, казалось, здесь забыл, как двигаться. Всё вокруг было серым — не потому, что свет тускнел, а потому, что надежда выветрилась. Реджина шла впереди, шаги гулко отзывались по растрескавшейся дороге. Под её каблуками ломались сухие ветви, а в воздухе стоял привкус золы. Она чувствовала — здесь была магия. И всё же… что-то другое, искажённое, хищное. — Мы должны найти путь обратно, — бормотала она, будто заклинание, будто повторение фразы могло открыть портал. — Мы не можем просто стоять здесь. — Реджина, — Снежка мягко, но настойчиво коснулась её плеча. — Посмотри на нас. Мы живы. Мы вместе. А это уже немало. Королева медленно вдохнула, пытаясь вернуть себе контроль. В её глазах всё ещё пылал огонь — не злость, а боль, смешанная с яростью. — Я не позволю этой ведьме забрать Эмму. Ни сейчас, ни никогда. — И что ты предлагаешь? — тихо спросил Киллиан, сжимая в руках пустой флакон, где когда-то хранилась капля портальной магии. — У нас ни порталов, ни бобов, ни даже намёка на колдовство. Реджина подняла подбородок, и в её голосе прозвучало упрямое, знакомое всем «я всё равно найду выход»: — Для начала — возвращаемся в мой замок. Она подняла ладонь — и пурпурная вспышка пронзила воздух. Они оказались в тронном зале, когда-то величественном, теперь покрытом пылью и паутиной. Воздух был тяжел, но здесь хотя бы чувствовалось присутствие магии — слабое, но живое. В центре, как и прежде, стояло большое зеркало, чёрное, словно омут. — М-да… — протянул Дэвид, смахивая пыль с подоконника. — Не самое уютное место для совещания. — Это было уютнее, когда я правила, — парировала Реджина, взмахом руки поднимая занавеси. Лучи света преломились в зеркале — и вдруг поверхность задрожала. Сначала — просто отблески. Потом — картинка. Эмма. В белом халате. Рядом — Фиона. Комната, яркая, стерильная. Сцена, будто вырезанная из другого мира. — Это… — Белоснежка прикрыла рот ладонью. — Она? — Она, — подтвердил Киллиан, подступая ближе, почти касаясь ладонью зеркала. — Эмма! Эмма, слышишь меня?! Его крик ушёл в глухую тишину. На отражении — ни малейшей реакции. Эмма не слышала. Не видела. — Они заперли её в иллюзии, — прошептала Белоснежка. — Это не просто ловушка. Это тюрьма для сознания. — Каая изощрённая месть, — холодно процедила Реджина. — Не убить тело, а уничтожить веру. Капитан опустил голову, его кулак дрогнул. — Если она потеряет веру, она потеряет и силу. — И тогда… — Дэвид закончил за него. — Мы потеряем Спасителя. Реджина отступила от зеркала, глубоко вздохнула и резко сказала: — Нам нужно попасть к ней. Прямо в её реальность. — Но как? — Белоснежка развела руками. — Мы не можем даже пересечь миры. Всё разрушено. — Я разберусь, — сквозь зубы ответила Реджина. — Всегда разбираюсь. И вдруг в зале что-то шевельнулось. Скрипнула дверь, и из арочного прохода показалась фигура в зелёном плаще. — Ну, вот вы где. Голос — насмешливый, с легкой хрипотцой. В плаще сверкнула изумрудная подкладка, а под капюшоном блеснули рыжие пряди. — Зелина?! — Реджина выдохнула, будто увидела призрак. — Я думала, ты осталась в Оз. — Осталась, — с притворной усталостью сказала ведьма. — Пока Оз не перестал существовать. Она щёлкнула пальцами, и позади неё появился Живун, таща огромную пыльную шляпу. — Пришлось бежать. Через это. — Волшебная Шляпа? — удивилась Снежка. — Но ведь она… — Сгорела вместе с одним Шляпником, — усмехнулась Зелина. — Но, милая, волшебные шляпы — как грибы. Их много. Реджина прищурилась. — И что ты предлагаешь? — Попробуем пройти через неё. Может, откроет дорогу туда, где держат Спасителя. Она бросила Шляпу на пол. Воздух завихрился, вспыхнул, и пространство закружилось в спираль света. — Прыгаем! — выкрикнул Киллиан, не раздумывая, и нырнул первым. Остальные — следом. Внутри было… странно. Бесконечный коридор, сотни дверей. Каждая — в иной мир. В иной вариант их собственных судеб. Зелина шла первой, взгляд быстрый, сосредоточенный. Она дёрнула за шнур на ближайшей двери — ничего. Вторую — тоже пусто. — Магия осыпается, — выдохнула ведьма. — Миры рушатся один за другим. Оз, Эренделл, даже Аграба… — Тогда надо найти ту, где ещё остался свет, — сказала Белоснежка, решительно. — Или хотя бы путь к нему, — добавил Дэвид. Реджина посмотрела на Крюка. — Если мы не успеем, она останется в ловушке навсегда. — Тогда мы не имеем права опоздать, — ответил он, стиснув зубы. — Я вытащу её, даже если придётся пройти сквозь саму Тьму. — Типично для тебя, — усмехнулась Зелина, взмахнув рукой. — Но на этот раз — не один. Она вытянула ладонь — вспышка света, и всё вдруг растворилось. Они вернулись в зал. Но теперь там были не только они. По каменным ступеням спускались выжившие. Люди из других миров — пыльные, измученные. Жасмин, в обожжённой мантии, опиралась на Аладдина. За ними — жители Аграбы, перепуганные, но живые. — Как вы здесь оказались? — спросил Дэвид. — Мы следовали за светом, — ответила Жасмин хрипло. — И он привёл нас к вам. В зале повисла тишина. Потом Реджина кивнула. — Значит, магия всё ещё зовёт. Значит, есть шанс. Она посмотрела на зеркало, где Эмма, в другом мире, делала шаг назад от Фионы, защищая Книгу. Реджина стиснула кулаки и прошептала, почти беззвучно: — Держись, Спасительница. Мы идём. И на этот раз — не одни.

***

Сторибрук. Психиатрическая лечебница. Мир, лишённый красок, будто покрытый тонкой пылью забвения. Белые стены лечебницы давили со всех сторон — ровные, холодные, слишком правильные, словно вырезанные из сна. Воздух пах стерильностью и чем-то кислым, едва уловимо напоминая о безысходности. Эмма сидела у окна, глядя, как по стеклу лениво стекают капли дождя. За ними — старая яблоня, с которой осыпались последние листья. Всё выглядело мёртвым, будто город выдохся. Она почти привыкла к этому миру. К тишине, к лекарствам, к пустоте. Почти. Щелчок замка — едва слышный, но в этой гробовой тишине он прозвучал, как гром. Эмма обернулась. На пороге стоял Генри. Настоящий. Взъерошенные волосы, потертый рюкзак за спиной, глаза — усталые, но горящие решимостью. — Мам, пора. — Голос дрогнул, но был полон уверенности. — Мы уходим. — Генри?.. — Эмма поднялась, не веря глазам. — Что ты здесь делаешь? Это же… — Арчи не очень осторожен с ключами, — усмехнулся он, но в уголках губ промелькнула тревога. — Пока они думают, что ты отдыхаешь, у нас есть шанс. Хватай куртку и пошли. — Подожди. — Эмма сжала спинку кресла. — Побег? Серьёзно? Генри, ты ребёнок. Это… безумие. — Безумие — это оставаться здесь, — резко перебил он. — Они не отпустят тебя, мам. Никогда. Но я могу. Просто доверься мне. Она колебалась. Слова врача и Фионы всплывали в голове — «реабилитация», «бредовая фиксация», «галлюцинаторные эпизоды». А теперь — вот он, живой, реальный, зовущий её прочь. И где-то внутри всё звенело: это правда. Эмма схватила кожаную куртку, ту самую — с потрескавшимися рукавами и запахом старого дождя, — и шагнула за ним. Ночной Сторибрук был непривычно пуст. Фонари горели тускло, асфальт блестел от недавнего дождя. Генри шёл уверенно, почти не оборачиваясь. Его тень скользила по домам, а Эмма ловила взгляды редких прохожих — мимолётные, тревожные, но ни один человек не остановился. — Что-то не так… — пробормотала она. — Здесь всё не так, — тихо ответил Генри. Они остановились у дома под номером 108. Калитка тихо скрипнула. На заднем дворе — яблоня, склонённая к земле, точно хранительница чужих секретов. — Мы были здесь, — сказал Генри, глядя на неё с надеждой. — Вчера. Ты и Крюк. Здесь была ваша свадьба. Эмма застыла, глядя на дерево. — Прости, кто? Капитан Крюк? — усмехнулась она, но в голосе звенела нота отчаяния. — Это уже не смешно. Кто вас венчал? Фея-крёстная? — Джимини, — серьёзно ответил он. — Сверчок. А там, — он показал на сад, — стояли бабушка и дедушка. Папа держал твою руку. И ты сказала «да». Он подошёл ближе, взял её за ладонь и подвёл к месту под деревом. — Ты стояла вот здесь, — прошептал Генри. — Помнишь? Она хотела сказать «нет», но… что-то сжалось внутри. Картинки хлынули, как вспышки молний: белое платье, запах весны, смех, музыка, улыбка матери, рука в руке с пиратом, и глаза — полные слёз, но сияющих, как звёзды. — Мам?.. — Голос Генри дрогнул. — Ты вспомнила? — Я не знаю. — Она покачала головой, будто отгоняя наваждение. — Может, это просто бред. Воспоминания, которых не было. В этой больнице я могла себе придумать всё что угодно. — Нет. — Он шагнул ближе. — Это было. Всё. Каждое мгновение. — Генри… — Эмма опустила глаза. — Я не знаю, что со мной. Я хочу быть тебе матерью, но, может, это значит уйти. Чтобы не навредить тебе. Он смотрел на неё, молча. В его взгляде не было страха — только решимость. — Тогда я уйду с тобой, — сказал он тихо, но твёрдо. — В Бостон. В любой мир. Главное, чтобы ты была собой. — Ты готов бросить всё ради меня? — Я люблю тебя, — просто ответил он. — И я знаю, кто ты. Даже если ты забыла. Ты — Спаситель. Он обнял её. И она, впервые за долгое время, позволила себе ответить — слабо, осторожно, но искренне. В этом объятии было всё: тоска, вина, надежда. — Хорошо, — прошептала она. — Но подожди немного. Мне нужно собраться. — Тогда я достану ключи у Арчи, — быстро сказал Генри. — Он держит их в кабинете. Через час я вернусь. Он подмигнул, как когда-то, когда был ещё ребёнком, верящим в чудеса, и побежал прочь, растворяясь в тенях улицы. Эмма осталась под яблоней одна. Ветер шевелил ветви, и лепесток — белый, почти прозрачный — опустился ей на ладонь. Она всмотрелась в него, и в голове вдруг раздался голос. Тихий, едва различимый, но бесконечно знакомый. «Всегда, Эмма. Даже когда ты забудешь — я буду помнить за нас обоих». Она подняла глаза к небу, и впервые за долгое время ей показалось, что где-то, сквозь облака, пробивается свет.

***

Зачарованный Лес. Распад миров. Небо трещало. Не громом, не молниями — а звуком, похожим на рвущуюся ткань. Пространство содрогалось, будто кто-то — древний, беспощадный — раздирал само полотно реальности. По небосводу тянулись тонкие нити света, превращаясь в зияющие разломы, сквозь которые проступала чернота. Один за другим исчезали миры: города, сказки, мечты — всё осыпалось прахом, будто страницы книги, что горит от края к корню. Причина была одна. В другом мире, за завесой реальности, Эмма Свон переставала верить. И каждый раз, когда её сомнение рождалось, трещины в небе росли. С каждой её слезой, с каждой попыткой убедить себя, что магии нет, — целые королевства рушились в бездну. Магия гасла. Надежда — вместе с ней. В это время Киллиан стоял на утесе, вглядываясь в горизонт. Ветер трепал полы его плаща, волны гремели внизу, и только гул разрушения гремел над головами. Реджина внизу пыталась стабилизировать магический барьер. Белоснежка с Дэвидом собирали выживших у развалин замка. Но Крюк — не мог больше ждать. Он верил только в одно: в Эмму. В свою жену. В ту, чья улыбка когда-то вытащила его из тьмы. Он знал, что она — где-то там, в ловушке чужого мира, бледного и бездушного. И если она забудет — если перестанет верить совсем — миры погибнут. А он… он просто исчезнет вместе с ней. Он шагнул прочь от руин. Перед ним — гигантский бобовый стебель, вымахавший до небес, уходящий в пелену облаков. Листья дрожали, светились странным изумрудным сиянием. — Ого… — выдохнул Капитан. — Как вымахал. Сзади послышались шаги. — Киллиан! — голос Дэвида прорезал шум ветра. Крюк обернулся. Принц подходил быстро, нахмуренный, но спокойный, как всегда, когда внутри у него всё горит. — Если уж собрался творить глупости, — сказал Дэвид, — мог бы хотя бы сказать, куда идешь. Живунов полно. Они выдают любого за пригоршню угля. — Я не прячусь, — отозвался Крюк, и в голосе его звенело напряжение. — Мне нужна не скрытность, а скорость. Дэвид скрестил руки. — Ты собираешься лезть туда? В небо? — Да. — Крюк кивнул. — Пока она ещё существует. — Твоя отчаянность понятна, — сдержанно произнёс Принц. — Но подумай. Без магии мы даже не знаем, куда этот стебель ведёт. Может, туда, где нет пути назад. Капитан усмехнулся — коротко, горько. — Если там она, мне не нужно возвращаться. — Киллиан… — Она меня не помнит, Дэвид! — выкрикнул пират. — Не узнаёт! Всё, что мы пережили — исчезло для неё, как сон. Мы сражались, теряли, поднимались. Она спасла меня. Мы спасли друг друга. Мы заслужили своё «долго и счастливо». А теперь — она даже не знает, кто я. Он сжал кулак, побелевшими костяшками, и выдохнул: — Если я её потеряю, я потеряю себя. Дэвид молчал, глядя на небо, где трещины расширялись, как открытые раны. — И что ты собираешься делать, Крюк? Полезешь туда одной рукой? — Я уже лазил по этому стеблю, — хрипло ответил пират, глядя вверх. — Что? Когда? — Тогда, когда мы только начинали доверять друг другу. — На его лице мелькнула улыбка, почти мальчишеская. — Это было наше первое приключение. Мы взбирались сюда вместе, ещё не зная, что станем семьёй. Он подошёл ближе, положил руку на стебель. Кожа дрогнула от лёгкой вибрации — живая магия, ещё теплая, ещё дышащая. — Всё началось здесь, — сказал он тихо. — И, если нужно, здесь всё и закончится. Он зацепился крюком за лиану и начал подниматься. — Ты рехнулся! — крикнул Дэвид. — Один ты не справишься! — Я не собираюсь ждать, пока трещины дойдут до нас. — Тогда подвинься, — буркнул Принц, закатывая рукава. — Я иду с тобой. Крюк бросил на него взгляд. — Боишься, что я спасу её первым? — Боюсь, что ты уронишь себя вниз, а мне потом слушать её, как я тебя не доглядел. — Прекрасно, тесть. Полезай первым. Покажешь пример благородства. — И не думай потом жаловаться, что я занял лучшее место на вершине, — парировал Дэвид. Они полезли. Двое мужчин, связанных одной целью. Одной женщиной. Одной верой. Порывы ветра били в лица, облака рвались, обнажая зияющую черноту над головами. Где-то внизу рушились миры. С каждой секундой становилось всё темнее. Но они не останавливались. Где-то между небом и землёй, среди вихрей света и мрака, Крюк почувствовал знакомое дрожание в груди — не страх, не боль, а зов. Эмма. Он стиснул зубы, поднял голову и прошептал в никуда: — Держись, лебедь. Я уже иду. А в это время, далеко внизу, в мире без магии, Эмма Свон стояла под яблоней, держа в ладони белый лепесток, и шептала в пустоту: — Киллиан?.. И на миг показалось, что где-то, над облаками, кто-то ответил — тихо, как дыхание моря: «Всегда».

***

Сторибрук. Город, погружающийся во тьму. Ночь опустилась рано, слишком рано — как будто кто-то потушил солнце раньше времени. Улицы утонули в вязком мраке, фонари мигали и гасли один за другим, будто город сам боялся увидеть то, что приближается. Ветер, пронизывающий насквозь, свистел в щелях окон, а где-то вдали завыла сирена — одинокая, протяжная, словно крик предчувствия. Генри пробирался через полутемный коридор клиники, стараясь не шуметь. Его шаги тонули в ковровом покрытии, а сердце билось так громко, что, казалось, его мог услышать весь мир. Дверь в кабинет доктора Хоппера поддалась легко — видимо, замок давно устал сопротивляться. Внутри пахло пылью, бумагой и чем-то приторно-сладким — как пахнут комнаты, где слишком долго говорят о чужих страхах. Мальчик метнулся к письменному столу. Он знал, где искать — нижний ящик. Арчи всегда считал его надёжным тайником, «ведь дети туда не заглянут». На этот раз — ошибся. Генри быстро перебирал бумаги, клочки записей, отчёты, тесты, — до тех пор, пока пальцы не наткнулись на холодный металл. Ключи. Жёлтые, потёртые — от старого маминого жука. Он выдохнул, прижимая находку к груди. Ещё немного — и они будут на свободе. Но в этот момент за спиной послышался звук. Не шаг. Не скрип. Что-то мягкое, как шелест крыльев. — Мам? — прошептал он, оборачиваясь. В дверном проёме стояла Фиона. Её силуэт был неправильным, вытянутым, как тень, не подчиняющаяся законам света. Глаза светились холодным, потусторонним блеском. — Мы оба знаем, что я тебе не мать, — произнесла она медленно, и голос её зазвучал как шепот ветра сквозь треснувшее стекло. — Но в каком-то смысле, Генри, я та, кто дал тебе новую жизнь. Ту, где нет лжи. Нет боли. Нет магии. — Ты ошибаешься, — выдавил он. — Магия — это не ложь. Это вера. Моя мама сильная. Она Спаситель. Фиона склонила голову, усмехнувшись. — Вера? Ах, эта жалкая искра. Я пыталась выжечь её веками. Уничтожила города, семьи, память. Но она всё равно дышит. — Её улыбка исказилась, став звериной. — А теперь пылает снова. Из-за тебя. Генри отступил на шаг, чувствуя, как холод тянет к полу. Он должен был уйти. Должен был добраться до Эммы. — Ты не сможешь её сломать, — сказал он, сжимая ключи так сильно, что металл впился в ладонь. — Что бы ты ни делала — она вспомнит. Фиона двинулась к нему. Каждое её движение было беззвучным, как у хищника. — Возможно. Но я не собираюсь ломать её. — В её голосе зазвенел стальной холод. — Я просто заберу последнюю причину, по которой она может верить. Она подняла руку, и воздух вокруг будто сгустился. Комната задрожала. — Остановись! — крикнул Генри, но в этот миг пространство перед ним вспыхнуло тёмным светом. — Верно, — сказала она тихо, почти с лаской. — Мне не хватает силы победить её… но у меня есть ты. Удар был мгновенным. Невидимая волна отбросила мальчика назад. Он ударился о стену, потом кубарем покатился вниз по лестнице. Воздух вырвался из лёгких. Мир стал плыть, растворяясь в сером тумане. Перед тем как сознание покинуло его, он услышал последнее: вздох, похожий на шепот ветра, и голос — холодный, довольный, безжалостный: — Спи, Генри. Когда проснёшься — Спасителя больше не будет. И тьма сомкнулась окончательно. … Больничная палата. Поздний вечер. Тусклый свет ночника резал глаза. Воздух пах антисептиком, лекарствами и чем-то ещё — тревогой, почти ощутимой на вкус. Голоса звучали будто издалека: глухо, приглушённо, как под водой. Генри очнулся, моргнул несколько раз, пытаясь сосредоточить взгляд. Сначала он увидел потолок, потом — лицо над собой. Родное, близкое, но измученное, словно выжженное болью. — Генри… малыш, ты слышишь меня? — голос сорвался, и только потом он понял, что это мать. Эмма сидела рядом, сжимая его ладонь обеими руками. Глаза покрасневшие, губы дрожат, а на щеках следы слёз. — Мам… — прошептал он, язык едва ворочался. — Это она… она меня столкнула… Эмма повернулась — за её спиной стояла Фиона, неподвижная, безупречная, как фарфоровая статуэтка. — Доктор Вэйл говорит — сотрясение, — произнесла мэр с мягкой, почти жалостливой интонацией. — Повезло, что не хуже. Она стояла в проёме, и свет падал на её лицо так, что глаза казались двумя чёрными омутами. — Боже… — Эмма сдавленно выдохнула, закрывая лицо ладонью. — Это всё из-за меня. Всё повторяется. Сначала тот турновер, теперь это… — Сначала — рука, потом, может, шея? — тихо прошептала Фиона, подходя ближе, её голос стал шелестящим, почти змеиным. — Всё из-за ваших фантазий, мисс Свон. Вы ведь хотите спасти сына, правда? Эмма подняла взгляд. На мгновение в нём мелькнуло что-то — то ли сомнение, то ли ужас. — Мам, послушай! — голос Генри прорезал воздух, резкий, отчаянный. — Возьми Книгу! Пожалуйста! Она здесь! Возьми её в руки — и ты поймёшь! Он почти кричал, боль простреливала каждое слово, но он не останавливался. — Генри… — Эмма помедлила. В её взгляде боролись вера и страх. Столько лет ей внушали, что всё это ложь. Что Спаситель — лишь выдумка, порождение травмы. Что магия — болезнь, а чудеса — форма безумия. — ВОЗЬМИ ЕЁ! — выкрикнул он, и крик эхом отразился от стен. Эмма вздрогнула. Пальцы сами потянулись к тумбочке. Книга лежала там, старая, в кожаном переплёте, с золотыми буквами на потёртой обложке. Когда она коснулась её, сердце на миг остановилось. Что-то отозвалось — как тихий звон, как шёпот ветра в голове. Смутные образы мелькнули: мечи, замки, свет, чьи-то глаза, полные любви и моря. «Всегда…» — Ну?.. — прошептал Генри, не дыша. — Ничего, — выдавила она. Глаза её потускнели. — Ничего нет. Он хотел закричать, но вместо этого лишь застонал от боли. Эмма отвернулась. — Я виновата, — сказала она тихо, почти неслышно. — Если бы я не поверила во всё это… если бы не пошла за тобой тогда… может, мы были бы обычной семьёй. — Мисс Свон, — мягко произнесла Фиона, ступив ближе и положив ладонь ей на локоть. — Вы знаете, что нужно сделать. Сожгите книгу. Иллюзии исчезнут, кошмары уйдут, а реальность вернётся. Вы спасёте сына. Вы спасёте себя. Эмма подняла глаза. Они были пустыми. Она наклонилась, поцеловала Генри в лоб — коротко, нежно, как прощаясь, — и взяла книгу. — Мам… — прошептал он, но голос едва вырвался. — Не надо… пожалуйста, не делай этого… Эмма пошла к двери, медленно, словно во сне. Свет гас на каждом её шаге. Фиона следовала за ней — ровной поступью, с тенью улыбки. Когда дверь закрылась, тишина ударила, как глухой удар сердца. Генри остался один. Рука ныла, тело ломило, но в груди вспыхнуло что-то упрямое, пылающее. Слёзы застилали глаза, но он стиснул зубы. — Нет, — прошептал он. — Я не позволю ей проиграть. Он с трудом приподнялся, переваливаясь на бок. Боль резала тело, но он не слушал. Книга исчезла — но в тумбочке, куда упала ручка матери, остался клочок бумаги. Обрывок старой страницы, покрытой знакомыми рунами. Он узнал их. Символы надежды. Те самые, что Эмма когда-то вырезала на своём мече. Генри сжал бумагу в ладони. — Если ты не вспомнишь, — прошептал он сквозь боль, — я напомню. Я достану тебя, мам. Из любого мира. И в этот миг свет над его кроватью дрогнул — на долю секунды, но этого хватило. Город, казалось, вздохнул. А где-то, очень далеко, за гранью измерений, вспыхнула первая искра магии.

***

Зачарованный Лес. Сумерки. Сумерки над Зачарованным Лесом казались гуще обычного — будто сам воздух впитал тьму, наполнился тяжестью ожидания. Туман полз по земле, клубился у корней, цеплялся за обувь, словно пытаясь удержать путников. Где-то вдалеке кричала птица, но даже этот звук утонул в вязкой тишине. У подножия гигантского стебля, уходящего ввысь, в серые небеса, стояли двое. Киллиан Джонс — усталый, но решительный, — и рядом с ним Прекрасный Принц. Оба молчали. Их дыхание паром таяло в холодном воздухе. Они только что спустились со стебля, преодолев путь, который другим бы показался безумием. Ладони изрезаны, одежда в грязи, плечи гудят от усталости. Но в глазах обоих горел один и тот же огонь — надежда. — Надеюсь, мы не разбудили ничего, что лучше бы спало, — пробормотал Киллиан, всматриваясь в туман. Его голос звучал хрипло, срываясь от усталости. — Думаешь, великаны до сих пор живы? — осторожно спросил Дэвид, обнажая меч. — Не все вымерли, — ответил пират, медленно оглядываясь. — Некоторые просто… ушли. Спрятались от людей и магии. Но не все двери стоит открывать. Над ними возвышались руины — остатки древнего логова. Каменные плиты, поросшие мхом, и огромный дубовый стол, каждая ножка которого могла бы служить башней. Всё здесь пахло древностью и забвением. Дэвид шагнул вперёд, собираясь взобраться, но Киллиан удержал его. — Подожди. — Его ладонь легла на плечо принца. — Она твоя дочь, но моя жена. Позволь мне идти первым. Принц посмотрел на него долго, без слов. В этом взгляде не было ни гордости, ни спора — только молчаливое понимание. — Ладно, — выдохнул он наконец. — Тогда не подведи нас, зять. — Не подведу, — слабо усмехнулся Киллиан. — Не пират, а семья, верно? Он ухватился за трещину в древесине и ловко подтянулся. С усилием забрался наверх и огляделся. Поверхность стола походила скорее на заброшенное поле: гигантские крошки, черствый хлеб, свечи размером с бочки, мох, что прорастал между трещин. — Что видишь? — донёсся снизу приглушённый голос Дэвида. — Следы… давние. Здесь давно никого не было, — ответил Джонс. — И всё же… — Он замолчал, прищурившись. В дальнем углу, среди опавших лепестков, что-то сверкнуло. Свет, похожий на лунное дыхание. Он подошёл ближе. Среди мха лежала ветвь, обвитая тонкими побегами — и на ней, словно светящаяся жемчужина, покоился волшебный боб. Переливчатый, будто внутри него дышало само небо. Рядом — ржавый нож, по лезвию которого тянулись следы старой зелени. Кто-то уже срезал другой боб — когда-то давно. Капитан осторожно поддел стеклянную оболочку, хранящую артефакт, и, сжав зубы, вытащил находку. На мгновение свет отразился в его глазах. Победа. Но радость длилась недолго. Из глубины логова донёсся звук. Глухой, низкий, как раскат подземного грома. Доски под ногами дрогнули, пыль осыпалась сверху. — Проклятье, — прошептал Киллиан. — Кажется, мы кого-то разбудили. Он метнулся к краю, ловко соскользнул вниз и приземлился рядом с Прекрасным, показав ему добычу. — Вот он, — сказал он, выдыхая. — Последний шанс домой. Дэвид взглянул на боб, на миг позволив себе облегчение. — Миссия выполнена, капитан. — Пока да, — буркнул тот, прислушиваясь к звукам за спиной. — Но если я не ошибаюсь, это место… снова оживает. В следующую секунду земля под ногами содрогнулась. Из-за горы разбитых камней послышалось глухое дыхание. Тяжёлое. Медленное. Как ветер, срывающий листья с деревьев. Из тьмы поднялась огромная тень. Сначала — глаз, как пылающая луна. Потом — силуэт руки, цепляющейся за обломки. И древний голос, низкий, раскатистый, словно сам лес говорил их языком: — Кто… потревожил сон великанов?.. Киллиан и Дэвид переглянулись. — Ну что, зять, — произнёс Принц с кривой усмешкой, — кажется, вечеринка только начинается. Капитан вздохнул, доставая меч. — Главное, чтобы она не закончилась раньше времени. И они оба шагнули навстречу тьме. Туда, где древняя магия просыпалась, а судьба миров затаила дыхание.

***

Сторибрук. Сумерки. Улицы затихшего города. Город дышал тишиной. Ни ветра, ни шагов, ни звука, — только гул далёких фонарей, отражающихся в мокром асфальте, как звёзды, что упали слишком низко. Воздух стоял неподвижно, плотный, словно перед бурей. Даже стены домов будто наблюдали, боясь вмешаться. Эмма шла медленно, словно во сне, сжимая в руках старую, изрядно потрёпанную Книгу Сказок. Её пальцы дрожали, кожа на костяшках побелела. Каждая страница этой книги — голос её сына. Его вера. Его мир. А теперь всё это — бремя, которое ей велено уничтожить. Впереди, как сама ночь, скользила фигура в чёрном плаще. Ткань струилась за ней волнами, едва касаясь земли. Черная Фея двигалась уверенно, почти торжественно, и каждое её слово отзывалось эхом в сердце Эммы. — Мы почти пришли, — произнесла она, не оборачиваясь. Её голос был сладок и ядовит, как змея в шелке. В нём звучала победа. Долгая, выстраданная, холодная победа, которой не мешали ни сожаления, ни сострадание. Они вошли в старое здание городской прачечной. Когда-то здесь стирали и сушили бельё, теперь помещение пахло гарью и пеплом. В центре зала — массивная чугунная печь, чернеющая в полумраке. Её дверца зияла открытой пастью, а внутри уже вспыхивали языки пламени. Красные, живые, жадные. Черная Фея остановилась у огня и чуть склонила голову. — Всё готово, — сказала она тихо. — Сделай это. И всё закончится. Спасительница стояла неподвижно. В груди — стук сердца, гулкий и неровный. Книга дрожала в её руках. На мгновение она словно увидела себя — не здесь, не сейчас. Маленький мальчик с книгой на коленях. Голос, читающий ей сказку. Смех, объятия, дом. Генри. Фиона повернулась, и в её взгляде мелькнул холодный блеск. — Ты ведь хочешь спасти его? — прошептала она. — Спасти от выдумок. От боли. От тебя. Эти слова разрезали воздух, как нож. Свон зажмурилась. Ей хотелось закричать, но голос застрял в горле. — Сделай это, — шептала Фея, приближаясь. — Пусть всё это исчезнет. Иллюзии, ложь, страдания. Пусть останется только покой. И Эмма шагнула. Один шаг. Второй. Рука поднялась, дрожь перешла в решимость. Пальцы разжались — и Книга упала в пламя. Огонь вспыхнул с ревом, словно зверь, которому наконец позволили насытиться. Листы трещали, обложка чернела, буквы плавились. Запах горящей бумаги смешался с запахом железа и магии. Фиона смотрела, чуть склонив голову, губы её тронула удовлетворённая улыбка. — Вот и всё, — произнесла она мягко. — Нет сказки — нет Спасителя. Но в тот же миг что-то изменилось. Пламя, яркое и живое, внезапно замерло. Как будто само испугалось того, что должно было поглотить. Книга, лежащая в огне, ожила. Страницы начали перелистываться сами собой, быстро, словно кто-то торопился найти нужное место. Ветер взметнул пепел, и всё стихло. На одной из страниц — иллюстрация. Мужчина. Силуэт в плаще, стоящий под деревом. Лицо скрыто тенью, но глаза… Эти глаза — синие, глубокие, полные света. Глаза, которые Эмма знала. — Он… — прошептала она. — Это он. Из сна. Из того сада… Фиона нахмурилась, моргнув — на миг в её лице проступило что-то человеческое, раздражение, страх. Но мгновение — и снова ледяное спокойствие. — Остаточные иллюзии, — сказала она холодно. — Привычка твоего разума. Эмма не слушала. Свет на странице становился всё ярче. Он тёплый. Живой. Настоящий. Он не жёг, а грел. И вместе с этим светом — слова. Мягкие, родные, будто издалека, но до боли знакомые. «Ты Спасительница. Я знаю, что это правда. Эта книга — часть тебя». Генри. Его голос. Его вера. Слёзы потекли по щекам. Хрупкий лёд в её душе треснул. Фиона шагнула вперёд. — Поздно, — прошипела она. — Уже слишком поздно! Но не успела. Огонь всосался в себя, словно от страха, и в следующую секунду погас. Печь выдохнула облако пепла — и всё стихло. Эмма стояла, не веря глазам. А потом — шорох. Изнутри, из-под остывших углей, медленно, словно из пепла восставшая птица, выскользнула Книга. Обожжённая, но целая. Она упала к ногам Эммы с мягким стуком. Эмма смотрела на неё долго. В её взгляде — не страх. Не сомнение. Только решимость. И где-то, в глубине, впервые за долгое время — огонёк веры. Фиона побледнела. — Что ты наделала?.. — прошипела она, отступая на шаг. А Эмма подняла Книгу. — Исправила ошибку, — ответила тихо. — Свою и твою. И с этими словами впервые за долгое время мир вокруг дрогнул — будто вспомнил, что такое магия.

***

Зачарованный Лес. Между небом и землёй. Бобовый стебель дрогнул. Сначала едва заметно — тонкой вибрацией, как дыхание земли. Потом сильнее, так, что листья зашелестели, а влага, собравшаяся на зелёных прожилках, сорвалась вниз серебряными каплями. Воздух был густ и неподвижен, но в этом спокойствии чувствовалось предчувствие — что-то пробуждалось. Высоко над лесом, в свинцовых облаках, Киллиан Джонс и Прекрасный Принц начинали спуск. Липкие от росы лианы скользили под пальцами, ветер бил в лицо, и каждый шаг вниз требовал такой же силы и осторожности, как и подъём. — Ну что, похоже, мы сделали это, — выдохнул Капитан, отдуваясь. На поясе у него покачивался кожаный мешочек — внутри таился волшебный боб, сияющий мягким внутренним светом. — Редкий день, когда у нас ничего не взорвалось, — усмехнулся Принц, спускаясь чуть ниже. — Может, стоит считать это добрым знаком? — Или затишьем перед бурей, — пробормотал Киллиан, уже чувствуя, как что-то неладное сжимает воздух вокруг. И тут стебель вздрогнул. Рывок, глухой треск — и всё вокруг пошло вразнос. Ветви затряслись, одна из лоз, служившая опорой, с треском оторвалась, падая в пустоту. — Проклятье! — Капитан вцепился в ближайший побег, ногти впились в скользкую кожуру. — Что за дьявольщина?! Сквозь облака, где секунду назад было небо, донёсся низкий, протяжный гул. Будто кто-то огромный двигался где-то выше, ломая само пространство. Воздух задрожал, а вместе с ним — и весь стебель. — Не нравится мне этот звук, — процедил Джонс, оглядываясь вверх. — Может, великаны решили проверить, кто забрался в их кладовку? Дэвид не ответил. Он прищурился, глядя вдаль, туда, где горизонт тонул в сизом тумане. На его лице появилось то самое выражение, которое Киллиан уже научился распознавать: тревога, смешанная с уверенностью, что их ждёт нечто куда страшнее, чем монстр из сказки. — Боюсь, у нас гость похуже великанов, — глухо произнёс он. Капитан проследил за его взглядом — и застыл. На горизонте, там, где небо касалось кроны деревьев, надвигалась тень. Огромная, вязкая, будто сгусток дыма, разрастающийся с каждой секундой. В её глубине вспыхивали алые всполохи, похожие на глаза исполина. От них исходила дрожь — не просто звуковая, а магическая. Лес под ними содрогался, листья опадали, и даже воздух, казалось, сопротивлялся её присутствию. — Что это, к чёрту, такое?.. — хрипло выдохнул Капитан, сжимая рукоять меча даже здесь, на высоте сотен метров. — То, что пришло за бобом, — ответил Принц, не отводя взгляда. — И, возможно… за нами. В этот момент стебель рванулся вбок. Под ними с хрустом лопнула одна из главных опор. Оба едва не сорвались. Киллиан, потеряв равновесие, скользнул вниз, но в последний миг его рука — единственная, человеческая — ухватилась за перчатку Дэвида. — Держись! — выдохнул тот, напрягая мышцы. — Благодарю за совет, — процедил пират, подтягиваясь. — Без тебя я бы непременно решил упасть! Тень приближалась. Теперь её форма вырисовывалась отчётливее: гигантская волна тьмы, пронизанная всполохами красного света. Она дышала. Каждое её движение отзывалось гулом в костях. — Нам нужно спешить, — резко сказал Принц. Его голос стал твёрдым, словно сталь. — Если это существо догонит нас — не останется ни Сторибрука, ни книги, ни Генри. Ни Эммы. Капитан кивнул. И они начали спуск — быстрее, чем прежде. Ветер усилился. Плащи развевались, словно флаги перед бурей. Внизу, далеко под ними, серое марево облаков уже сменялось очертаниями городка. Маленького, тихого, ничего не подозревающего. ьА над ним — над всем миром — сгущалась буря. С каждой секундой тень росла. И вместе с ней росло чувство — не страха даже, а понимания, что всё, что было раньше, — только пролог. Истинная битва ещё впереди.