Горячая зона

Достигнув общежития, Шмель тут же решительным кивком указал Юки на вход в их комнату, а сам прошел вслед за Бизоном. Дверь за мужчинами плотно закрылась. — Не знаю, что делать с тобой, Серега, убить, или опять морду набить? — сквозь зубы, едва сдерживая хлещущую через край ярость, глухо прорычал мужик. — Ты что творишь? Совсем рехнулся? Если пойдет слух, что между нами разлад, то злопыхателям это лишь на руку, они и далее будут стараться клин между нами вбить! Ты этого хочешь? Конец, получается, вышел нашей сламе? Шмель, нахмурившись и свесив голову, стоял перед отчитывающим его Сашкой. Он понимал, что неправ был, черти попутали. Разумеется, он был обязан поддерживать своего пахана во всех, без исключения, ситуациях, а если нет — то, получалось, составлял ему оппозицию, что зеки не могли не заметить. — Ты, — жестко продолжал Бизон, — когда голосовали, руку поднял самым последним, я уже думал, что воздержишься, а то и против меня пойдешь. Что у тебя в голове, Шмель? Только все вроде на зоне утряслось, а ты своим поведением начал народ к бунту подстрекать? — Бесы одолели, — наконец, тряхнул бритой головой Сергей. — Не знаю, наваждение какое-то. Сильно обиделся я на тебя, Саня. Ну, вышло так, что выпил я тогда больше, чем следовало, и совсем не вовремя. Неужели нельзя догадаться, почему? Пока шли с заимки, так очко разболелось, что я еле до поселения добрался. А ты, падла такая, еще засос оставил на моей шее. И Юки, скажу я тебе, сразу его заметил и просек, что между нами было. А могли заметить и другие. Нормальная ситуевина, да? Сашка хватил ртом воздух и замолк, сказать в ответ было нечего. С засосом он, действительно, переборщил, да и состояния парня после того, что между ними произошло в бункере, понять можно было. — Юки будет молчать? — мрачно осведомился он у сламщика, отводя в сторону взгляд. — Будет, — усмехнулся Шмель. — Только мы оба теперь у Китайца в руках. До конца наших дней. — Не преувеличивай. Юки твой, вроде, не похож на тварь бесчестную. — Так и я на петушка, Саня, тоже, вроде, совсем не похож. И, что же теперь? Ты решил, что раз я тебе тогда поддался, то теперь можешь пиздить меня, когда тебе вздумается, чтобы я постоянно в засосах и фингалах ходил, на потеху всей зоне? — Поддался? — изумился Сашка и впился взглядом в молодого авторитета. — Ты сам на меня набросился, не отбиться было! Придурок, кто просил тебя? Терпели же раньше, и терпели бы дальше. — Ты сам хотел, — с вызовом отозвался Шмель, — я и уступил. — Разумеется, — развел руками Бизон. — Я один во всем виноват, изнасиловал тебя, засос поставил, да потом фингал еще. Самому не смешно? Несмотря на мое преимущество в весе, ты сам знаешь, что сильнее меня, Сергей. Фишка в том, что ты еще молодой, не устаешь никогда, а я вот устаю, дыхалка уже не та. И что делать будешь, раз твой личный авторитет теперь оказался под прямой угрозой? Ведь поссорься ты теперь с марусей своим, и он может сдать тебя со всеми потрохами. По идее, выход напрашивается один — Юки, пока не поздно, нужно убить. — Я и сам уже думал об этом, — как-то странно улыбнулся Шмель, тут же недобро прищурившись. — Но, увы, не получится. Люблю я его, знаешь ли, верю ему и им восхищаюсь. Так что, убивать никак не планирую. И потом, даже если слух и пойдет, за всеми разъяснениями ведь к тебе обратятся. Так неужели ты сдашь меня, Саш? — На зоне достаточно одного подозрения, чтобы ты, Серега, авторитет потерял. — А ты, бля, раз так, о чем думал тогда? — вызверился на него Шмель. — Выебал, а теперь поучаешь. Все, проехали. Договор предлагаю. Парень уселся на койку рядом с Бизоном и игриво подтолкнул его плечом. — Давал тебе уже я клятву, Саша, еще когда ты мне сламу предложил, и опять повторюсь. Не сомневайся во мне ни при каких обстоятельствах. В жизни не предам. Но и у тебя взамен попрошу кое-что. Раз я решился на такое, то ты сам должен понимать, что тысячу раз все переболело в моей душе. Я хочу, чтобы у нас были отношения. Хотя бы чисто символически. — Я против, — тут же решительно воспротивился Бизон, отодвигаясь, от греха, от парня подальше. — Ты мне не петухом нужен, а авторитетом. Один раз было, и достаточно. Это очень для тебя рискованно. — Так я, — обаятельно усмехнулся Шмель, пристально глядя пахану в глаза, — весь из риска и состою. Буду при тебе на новой должности. Типа — авторитетный петух. Устраивает? Так как разговор весь этот они вели весьма тихо, почти шепотом, то и рассмеялся своей же шутке Сергей приглушенно, но безудержно. Сашка вторил ему, у него от смеха даже слезы из глаз потекли. — Иди к ляду, чертила, — наконец, смог вымолвить мужик. — Беда одна от тебя, Шмель. Чисто символически, это как? — Редко, но метко, — подвел итог их разговору Сергей, поднимаясь на ноги. — Ладно, пошел я к марусечке своему. И впредь, смотри, Саня, руки в отношении меня больше никогда не распускай, и чтобы никаких других отметин на теле не было. Я тут, бля, все еще пока что авторитет, а не на газоне насран. Если меня не станет, то кто, подумай, при тебе останется? Сифон? Так он одной ногой уже в могиле, даже говорить толком не может, при каждом глотке воздуха за глотку хватается. А все остальные — лизоблюды, лишь бы побольше урвать да удачно перезимовать. Ни у кого из них душа за тебя, как за родного, не болит. Шмель шагнул было к двери, но у порога задержался. Сашка зачарованно смотрел на него. Он до сих пор не верил сам себе, вспоминая, что между ними случилась та страстная, неистовая в своем безумии близость, и вот теперь неприступный Шмель, сам, открытым текстом, предлагал ему себя в любовники! Как всегда, в его обществе, когда они вдруг оставались наедине, Сашка терял над собой контроль, растворяясь в невесомости любовного томления. Лучше бы парень скорее ушел, но тот все еще продолжал стоять, а потом, с кривой ухмылкой, вымолвил: — Свидание хоть бы назначил мне, блин. Или же я, может быть, не в твоем вкусе? — Не назначу! — резко встрепенулся Бизон, понимая, что все это ему стоило обмозговать более детально. — Так что, жди на общих основаниях! — Гад ты, — беззлобно бросил ему Шмель и исчез за дверью. Впрочем, горевал в одиночестве Сашка совсем недолго. Вскоре в дверь постучали. Открыв, он все понял сразу. На пороге стоял убитый горем Семыч. — Пашенька мой преставился, — вытирая слезы на морщинистом лице, едва сдерживая рыдания, сообщил старик. — А ведь я его за сынка почитал… — Идем, — тут же кивнул ему Бизон и поспешил в больничку. Тягостная атмосфера, царившая в госпитале, передалась и ему. Алексей был просто безутешен. — Я ведь все делал, — бормотал он, вцепившись в руку появившегося в больничке Сашки. — Все, что только возможно! — Может, так оно и лучше, — мрачно произнес пахан. — С такими травмами человек все равно не жилец, даже я это понимаю. Давайте, раз так, тогда уж похороним по-человечески паренька! Муму завернул хрупкого, изломанного мученика в покрывало и бережно перенес с кровати на пол, где аккуратно уложил, чтобы выровнять положение тела, когда отойдет окоченение. По решению Бизона, Паша должен был стать первым в зоне опущенным, похороненным на кладбище, а не сброшенным со скалы, как никому ненужная падаль, в море. Похороны назначили на вечер. И все это время Сашка неотступно находился в больничке рядом со своим возлюбленным, разве что только один раз метнулся на кухню, чтобы принести для них двоих чая и хлеба. К еде Лешка едва притронулся, но особенно депрессировать и лить слезы юному доку оказалось некогда. Вскоре объявились пациенты. Паре из них он зашил раны, одному вырвал зуб, а другому прописал активированный уголь от расстройства желудка, лекарство тут же и выдал. В этой суете день и прошел. На закате хоронили Пашу. Могилу петушку выкопал Муму. К удивлению Сашки и Алексея, на похороны неожиданно заявились достаточно много народу — в основном мужики, которые, очевидно, имели в свое время с пареньком отношения. Они стояли хмурые, неодобрительно переговариваясь между собой на тот счет, что лишь один Кривой на похоронах не появился, видимо, либо совесть замучила, либо опасался нападок, что не уберег своего петушка от беды. Семыч же стоял в стороне, пошатываясь и завывая по-бабьи, без конца утирая тряпицей воспаленные от слез глаза. Вскоре могилу засыпали каменистой землей, а место захоронения обозначили большим валуном. Юки возложил на образовавшийся холмик своеобразный букет из еловых веточек и желтых одуванчиков. На том вся нехитрая церемония и завершилась. — Я считаю, — шепнул Бизону Шмель, когда они возвращались в поселение, приблизившись к мужику почти вплотную, — ты зря так приблизил к себе Кривого. Гнилой это человек. Раз обязательств своих перед марусей не выполнил, то и тебя может так же запросто предать. На мой взгляд, Огурец гораздо более достойно выглядит. — Согласен, но Кривой всегда меня, вроде, как поддерживал, а Огурец долгое время под Ханом ходил или же из стороны в сторону метался. — Мое дело — обратить твое внимание на то, что Кривому лучше не доверять, — пожал плечами Шмель. — И, слышь, приходите сегодня к нам на ужин. Лешку тоже обязательно бери. Мы с Юки ухи на всех наварим и леммингов потушим сковородку. Слышишь, Леш? Приходите! Пашу помянем, как полагается. Обсудим, заодно, все текущие вопросы. Слышал я, что мужики просили у Юки, чтобы увеличить тираж газеты, это нам нужно будет обтереть. А там, глядишь, после в картишки на поцелуйчики перекинемся. Так ты как? — Я ничего против не имею, — отозвался Лешка, крайне изумленный тем, что молодой авторитет вдруг обратился к нему лично и напрямую, чего ранее еще никогда не случалось. — Придем, — коротко ответил своему сламщику Бизон. — Мы тогда ужин готовить сегодня не будем. А вопросы, которые необходимо обсудить, действительно, имеются. Вернувшись с Сашкой в общежитие, Лешка ненадолго прилег подремать на кровать, но так толком и не уснул. Перед глазами все еще стояло обезображенное лицо Паши, который в коротком перерыве своей предсмертной агонии ненадолго пришел в себя и судорожно вцепился ему в руку, хватаясь за последнюю, связывающую его с этим миром, соломинку. — Я любил Сашку, — прошептал он. — Он ко мне всегда по-человечески, не унижал и лишку не просил. И тебе спасибо, что ухаживал, не бросил помирать на сырой земле, как собаку. Все имущество свое, Студент, я тебе завещаю, поступи с ним по справедливости. Муму отдай одеяло, а то у него совсем уже худое, а Семычу — остальную постель. Только коробку мою тайную никому не отдавай. Господи… За что? Почему же так рано… И Алексей вновь начинал давиться слезами, вспоминая еще и том, как его самого, изнасилованного и избитого, Пашка не бросил на ледяном полу, а уложил на свою кровать и выходил, отпоил тогда чифиром и горькой брагой. Не успел, получается, он обрести друга, так почти сразу и потерял, да еще при таких трагических обстоятельствах. Вскоре он ощутил, как рядом с ним присел Сашка и погладил его по голове. — Подниматься пора, Леш, — ласково прошептал ему мужчина. — Я водички теплой тебе оставил умыться. Как же не хотелось вставать и продолжать жить здесь, в этом кошмаре! Но тут Лешка вспомнил о Юки, о той несокрушимой энергии и силе, которую этот тощенький паренек черпал из своей любви. Вспомнил о больнице, о незаконченном реестре лекарств, который он только начал составлять, и о завтрашних перевязках. Об успехе их с Юки газеты тоже вдруг подумалось. Наверно, пора было начинать искать идеи для нового номера. С этими мыслями он скинул одеяло и слабо улыбнулся Сашке, который сразу же отодвинулся, но не спускал с него взгляда, наполненного любовью. — Тяжело потерять первого пациента, — виновато пояснил Алексей мужчине. — Это не пациент был, а смертник, — нахмурился мужчина. — Но ты облегчил ему страдания. Мне тоже парня до боли жаль. Мы ведь близки с ним были не один год. Веселый был Пашка, неунывающий, разговорчивый. Эх… жаль, что Барон такой легкой смертью подох. Вот попадись он мне сейчас… Переговариваясь между собой о том и о сем, они стали собираться на ужин к своим друзьям.