Такие разные сердца

Чимин, как ни старается, не может заставить себя понять всю эту ерунду с соулмейтами. То есть как это вообще: ты живёшь своей жизнью, занимаешься своими делами, а потом встречаешь кого-то, кто тебе предназначен — и всё, финита ля комедия, вы повязаны навсегда, как два браслета наручников, которые по отдельности бесполезны, и пути назад нет? И не важно, возненавидели ли вы друг друга с первого взгляда, захотели ли прибить друг друга к чертям, стоит вам заговорить — да хоть даже послать далеко и надолго или проклясть до седьмого колена — и? Что происходит? Какой-то выключатель щёлкает — и у вас уже любовь до гроба, и целый свет вам не нужен, и к черту всё, что было до? Чимин не понимает. У него в его "до", которое ещё не закончилось, есть Чонгук. Знакомый, тёплый, иногда дурной, иногда невыносимый, с заносами в крайности и юношеский максимализм, но ласковый, как неуклюжий наивный щенок — до мозга костей родной, до последнего изъяна любимый. Чимин не понимает — и боится. Он видел то, что происходит с людьми вокруг него — вот они встречаются, держатся за руки, целуются у всех на виду так, что то ли бесит, то ли завидно, смотрят друг на друга сияющими глазами, не видящими никого кроме — любят? А потом — бац! И кто-то из двух встречает того самого. И словно не было ничего — долгих объятий, вечерних прогулок, общих секретов и надежд. И кто-то говорит "прости, но ты же понимаешь...", а его когда-то — может только что — самый близкий человек смотрит, слушает и н е п о н и м а е т. Пока не встречает своего. Так происходит всегда, Чимин видел такое много раз — гораздо больше, чем ему хотелось бы. Чимин не может общаться с такими людьми, они все в один голос твердят ему: "однажды это произойдет, ты услышишь, почувствуешь его голос и не сможешь сопротивляться, однажды ты поймёшь". Чимин ненавидит слова «однажды» и «ты поймёшь», потому что Чимин понимать не хочет. Он не хочет, чтобы его переключили чужим — то есть, действительно чужим — голосом, словно щёлкнули пультом, и он стал вдруг другим человеком. Ему вполне достаточно того, как его переключает голосом Чонгука, когда тот шепчет хрипло в самое ухо, путаясь горячим дыханием в чиминовых волосах, и в Чимине, который вообще-то почти на голову ниже и в плечах уже, вдруг откуда-то берётся сила на то, чтобы донести Чонгука до кровати, подхватив под бёдра и чувствуя, как его пальцы впиваются в плечи, или повалить на ковер, сметая сопротивление и любые попытки перехватить инициативу, или приковать его запястья к стене своими руками и впиться в губы так, чтобы он забыл как дышать, так, чтобы самому забыть, как это, когда без. Ему нравиться, когда Чонгук говорит глупым голосом, передразнивает кого-то — часто самого Чимина — а Чимин не может ничего с собой поделать и смеётся, искренне, до боли в животе, до слёз на черных ресницах, до стонов, когда смеяться нормально уже не хватает ни сил, ни дыхания. А Чонгук улыбается озорно, придерживает Чимина, чтобы тот не упал и не врезался куда ненароком, и страшно собой доволен, потому что вот только что, всего пару минут назад его Чимин грустил, а сейчас смеётся, тянет своё "Чонгуки, перестааань" и думать забыл о всяких там грустях. Чимин любит всё это, любит, когда так. Он любит Чонгука и боится думать о том, что может однажды отказаться от этого по своей собственной воле. Чонгук показательно посмеивается над его опасениями, переводит всё в шутку каждый раз, когда об этом заходит разговор, но Чимин видит, не может не видеть, что он тоже напуган, даже сильнее, чем сам Чимин. Поэтому ночью, когда Чонгук жмётся ближе, обхватывая заледеневшими от страха руками, Чимин передвигается повыше, хотя лежать так жутко неудобно и плечи к утру затекают страшно, подгребает его к себе, так, чтобы уткнуться подбородком в лохматую макушку, и чувствует, как доверчиво оттаивают на его спине чонгуковы ладони. А потом — однажды — это случается. Город поливает дождём с самого утра, по улицам текут реки, и Чимин, у которого в кроссовках уже откровенно хлюпает, а куртка промокла даже несмотря на упорные попытки прикрыться зонтом, готов в сотый раз проклясть все дела, вытащившие его в такую погоду из дома, где тепло, сухо и где, скорее всего, бессовестно дрыхнет Чонгук. Чимин очень хочет туда — может, по-быстрому принять душ и тихо скользнуть под одеяло рядом, а может, схватить холодными руками за голые щиколотки — только поскорее бы. Он так зациклен на этих мыслях, что замечает так же спешащего куда-то парня, идущего навстречу, слишком поздно — в тот последный момент, когда уже ничего нельзя сделать, и успевает только зажмуриться и, выронив зонт, подставить руки, чтобы не сесть в лужу в самом прямом из возможных смыслов. Парень напротив недоумённо оглядывает себя, оказавшегося внезапно на мокром асфальте, Чимина, застывшего виноватым каменным изваянием, чиминов зонт, упавший прямо в лужу, а потом разражается громкой тирадой, в которой «кретин» и «слепошарый мудак» — самые приличные выражения. Чимин смотрит на него — на выбеленную челку, показавшуюся из-под сьехавшего капюшона, на зло прищуренные глаза, слушает его — не слова, а голос, и чувствует, какой неустойчивой становится под ним земля. Потому что голос этот, хрипловатый, колючий, падает куда-то внутрь Чимина, растворяется там, и Чимину страшно, что вот сейчас, вот в этот момент что-то в нём изменится необратимо, что-то сломается, испортится, а он — другой, неправильный он — даже не будет этого видеть. Но ничего не происходит. Голос растворяется в шуме дождя и гудках проезжающих мимо автомобилей, смолкает, как будто не было его, парень фыркает презрительно, натягивает капюшон ниже на лицо и уходит, не оглядываясь, так же растворяясь в городском потоке. Чимин, так и не сказавший ни слова, смотрит ему вслед, и чувствует, как медленно отпускает страх — потому что ему не жаль, что парень ушёл. Потому что он всё ещё хочет домой. Он заходит в квартиру, до сих пор немного потерянный и оглушённый, ставит зонт в угол — на пол тут же натекает небольшая лужица — скидывает промокшие кроссовки, а вот куртку, тоже мокрую насквозь, снять не успевает — из комнаты любопытным сонным зверьком выглядывает Чонгук. Ойкает, заметив побелевшие губы и дрожащие пальцы, начинает суетится вокруг — стаскивает куртку, ненароком роняет что-то с тумбочки, неловко задев её бедром, шипит недовольно, потирая ушиб, и бормочет что-то обеспокоенно-заботливое, за рукав волоча Чимина в ванную и включая горячую воду. Чимин смотрит на него, слушает — и до сих пор не понимает всех тех, кто говорил, что будет по-другому, а ещё думает, что боялся зря. Потому что разве может кто-то вдруг стать ему ближе, чем Чонгук сейчас? Так глупо, если честно. Чимин смеётся звонко и так, с облегчением, тянет Чонгука под горячие струи прямо в одежде, а тот моргает растерянно, вглядывается в него внимательней, замирает, когда догадываться — а потом смеётся тоже и обнимает крепко, потому что Чимин смотрит как всегда — влюблённо и только на него. Этот случай почти забывается, почти стирается из памяти, но незаметно связывает их крепче — руки у Чонгука теперь почти всегда тёплые, он лохматит длинными пальцами чиминовы волосы, проводит по щеке и заглядывает доверчиво в глаза. Когда заканчиваются дожди и подсыхают лужи, они вдвоём гуляют по улицам, разговаривают долго — обо всём по чуть-чуть, и долго молчат, тоже о многом. Им так хорошо и правильно вдвоём, что кажется — других нет, весь город только для них, с шумными дорогами, глухими переулками, скамейками у фонтанов и бродячими котами, которые не убегают почему-то, а ластятся к рукам и подставляют под осторожные прикосновения драные уши. Они бредут по парку в сторону дома, старательно не держась за руки — поспорили, кто первый сдасться — но идут так, как можно только с самыми близкими — задевают друг друга локтями, плечами, осторожными беглыми взглядами, потому что оба упрямые страшно, но в этом споре с самого начала хотят проиграть. Чимину так хорошо и спокойно, что он даже не злится на парня, который, увлечённый разговором с друзьями, не замечает ничего вокруг и, не глядя, делает пару шагов назад, наступая Чимину прямо на ногу. Громко ойкает, неуклюже плюхаясь на асфальт, смотрит огромными глазами на отпечаток своей подошвы на чиминовом белом кеде, подрывается с места тут же, начинает извиняться немного суматошно — и такой забавный в этот момент, и так напоминает чем-то набедокурившего Чонгука, что Чимин не сдерживает беззлобного смешка. Отмахивается беззаботно, мол с кем не бывает, говорит что-то примерно то же, и парень улыбается так, что глупо не улыбнуться в ответ. А потом Чимин переводит взгляд на Чонгука, и улыбка застывает на его губах неестественной гримасой. Потому что Чонгук смотрит пристально-цепко на этого чужого — чужого ли? — парня, и плечи у него напряжены, спина неестесвенно прямая, а сам он бледный очень и впивается безжалостно короткими ногтями в собственные ладони. На какой-то болезненно долгий миг Чимину становится страшно, что Чонгук поймет то, что Чимин понять не смог. Он почти видит, как разжимаються Чонгуковы пальцы, разглаживаются морщинки между сведенных бровей, слышит, как холодеет родной голос, говоря ненавистное "ты же понимаешь" — и Чимин чувствует, как окатывает противным холодом кожу, как выскальзывает из-под ног земля, которая краешек бездны, а к горлу подкатывает дурнотой ощущение падения и предчувствие неизбежного. Но Чонгук отмирает, встряхивается весь, как будто наваждение сбрасывает, наклоняет голову на бок по-птичьи — и не понимает. Перехватывает руку Чимина за ладонь, сплетает пальцы, улыбается как всегда, шепчет одними губами "пойдем домой, Чиминни". Потом дергает его ближе, наклоняется и выдыхает в самое ухо: "твой голос нравится мне больше". И Чимин понимает вдруг, что не падает, а летит, и под ним не пропасть, а бескрайнее небо.