Часть 1
13 сентября 2017 г., 19:56
Весна в Йокогаме в этом году наступила рано. Быстро сошел снег, следом пропал лед, грязь с улиц смыло первым же дождем, и вот уже робкое солнце перебирает нежно-розовые бутоны готовящихся раскрыться вишен.
Дазай весну любил очень относительно — с одной стороны появлялась приличная работа и интересные дела, в которых он иногда был заинтересован не меньше Рампо, с другой — жара, сильные запахи, сменяющаяся пять раз на дню погода, желание отлынивать и бить баклуши, а еще, конечно же, приближающаяся работа в общежитии. На весеннюю уборку выходили все, и кто-нибудь обязательно находил его блокноты, в которые он заносил каждую из своих попыток самоубийства с подробным отчетом о ней.
Куникида громогласно обещал премию за подобную находку, и желающих становилось хоть отбавляй — ну не любил Доппо его хобби и все с ним связанное, а блокноты давали ему подробную информацию о частоте, с которой Дазай вел игру со смертью, сбивая всему Агентству продуктивность и скорость работы.
Так что уборку, в частности осмотр мебели на необходимость ремонта и замены деталей, складывание всего содержимого в мешки и коробки, что лишний раз напоминало, сколь жалко выглядит немногочисленное имущество, Осаму не любил совсем.
У него вообще было мало причин любить весну.
Сегодняшний день обещал пройти впустую — его и Ацуши направили куда-то в глухую часть Йокогамы — нужно было осмотреть место убийства. Свидетелями уже занимался Кенджи — вот у кого с этим никогда не было проблем — а Рампо, едва услышав детали дела, отказался ехать, заявив, что преступление слишком легкое даже для Ацуши, и присутствие такого великого детектива, как он, там не потребуется.
Если Рампо сказал — причин не доверять нет.
Сунув руки в карманы пальто, Дазай зевал и планировал свой вечер.
Забежать в минимаркет, бросить вещи в стирку, подготовить чистые, спланировать следующую попытку суицида, придумать, как бы «поздравить» в апреле Чую — такую вещь, как поздравление, надо планировать особенно тщательно и осторожно, иначе потом придется тратиться на покупку лишних бинтов.
— Как думаешь, быстро управимся здесь? — Дазай скосил взгляд на ученика, отметив особенно вялое лицо и мятые вещи — парень тоже не выспался и собирался кое-как. Нетипично, конечно, но для подростка, которым и являлся Накаджима, объяснимо.
Наверняка до поздней ночи о чем-нибудь думал — Ацуши-кун вообще любил подумать, перемыть себе кости, используя воспоминания времен приюта, загнать себя в угол, довести до отчаяния...
Моральный мазохизм был страшной вещью, которой не рекомендовалось заниматься, но Ацуши в нем был самым настоящим специалистом.
Кто бы мог подумать, что отсутствие родителей так плохо влияет на детей — впрочем, ему ли об этом говорить?
Дазай поморщился и остановил хлынувший поток воспоминаний о своем детстве, испытывающе и с легким любопытством сверля взглядом своего планируемого собеседника, который за сегодня еще и слова из себя не выдавил — тоже необычно.
— Нам нужно всего лишь посмотреть на место преступления, — сказал Ацуши чуть хрипло, будто за день не сказал еще ни слова, и прочистил горло, кашлянув в кулачок. — Не такое уж большое дело.
Казалось, он не был особо настроен на разговоры — только погружен весь в себя в какой-то бесконтрольной рассеянности.
Приход весны повлиял на него не самым благоприятным образом — повсеместная грязь раздражала, яркие солнечные лучи резали глаза после долгих месяцев пасмурной, хотя и мягкой зимы, и, несмотря на то, что настроение немного поднималось от тепла и света, раздражение никуда не исчезало и грызло своими тупыми зубами измученный разум.
Было сложно подниматься по утрам, вылезать из постели. Хотелось лежать, развалившись ленивой морской звездой на футоне, может, читать, может, разбирать документы, любезно отданные Куникидой на дом, а может, просто зарыться носом в подушку, обнять ее крепко-крепко и не выпускать из объятий, пока весенняя хандра не отпустит.
Дазай на шаг опередил парня, окинул внимательным взглядом его лицо, торчащую прядку волос, словно кое-кто забыл расчесаться.
— Выглядишь не очень, — поделился наблюдением мужчина, вновь поравнявшись с юношей, глядя теперь куда-то в другую сторону. — Не выспался? Может, заболеваешь? Или же... Плохие воспоминания? — Дазай намекнул на жизнь в приюте — мало ли, что могло случиться в прошлом, все-таки многих вещей он как не знал, так и не знает.
Ацуши посмотрел на него, недоуменно моргнув пару раз, и тихонько усмехнулся, вновь опуская голову.
— Нет, у меня все в порядке. Спасибо за заботу, Дазай-сан, — парнишка заглянул ему в глаза, широко улыбнулся и скромно сцепил руки за спиной.
На сердце отчего-то потеплело — казалось, семпай пытался заботиться ненавязчиво и ласково, можно даже сказать завуалированно, но даже такое внимание льстило и поднимало дух, укрепляло веру в себя.
Он давно не думал о приюте, все было не до него — дела, дела. Приятная здоровая рутина топила в себе все прошлые страхи и горести, грела своим повседневным уютом и не давала возможности всплыть грустным мыслям, позволяла занять чем-то руки и голову.
Дазай коротко улыбнулся в ответ и снова замолчал, делая заметку в уме, что за мальчиком надо бы присмотреть, приглядеться повнимательнее — явно не все было так гладко, как утверждал Ацуши.
Однако сейчас их ожидало дело, и к моменту прибытия на место Накаджима взял себя в руки, возвращаясь к своему обычному поведению чуть неловкого, но в целом приятного юноши, изредка отпускающего несколько циничные фразы, когда в деле что-то не сходилось и рассказы не совпадали с имеющимися у них на руках фактами.
В целом, Рампо был, как и всегда, прав — они закрыли это дело тем же днем, раскусив крота среди полицейских, пытавшегося подтасовать улики. А вернувшийся Кенджи еще и свидетелей, и помощников на своей спине принес, практически выполнив за стражей правопорядка всю их работу по допросу в поимке виновных.
Осаму, в основном стоявший в сторонке и прислушивающийся, невольно выпячивал грудь — его буквально распирала гордость за ученика, который уже приобрел свое «деловое» выражение лица, свою манеру ведения дела, и в целом он действительно рос, причем не только, как эспер, но и как детектив.
На обратном пути они оба снова молчали — Ацуши от усталости, Дазай молчал просто потому, что не хотел привлекать внимание к тому обстоятельству, что он занимался откровенной слежкой за подопечным.
Лицо парня жило само по себе: то он едва хмурил светлые брови, то кривил губы. Эмоции бежали волнами, одна за другой, и если долго присматриваться, начинало казаться, что Накаджиму подменили, оставив не очень хорошего двойника.
Дазай, увлеченный наблюдениями, резко переместил вес — сиденье скрипнуло, и Ацуши, вздрогнув, повернулся к нему, хлопая глазами.
Словно ничего и не было. Самый обычный его ученик с самым обычным лицом — просто немного усталый.
— Показалось, что увидел подходящее местечко, — соврал Осаму и тут же улыбнулся, увидев привычное для подобного случая лицо кохая: на нем прямо большими буквами было написано «ну что за идиот, этот ваш Дазай-сан».
Вернувшись в общежитие после утомительного рабочего дня, они разбрелись по комнатам, и теперь если Осаму и мог следить за ним, то только используя свой слух. Стены были такими тонкими, что слышен был каждый звук, а если вдруг раздастся звонкий неожиданный чих, можно прикрикнуть: «Будь здоров!»: — и получить в ответ тихое: «Спасибо».
Некоторое время по ту сторону стены гремела посуда — это Накаджима готовил себе ужин, потом уплетал за обе щеки, стуча палочками о тарелку. Когда стемнело, в его комнате и вовсе стихло — то ли он читал, то ли спал, в любом случае Дазай больше не мог понять, чем он занимается, и сам обессиленно свалился на футон, крепко засыпая, перед этим перебрав в голове ядовитые цветы и травы, как некоторые считают скачущих барашков.
Ацуши ворочался полночи, морщил во сне носик, хмурился и стискивал зубы, распластавшись на футоне, залитом лунным светом, и вдруг неожиданно подскочил, часто дыша.
Это не был кошмар, а если и был — он не запомнил никаких деталей, но осталось странное чувство тревоги, будто ему надо было куда-то бежать, непременно вжаться в угол всем телом и потереться, чуть ли не взбираясь на стенку.
У копчика зудело, и парень, смахнув с лица пот, чуть обернулся, чтобы поймать руками не пойми из-за чего материализовавшийся хвост.
«Что?»: — невольно промчалась мысль в голове, и Накаджима нахмурился, пытаясь развеять способность усилием воли, но у него ничего не получилось.
Послышался шорох из другой квартиры, как будто кто-то перевернулся на другой бок на постели, и парень рефлекторно вздрогнул. «Только не это», — с мысленным стоном подумал Ацуши и осторожно ощупал ладонями собственную голову.
Под пальцами дернулись закругленные и мягкие, покрытые короткой белой шерсткой уши.
Между тем странное нервирующее чувство, от которого хотелось рычать и носиться по всей комнате в поисках темного укромного уголка, никуда не исчезало.
Накаджима одним движением поднялся с постели, тяжело вздохнул и быстро подошел к раковине, намеренный промочить горло — от волнения пересохло во рту. Хвост лениво рассек воздух и опал, скользя по полу. Чувствующий все это Ацуши крепче сжал заполненный стакан в руках, постоял так с ним пару минут и, до конца осознав, что не может контролировать способность, которая никак не хотела исчезать и оставлять его в покое, принял решение обратиться за помощью.
Ему нужно всего одно касание, а после он отправится дальше спать. По поводу Дазая парень не беспокоился — тот не тепличная герань, уж как-нибудь переживет небольшую ночную побудку, как переживает одну попытку самоубийства за другой.
Просыпаться посреди ночи от стука над ухом — удовольствие сомнительное. Осаму долго возился, разыскивая свои штаны в темноте, но потом бросил это дело — кто бы ни решился стучать, вид его в трусах таинственный «кто-то» сможет пережить.
С едва слышным скрипом повернув торчащий из замочной скважины ключ, Дазай распахнул дверь и настороженно замер, вглядываясь в темноту — исчерченный лунным светом и тенями, на него взволнованно блестел сияющими тигриными глазами Ацуши, и по его виду было понятно, что случилось что-то непредвиденное.
Взять хотя бы торчащие уши и нервно подергивающийся за спиной хвост. Лицо, поза, даже сам воздух вокруг оборотня были пропитаны напряжением.
Без лишних слов посторонившись с прохода, Дазай впустил внепланового гостя в квартирку, закрыл дверь и щелкнул выключателем, после чего часть квартиры озарилась мягким светом. Никто ничего не говорил — и так было понятно, что Накаджима не за солью пришел.
— Д-дазай-сан, — неловко произнес парнишка, переминаясь с ноги на ногу возле двери, не скидывая обуви, не собираясь проходить вглубь комнаты. — Тут такое дело... Они не убираются.
Ацуши показал пальцем на свои дергающиеся уши, выразительно глянул Осаму в глаза, резко махнул хвостом и вздрогнул — тот жил своей жизнью, и его движения контролировать совершенно не получалось. Что за чертовщина.
Мужчина оглядел Ацуши со всех сторон, обойдя кругом, хмыкнул, гипнотизируя глазами худое тельце юноши.
Голос его прозвучал отстраненно, когда он скользнул пальцем по спине, проводя затейливую линию, заставив парнишку вздрогнуть еще раз.
— Не только они. Я никогда не обращал внимания, но... Были ли в твоей смешанной форме полоски на теле?
— Да, — буркнул Накаджима пугливо, вжав голову в плечи. — Они у меня на лице? Прямо сейчас? — допытывался он — зеркала, чтобы посмотреть на себя, здесь не было.
— И на лице, и на спине. Взгляни на свои руки. Выглядишь так, словно тебя весь вечер забивали татуировками, — Осаму дал время испуганно осмотреть ладони, покрытые черными отметинами, и использовал свою способность, коснувшись пальцами острого плеча.
Голубая вспышка длилась и длилась. Слишком долго для обычной отмены, занимающей несколько секунд.
Дазай нахмурился по окончании первой минуты — даже в первый раз при первой встрече, когда Ацуши еще не был связан способностью директора, отмена столько не тянулась — и убрал руку прочь.
Ацуши жмурился и морщился от слепящего яркого света, словно ни в чем не бывало шевелил пушистыми ушками, нервно закусив нижнюю губу.
От удивления Дазай захлопал глазами и расплылся в виновато-растерянной улыбке.
— Мне кажется, твой тигр пытается сказать тебе что-то важное. Потому что он не уходит, Ацуши-кун. Не дает себя изгнать. Словно способность настолько тесно сплелась с реальным тобой, что вы одно целое. А я не могу отменить то, что не является способностью — как с Рампо-саном. — Дазай наклонил голову, улыбаясь, и прошел к футону. — Присаживайся и расскажи по порядку, как ты обнаружил, что частично превратился.
Накаджима растерянно прижал уши к голове и все-таки разулся, проходя наконец вглубь комнаты.
— Я... Не знаю, я просто проснулся, — сказал он, взволнованно всплеснув руками и опустившись на футон. Включив еще пару ночников в разных концах квартиры, Осаму присел рядом, внимательно слушая сбивчивую речь. — А оно... Я ничего не делал. Оно уже было так, и я... это странно.
Тигр и раньше выходил из-под контроля — завладевал телом в далеком неприятном детстве, резвился в зверином обличье, буяня и оставляя за собой только хаос, доставляя массу проблем. Но так, чтобы присутствовать вполовину и не захватывать сознание...
— Такого еще никогда не было, — произнес Ацуши озадаченно, расфокусированным взглядом глядя куда-то в пространство перед собой.
— А звериные инстинкты? — Дазай рядом с ним зашуршал, натягивая свои найденные штаны на ноги, радуясь, что бинты он сегодня так и не снял, хоть и думал, что надо бы постирать их и утром надеть. — Обычно, когда тигр приходит в твое сознание, он перекрывает его и пользуется своими инстинктами. У него своя мораль и свои принципы, своя логика действий. Нападают — значит надо ответить. И если ты милосерден и никогда не марал руки чужой кровью, то для него выжить — единственный приоритет, цена не важна. Очень практичный зверь.
Мужчина оглядел поджавшего коленки к груди парня и, вздохнув, аккуратно тронул его ухо, снова попробовав отмену.
Тигриные части исчезли ровно на мгновение, но тут же вернулись снова. Осаму, словно компенсируя неудачу, почесал парня за ушком, серьезно подумывая поставить чайник — сон в ближайшее время им явно не грозил. Накаджима вздрогнул и резко выдохнул; хвост напрягся и изогнулся волной, мурашки пробежали по коже, играя на струнах нервов, подергивая их, вызывая странную горячую дрожь. Ацуши непроизвольно подался навстречу прикосновению, неожиданно для самого себя потерся о чужую ладонь, и в теле снова задрожала нервная истома. Было так приятно, что невозможно было не поластиться к чужой руке, не зажмуриться смущенно, начиная... мурлыкать.
Дазай едва сдержал рвущийся нервный смешок, но продолжил нехитрую ласку, наблюдая, как хвост Ацуши постепенно обвивает мальчишечьи бедра — как кот, устроившись на одном месте, охватывает им свое тело.
Сам Накаджима нежно раскраснелся, светлые ресницы затрепетали — прелестное зрелище, от которого во рту пересохло, и Осаму сам не понял, когда повел руку от мягких ушей по волосам, вниз, вниз, по спине, неожиданно крепко сжав теплый хвост у основания, чтобы, услышав низкое утробное мурчание и поймав дрожание худых бедер, повести руку дальше.
Дазай и сам едва не мурлыкал и смеялся одними глазами — он, кажется, понял причину, по которой тигр столь стойко оставался на своем месте, да еще и так тесно связал себя с хозяином.
— А-цу-ши-кун, — почти нараспев произнес мужчина, ухмыляясь, не убирая руку с хвоста и даже начиная скользить ладонью от его кончика к основанию, любуясь тем, как парень неохотно и явно с трудом открывает глаза, смотрит мутным взглядом, нервно облизывает пересохшие от частого дыхания губы.
Чужие пальцы приятно щекотали и гладили чувствительный хвост, в низу живота пульсировало так горячо и отчаянно, что Накаджима не сразу понял, в какой неловкой ситуации он оказался. Парень вдруг дернулся, поперхнувшись воздухом, глаза от удивления полезли на лоб — отчего ему так хорошо? Отчего так не хочется, чтобы ласки прекращались?
— Я-я-я, — забавно заикался он, краснея и панически бегая взглядом по комнате, не в силах на чем-либо его задержать дольше пары секунд — уж слишком был смущен и растерян, совершенно не понимая, что на него вдруг нашло.
Способность вышла из-под контроля, Дазай тратит на него свое драгоценное время, которое тысячу раз можно и нужно было использовать для сна, а Ацуши... Ацуши повел носом, принюхиваясь, с серьезным лицом всматриваясь в пустоту — что-то учуял? Он заерзал, пододвигаясь к старшему эсперу, вдохнул пару раз коротко и прерывисто и понял, что запах исходил от него — сладкий, чуть терпкий и тяжелый с нотками раскаленного металла — горячий и сухой, щекочущий теплом ноздри.
— Ацуши-кун, взгляни на меня, — поймав личико парня в чашу ладоней, Осаму снова заметил их — поверхностные, бегущие одна за одной, словно волны, искажающие до неузнаваемости нечеловеческие эмоции на человеческом лице.
Из вертикальных зрачков на него смотрел тигр, умоляя об исполнении одного большого желания, возведенного в разряд потребности.
Дазай, осознав, о чем его просят, пришел в замешательство: с одной стороны, ему польстило доверие, оказанное тигром, а с другой, весело возмущала уверенность зверя, с которой тот «вручил» ему своего хозяина. Однако если с тигром все было понятно, то как объяснять сложившуюся ситуацию Ацуши, оставалось загадкой. Единственным возможным выходом Осаму видел рассказать обо всем без утайки.
Новая вспышка способности озарила комнату.
Парень, придя в себя, мило покраснел — очередная попытка отмены отрезвила, давая время выслушать догадку старшего эспера:
— Ацуши-кун, уже весна, а ты, как типичный представитель кошачьих, нуждаешься в паре. Вернее, твой тигр нуждается. И, судя по тому, как тебя накрывает, гон уже начался, — пришлось «ласково» шлепнуть холодной рукой жаркую щеку — парень, прикрыв глаза, снова тянулся к нему носом. — Я не хочу попасть в неловкое положение, когда заказывать тебе шлюху уже поздно, а решив действовать своими руками, я же потом получу по шее за свою доброту и за твою благовоспитанность. Так что мне нужно твое твердое и разумное «да»: позволь мне действовать на свое усмотрение, — Дазай на всякий случай еще разик использовал способность — Ацуши слишком долго засматривался куда-то ниже его живота, заставляя радоваться, что Осаму не поленился одеться.
Накаджима слушал его обрывками, буквально сходя с ума — ему хотелось касаться, тереться, кусаться и сжимать в крепких объятиях теплое тело, он не видел перед собой ничего, даже внимающего к нему Дазая, но как удачно, что природная неловкость и стыдливость сделали свое дело — в момент отмены он проморгался, густо покраснел, а в голове пронеслась тысяча и одна мысль. Гон. Неистовое возбуждение. Разрешение. Пара. Ацуши был на грани — вот-вот, и вновь он утратит рассудок, поглощенный стремлением удовлетворить плотские желания — и ведь даже не свои, тигра!
Парень зажмурился, силясь сказать хоть что-нибудь по делу, чтобы принять наилучшее в данной ситуации решение, хоть капельку разумное, может даже вполовину правильное — чего-то абсолютного ждать было совершенно бессмысленно, здесь играли роль только его выбор и упрямство тигра.
Дазай предлагает свою помощь, а он в ней нуждается. Ему до жути неловко, но колени нервно сводит, а между ног призывно пульсирует — зверь поторапливает, принуждает согласиться, выходя из-под контроля, и желания у него звериные, а Ацуши никак не может с ним бороться — внезапно оказался бессильным, покоренным своей же способностью, отвратительно безвольным. Но если Осаму ему поможет, все ведь будет в порядке, да? Тигр со своими желаниями уйдет, оставит его в покое, удовлетворится и без того весьма значительной жертвой — Накаджима уже умирал со стыда, у него и в мыслях не было, что в эту ночь ему придется сделать такой выбор — отдаться в чужие руки благовольно или же исцарапать их, подбираясь к ним вопреки собственной воле.
— Да... Да! — выпалил он неожиданно громко, закрывая пылающее лицо исполосованными черным руками — ногти парня заострились, приобретая большее сходство с когтями. — Мое разумное «да»! Просто... помогите мне. Это невыносимо.
Казалось, чужой дурманящий запах становился острее, в груди пульсировало чаще и ощутимее, словно он уже был готов наброситься на Дазая и растерзать его в клочья — а может, только лишь одну одежду, мешающую, скрывающую под собой тепло и жар взрослого мужского тела, которое он так отчаянно вожделел.
— Давай немного усложним задачу. Я готовлю сейчас все необходимое, параллельно разговариваю с тобой, и, чтобы я был уверен, что ты — это все еще ты, у нас будет кодовое обращение: с этого момента и до окончания всего тебе придется называть меня папочкой — я не хочу в процессе обнаружить, что мне сейчас откусят лицо, — Дазай не так уж и много знал о привычках тигров, но обрывистые знания имел даже он, так что, поймав чужие руки, мужчина сжал их до резкой боли — кошачьи, насколько он помнил, не склонны подпускать партнера, который слабее их, а тигр определенно был силен и, стерва такая, переборчив.
Парнишка издал звук — нечто среднее между стоном и криком — но обрывисто кивнул, оставляя старшего эспера полностью удовлетворенным.
На поиски смазки, презервативов и чистых салфеток ушло минуты две — Осаму был не из тех, кто склонен раскидывать такие вещи по всему дому.
Вернувшись к футону, мужчина осторожно подцепил пылающее личико парня кончиками пальцев, приблизился вплотную, шепча так тихо, чтобы только чуткое тигриное ушко и могло разобрать обольстительное: «Ты хочешь, чтобы я тебя поцеловал?»
Ацуши все жмурился, боясь заглянуть ему в глаза и крупно дрожал, сопротивляясь бушующему в нем безумному неукротимому желанию из последних сил.
— Я... Да, — едва слышно пискнул он, открыв свои блестящие, переливающиеся в тени двухцветные глаза; зрачки играли, то сужаясь до маленьких щелочек, то расширяясь, едва не вытесняя собой радужку.
Он подался вперед, на Осаму, уперся дрожащими ладонями в его колени, шумно сглотнул, осторожно касаясь тигриным носом его шеи, и вдохнул сладкий манящий запах полной грудью, трепетно замирая, млея от приятной терпкой нотки в букете аромата.
— Еще раз повторюсь — «да, папочка», — Дазай не удержался и позволил себе маленькую вольность — огладил шершавыми ладонями выпирающие ребра и дрожащий от дыхания впалый живот, обвел пальцем два четко прорисовывающихся кубика пресса наверху.
— Д-да, папочка, — выдохнул Накаджима, опаляя дыханием кожу над полоской бинтов, и потерся о его шею носом, придвигаясь ближе, вдавливая ладони в его бедра сильнее.
Осаму против воли улыбнулся — Ацуши слишком, слишком мило сказал то, что он просил.
В паху планомерно тяжелело, пока он запрокидывал голову, добровольно подставляя шею, позволяя ткнуться в нее лицом, зарыться, жадно и шумно дыша.
Руками он гладил горячую спину, водил подушечками пальцев по шелковистой коже и чуть более шершавым местам там, где были полоски.
Второй ладонью он зарылся в светлые волосы, мягко сжимая, потом сделал это грубее, оттягивая Накаджиму от себя — тот, казалось, был близок к потере контроля, часто и поверхностно дышал, вжимался грубо и, судя по нервным сглатываниям — очень хотел пустить в дело зубы. Но уж больно нежным и беззащитным было это место, Дазай не мог позволить так рисковать — даже обычный укус в мышцу под челюстью обещал очень болезненные деньки до выздоровления, полные адских мук при поворотах, при любой попытке потянуться и даже при попытке встать.
Ацуши глядел перед собой бешено, скованно, нежные мягкие поглаживания сносили крышу и заставляли всей душой желать большего.
— Папочка, — сказал он еще раз тихонько, вновь приближаясь к чужому едва румяному от близости лицу — хоть Накаджима и терял рассудок от способности, он помнил, ворочал на краю сознания мысль о том, что только так можно дать Осаму понять, что он все еще здесь, что это не тигр, а он, и в относительном сознании.
Соприкосновение губ получилось слишком мягким для той бури, что неистовствовала в груди, но было таким желанным, что Ацуши вполне этим удовлетворялся, смущенно целуя Дазая. Осторожно подцепить зубами его нижнюю губу, провести по ней самым кончиком языка, облизывая несмело, тяжело и прерывисто дыша через нос, плавясь от внезапно приятного головокружения и томительной горячей истомы в паху.
— Молодец, — Дазай тут же подался навстречу, не в силах дальше удовлетворяться почти невинными прикосновениями. Хотелось грубо сжать, толкнуть вперед бедра, отереться ими до волнительной дрожи и сладкой судороги внутри.
Несколько коротких дразнящих поцелуев — всего лишь прикосновения губ, мягкие прихватывания зубами, влажные звуки, когда они, ускорившись, стали часто отстраняться.
Осаму, раззадоренный прерывистой, но пылкой лаской, стал приподниматься, заставляя Ацуши тянуться за собой, привставать следом, хватая его плечи руками, на которых опасно острились коготки, запутавшиеся, к счастью, в плотных бинтах.
Дазай мягко сжал упругие ягодицы, от удовольствия едва слышно застонав — словно под его ладони сделаны, одно удовольствие сжать их покрепче и, подтащив парня ближе — толкнуться, потираясь своим стояком о его, слыша раздавшийся словно в зеркале стон, который он тут же приглушил жадным поцелуем, несдержанно ворвавшись в рот, сплетая свой язык с чужим, мелко дрожа — шершавый язык определенно принадлежал тигру, почти спровоцировав поток мыслей, сколько всего Осаму хотел попробовать, сколько было мест, где он был бы рад его ощутить.
— Могу вытворить еще кое-что, что понравится или не понравится тигру, но доставит удовольствие тебе, — Дазай влажными поцелуями скользнул по щеке, скуле, виску, потерся щекой о волосы, чтобы, добравшись до мягкого ушка, шепнуть:
— Правда, придется встать в колено-локтевую, но оно того стоит, — обхватив губами чувствительное тигриное ухо, Осаму взялся его нежно прикусывать, краем глаза наблюдая, как заметался от волнения и удовольствия полосатый хвост, пару раз стегнув его по бедрам. Ацуши выдохнул со стоном, цепляясь когтистыми пальчиками за пряди каштановых волос, стиснул колени и произнес:
— Давай, — с придыханием. — Что угодно, я больше не могу... — И, чуть погодя, выдавил из себя неловкое: — Папочка... — вновь густо краснея. Алый румянец выглядел просто очаровательно на его полосатом лице.
Он смущался так мило и забавно, но жался к Дазаю крепко, морщился и дергался от удовольствия — мягкий горячий язык скользил по ушку, дразнил округлый кончик, пробирался к ушной раковине и толкался в тонкую розовую кожицу. Хвост дернулся и обвил чужие бедра, скользя мягко, но давя сильно, прямо под пахом, недвусмысленно стягивая собой ткань брюк так, чтобы натянулась, сжала собой налитый кровью член, измучила своей теснотой и пульсирующим жаром.
Дазай судорожно сглотнул, прерывисто выдыхая, нехотя отстранился в последний момент, а когда Ацуши почти лег, стиснул хвост у основания, начиная жестко почесывать место, откуда он появлялся, помня о том, что там чувствительная зона — на его памяти только свято оберегающие свой тыл кошачьи бесились от подобных прикосновений. Лучше выяснить сейчас, насколько добровольно тигр позволит себя трахнуть, чем в последний момент обнаружить, что тот позиционирует себя, как неприкосновенного.
Но результат был ровно противоположным — завалившийся на живот Ацуши выгнулся со стоном, вцепился в натянутую простынь. Из уголка приоткрытых губ показалась капелька слюны, румянец с новой силой обжег щеки, шею, лоб, а от прерывистых стонов окатывало волнами жара и возбуждения уже самого Дазая.
Глянув через плечо, Накаджима вильнул бедрами, а от его «папочка, пожалуйста», Осаму чуть кровью не захлебнулся.
Непослушными пальцами старший эспер открыл флакон смазки и заранее распечатал презервативы. Скинув штаны, мужчина навалился на юношу, не стесняясь давить весом — тот только сильнее прогнулся и прерывисто задышал, когда Дазай огладил его грудь, сжал и оттянул соски, коснулся прохладного живота, бедер. Пришлось скользнуть руками по их внутренней стороне, вынуждая расставить ноги пошире, и тогда он не поленился провести руками до самых колен, не забывая потираться о поджавшиеся ягодицы сзади.
Жар чужого давящего сверху тела, невесомые прикосновения, сменяющиеся жесткими, пощипывающими, скользящими под пижаму, чтобы стянуть и провести по пушистому лобку, заставляя вскрикнуть в исступлении и толкнуться назад, ближе, в горячие объятия Дазая. Ацуши потерся о его руку, снова заиграл хвостом, щекоча чужие бедра и мошонку, хлопая по животу и бокам — близко, хорошо, желанно, в груди даже слышалось тихое вибрирующее урчание, распространяющееся дрожью до самых кончиков пальцев, лишая рассудка.
Но рассудок у него пока был.
— Папочка, — шепнул Накаджима сознательно и накрыл своей ладонью чужую, покоящуюся на его паху, сжимая, ведя ей ниже, потому что это было выше его сил. — Коснись меня, папочка, потрогай, потрогай меня, пожалуйста, — парень покраснел и часто задышал, но все равно произнес фразу до конца, словно намеренный довести Дазая до исступления.
После этого, будто лишившись сил, он уронил голову на футон и вжался в него щекой, выгибаясь, широко расставляя ноги, оттопыривая мягкий упругий зад, над которым задрался тигриный хвост, призывно торча из-под кромки пижамных штанов.
— Полосатая бестия, — Дазай хищно улыбнулся, глядя пьяно и нежно. Мягкие волоски лобка были покрыты скользким предэякулятом, который он растер по своим пальцам, прежде чем кое-как стащить до самых колен мешавшие ему штаны и трусы парнишки.
Сжав в ладони сочащийся член, он едва не мурлыча обвел большим пальцем головку, надавил, пачкаясь больше, но после этого рука с легкостью заскользила по стволу, шершавые пальцы, больше привыкшие к твердости пистолета или упругой мягкости блудниц, ловко примяли венки, прослеживая их витые дорожки под натянутой тонкой кожей.
Ацуши слегка пах тигром, но куда сильнее был запах какого-то цветочного мыла или геля, а еще — шампуня для волос. Еще был запах смазки — чуть солоноватый, с легкой горчинкой, дающий понять, что кое-кто давно не мастурбировал.
Дазай снова хмыкнул и ласковыми поцелуями осыпал вздрагивающие плечи. Пальцы добрались до мошонки, нежно сжали, поигрывая с твердыми яичками, оттягивая нежную кожу, а сам он вжался меж ягодиц и пару раз толкнулся, досадуя, что нет третьей руки, чтобы снять белье с самого себя.
Позвонки у тигра выпирали, и он поцеловал каждый из них, постепенно приподнимаясь, напоследок мягко сжав чужую ладонь, лежащую на постели, и, привстав позади юноши, дал себе возможность еще раз им полюбоваться.
Чтобы раздеться, пришлось на время бросить ласку, но зато так ему было значительно удобнее выдавливать смазку и, помассировав анус, втолкнуть первый палец. Горячие стенки моментально обхватили его, но стоило только навалиться снова и продолжить подготовку — парень отвлекся, и стало чуть проще. Опаляя дыханием заднюю часть шеи, Дазай поудобнее перехватил Ацуши поперек груди, вынуждая приподняться на локтях.
Второй палец они прошли значительно быстрее, гладкие стенки уже не так сильно сжимались, не пришлось использовать силу, не пришлось ждать, когда парень привыкнет.
Сладкие стоны и шепот продолжали доводить Дазая до исступления — кто бы мог подумать, что голосок Ацуши так хорошо будет звучать в подобной ситуации?
Упираясь стояком в бедро, Осаму даже не жалел, что приходится тратить время — все эти подготовительные мелочи только будоражили что-то внутри, будили нечто спящее, что, как и тигр, искало достойного партнера. Кого-то, кто сможет утолить довольно длительный голод. Облизывая горящие губы, Дазай прикрыл глаза и кивнул сам себе — Ацуши выдержит. Должен выдержать.
Накаджима стонал, чуть порыкивая, наслаждаясь лаской — пальцы скользили внутри так приятно и мокро, сгибались, толкались, давили на стенки, вызывая холодную дрожь, бегущую молнией по копчику до самого кончика хвоста; бедра касалась чужая горячая истекающая смазкой плоть, которую так и хотелось принять в себя, как можно скорее, как можно глубже.
Ацуши еле дышал, давясь нагревшимся воздухом, сжимал в кулаках простынь, оставляя на ней дыры и крупные царапины от когтей, но его не особо-то беспокоило чужое постельное белье. В груди клокотало что-то животное и горячее, он потянулся руками за спину и раздвинул ягодицы, насаживаясь на пальцы самостоятельно, громко протяжно завыл, выговаривая бессвязное:
— Дазай... Папочка... Возьми, возьми меня! — он зарычал, впиваясь когтями в собственную плоть, оставляя мелкие ранки, на которых выступили красные бусинки крови.
— Ох, малыш, ты слишком разошелся, — Дазай вытащил пальцы, быстро вытер остатки смазки о простынь, безвозвратно испорченную, и натянул презерватив. — Нельзя меня так дразнить, нельзя. Но я рад, что твой рассудок еще при тебе, — вжавшись в подрагивающие ягодицы, Осаму потерся раз, другой, разогревая смазку презерватива, прежде чем действительно приставить член к покрасневшему от усердной растяжки анусу. Нависнув над парнем, Дазай коротко поцеловал его влажную от испарины шею и сжал зубы до крови за миг до того, как ворвался одним слитным движением, грубоватым, отчасти беспощадным для первого раза, но Ацуши уже показал, что подобное для него не является чем-то вне нормы.
Парнишка вскрикнул — от боли в шее, от чувства зудящей тянущей заполненности; он почувствовал, как чужие руки обнимают его, щекотно скользят по животу, словно выводят узоры, а потом крепко сжимаются на боках, и следует новый осторожный толчок. Стоны слетали с губ на каждом движении, упершиеся в футон руки не держали, и тогда Осаму — горячий, влажный и большой — обхватил его крепче и толкнулся внутрь, двигаясь медленно, но размашисто, согревая собой и своим теплым дыханием, опаляющим загривок.
Из уголка рта стекла слюна, пачкая подушку, Накаджима тяжело дышал, постанывая, выгибая напряженный хвост, хотя сам был расслаблен, мягок и чрезвычайно податлив, покорен, если можно так сказать. «Еще, еще», — вертелось в голове, член сочился и болезненно ныл, но растянутый анус приятно сжимал собой чужую плоть, скользящую, толкающуюся почти каждый раз по простате и доставляющую немыслимое удовольствие — кто бы мог подумать, что лечь под наставника — не самое худшее решение в его жизни.
Дазай не мог думать — вся мыслительная и прочая деятельность отодвинулась на задний план, оставляя его опустошенным. Единственное чувство — чувство удовольствия, единственное желание — довести дело до конца.
Когда на очередном толчке Ацуши резко выдохнул и ткнулся лицом в подушку, подрагивая, Осаму усмехнулся и легонько шлепнул его по ягодице, потом сделал то же самое с другой стороны, обвел кончиком языка покрасневший укус и тут же оставил еще один на плече.
Внутри скреблось недовольство — как бы ни нравилась ему эта поза, сейчас он хотел видеть больше, хотел видеть лицо, тело, раскрасневшегося, раскрывшегося Ацуши.
Ради этого можно было потратить пару минут.
— Иди сюда, малыш, — мягко потянув парня за плечо, Дазай неохотно вышел, помог перевернуться — Накаджима уже плохо контролировал собственное тело — и снова толкнулся в жаркую глубину, нависнув на руках, мягко сплетая их губы, целуя тягуче, нежно, без прежней спешки, позволяя Ацуши втянуться и распробовать.
Парень промычал ему в губы, обхватывая руками за шею, раздвинул ноги шире и, разорвав поцелуй, уткнулся вспотевшим лбом ему в плечо, сладко постанывая, бессознательно царапая его лопатки, рыча и мурлыча.
— Па... Папочка, — тянул он, завывая, обхватывая ногами его поясницу: ближе к себе, глубже в себя.
Пылкое удовольствие пульсировало в паху, колени сводило, но как приятно между животами скользил прижатый член, как плотно жались друг к другу два горячих страстных тела, сжигая друг друга в неистовом огне. Терпкие запахи: сладкие, солоноватые, мускусные и знойные, дополняющиеся рычащими стонами и пошлым бесстыдным хлюпаньем, шлепками яиц о розоватые от легких невесомых ударов ягодицы.
Осыпая мягкими и грубыми укусами шею, мешая поцелуи и полизывания, Дазай любовался своим мальчиком, его пылающей мордашкой, его сведенными бровями, морщинкой на лбу. На висках блестел выступивший пот, кожа была влажной и ладонь легко скользила, когда он поудобнее перехватывал чужую ножку под коленом, не забыв быстро поцеловать острую косточку.
Однако когтистые руки быстро дернули его обратно — так быстро, что он стукнулся губами и зубами, а следующий поцелуй вышел кровавым, соленым, имеющим медный привкус.
Обхватив ладонью возбужденный член парня, Дазай принялся двигать ей в темпе собственных движений, а Ацуши заизвивался, широко распахнув глаза, вставая на лопатки с пронзительным стоном.
Так хорошо, жарко, томительно; он стискивал когтями чужие плечи, крепко обвивал хвостом талию мужчины, подмахивал бедрами, толкаясь в тонкую забинтованную руку, и задирал голову, открывая искусанную шею для новых засосов и поцелуев, мучился от обыкновенного желания просто кончить уже наконец. Накаджима только стонал и скулил — не было сил сказать что-нибудь ласковое или пошлое, даже простое «Дазай» нельзя было собрать из тех крикливых звуков, что он издавал. Лишь жар и похоть, сбившееся дыхание, пощипывающие разбитые в поцелуе губы и скользящие по пульсирующему рельефному члену пальцы, крепко сжимающие, ведущие часто и влажно — вот что было важным, вот на чем сосредотачивалось разморенное сознание, в котором билось отчаянной птичкой: «Еще».
Рыкнув, Дазай сделал последние несколько толчков и кончил, рукой доводя Ацуши до разрядки, аккуратно опускаясь сверху, слизывая сочащуюся из ранок кровь с довольной, но очень темной улыбкой.
Парень обмяк, неглубоко дыша, светлые ресницы трепетали.
Кажется, им обоим едва хватало сил дышать. Ацуши был сонный, весь в засосах и укусах, и, судя по их положению, никакой свитер не спасет — будет очень удачно, если тигр затянет их к утру.
К слову, о тигре.
Дазай сосредоточился и попробовал использовать «Исповедь» в последний раз. К счастью, получив желаемое, тигр и правда скрылся, оставляя одного Накаджиму — без полосок, без ушей и хвоста, измотанного не только сексом, но и собственной способностью, уже практически заснувшего.
Расцепив их тела, Дазай ощупал собственные бедра, исследовал плечи и спину — Накаджима не мелочился, но, кажется, это лучшая награда, которую только можно получить за секс, так что Осаму все равно расплылся в улыбке и охнул, когда кожу неприятно стянуло во время движения.
Обтерев их перепачканные животы и бедра уголком подпорченной простыни, мужчина обессиленно рухнул на футон, поворачиваясь к сладко посапывающему — и горя не знающему — Ацуши. Потеснив парнишку, Дазай долго пытался устроиться так, чтобы пострадавшая спина не ныла, но в конечном итоге все равно лег, как получилось — места для двоих было маловато.
На востоке нежно брезжил рассвет, серые сумерки собирались по углам, прятались вдоль стен, однако вымотавшийся эспер уже не мог оценить всей прелести — воспользовавшись рукой Ацуши вместо подушки, мужчина спал, морщась от боли сквозь сон.
Утро обещало стать тяжелым испытанием для них обоих.
