Весенняя лихорадка

      Проснулся Ацуши смертельно уставшим и проклинающим звонкую трель будильника. Что примечательно, мелодия совсем отличалась от той, которую он обычно ставил на своем мобильнике, поэтому парень загорелся непониманием и любопытством и приподнялся на локте, осматриваясь — откуда и чей это звенел телефон?       Первое, что он в итоге обнаружил — себя в чужих объятиях, безвольно приподнявшуюся вместе с ним бинтованную руку и зверскую ломоту во всем теле, особенно выразительную — в пояснице и пониже.       Вспыхнув еще и лицом до кучи, он тут же опустился обратно и притих, перебирая в памяти несколько обрывистые воспоминания о том, что же произошло прошлой ночью.       От собственных открытий захотелось то ли заскулить, то ли жалобно простонать и прижать ладонь к лицу, стискивая зубы и коря себя во всех грехах.       Мало того, что он переспал с Дазаем — вынужденно — так еще и остался у него на ночь. И даже не потрудился одеться по окончанию — говоря откровенно, он вообще ничего не потрудился сделать, мгновенно провалившись в сон, но нагота его волновала больше всего, потому что теперь чужой утренний стояк нескромно упирался ему прямо в бедро.       Накаджима окончательно зарылся лицом в подушку, тяжело вздохнул, боясь шевельнуться сильнее, сгорая со стыда, как тонкая соломинка, но попытался успокоить себя: он хотя бы все помнит, он сознательно согласился на помощь Дазая и даже не вышел из-под контроля, хотя вел себя откровенно развратно — в принципе в этом не было ничего зазорного в его ситуации: обоюдное согласие, пусть и щекотливые, но необходимые для безопасности условия, приятное времяпрепровождение. Проблема исчезла, а внутренний тигр довольно урчал и потягивался после бурной ночи, удовлетворенный и сытый, как наевшийся сметаны кот, даже не желая знать, насколько неловко ощущал себя его носитель после произошедшего по его вине недоразумения.       Будильник между тем продолжал свою ужасную, но праведную миссию, и это принудило проснуться и второго участника произошедших накануне событий.       Не отрывая головы от подушки, Дазай нашарил свой разрывающийся телефон, откинул крышку и нажал на красную кнопку, вырубая мерзкое приспособление, которое в это утро являлось первым предвестником грядущего Ада.       Обнаружив, что его ученик тоже уже не спит и даже выглядит довольно бодрым несмотря на все, что они творили несколько часов назад, Осаму только сонно прищурился, полюбовался растрепанным ореолом светлых волос, сверкающих в солнечных лучах, и едва заметно улыбнулся.       — Доброго утра.       Стоило только начать перемещать вес, как кожу закололо маленькими иголочками; мужчина испытывал острый соблазн перевернуться на другой бок и уйти обратно в страну грез, однако что-то подсказывало ему, что идея эта была откровенно плоха. После долгого лежания в одном положении тело затекло и ныло. Осаму предвкушал холодный душ, потому что воду никто не грел, но если будет теплая, то, конечно, лучше.       Еще в первоочередном списке дел была мастурбация — он вежливо отстранился от смущенного таким соседством Накаджимы — и долгое соскребание презерватива, снять который ранее ему не хватило сил. А использованная резинка не любит такого, прилипая к коже — теперь он поплатится за то, чего не сделал.       Скрипеть бы теперь зубами на свою собственную тупость и нерасторопность, но поздно. Хотя, может, все не так уж и плохо, как он себе внушает — в конце концов, для него произошедший казус с презервативом — первый опыт, сам он еще никогда так не влипал. Правда, с его бинтами такой неопределенности не было — окровавленным и порванным теперь точно требовалась замена на новые.       Да и Ацуши надо бы теперь привести себя в порядок — они оба спали вповалку после спонтанного занятия сексом, парнишка был не намного чище скованного болями по всему телу старшего эспера.       С трудом приподнявшись на локте, Дазай отыскал возле постели свои штаны и кое-как натянул их. Спина выразительно отозвалась почти скрипящими мышцами и болью, не сообщить о которой не получилось — он весьма скованно двигался и пару раз даже стискивал зубы, резко выдыхая, не в силах сдержаться.       Ацуши кусал губы, боясь даже пискнуть лишний раз, чтобы на него не обратили внимания, но когда его взгляд проводил Осаму почти до самой двери ванной, задерживаясь на недвусмысленно оставленных глубоких царапинах на спине и плечах, он не выдержал и подскочил, усаживаясь на постели, громко выкрикивая:       — Д... Дазай-сан! П-простите меня!       Он уткнулся полыхающим лицом в закрытые одеялом колени и обхватил их руками, поджимая плечи — до того ему было стыдно и неловко смотреть теперь в глаза наставнику.       — Потише немного, — шикнул Дазай, обернулся, замирая в дверях. — И не волнуйся об отметинах, в каком-то смысле это определенно дань моему... Таланту любовника, — полюбовавшись, как залился до кончиков ушей краской Накаджима, Дазай едва заметно улыбнулся и все же вернулся к нему, аккуратно опускаясь на одно колено, стараясь не кривить лицо — настолько ему было больно всякое лишнее движение, даже ради дыхания.       Трепать парня по волосам уже давно стало его навязчивой идеей, даже некоторой приобретенной привычкой, которую он не удержал и теперь. Волосы оборотня, сколько их ни гладь и ни ерошь, были весьма мягкими, ложились в обычную прическу легко и упрямо не поддавались попыткам внести перемены.       — План на ближайший час такой: ты возвращаешься к себе и приводишь себя в порядок, а как соберешься — загляни сюда, поедем на работу вместе и по пути обсудим. Стыдиться тут нечего.       Ацуши коротко нервно кивнул, не глядя Осаму в глаза, и дождался, когда тот все-таки уйдет прочь и скроется за дверью.       Глубокий тяжелый вздох, собрать по частям разбросанную неподалеку одежду и подняться на негнущихся ногах — хоть регенерация постаралась, смела с кожи все засосы и укусы, помогла избавится от тяжести в ногах и тазу, но какое-то томное тянущее чувство все равно плотно обосновалось в низу живота и теперь очень сильно беспокоило смущенного Ацуши, отправляющегося в свою комнату чуть ли не на носочках.       Слышал ли их кто-нибудь? Он так громко стонал, что...       Парень тряхнул волосами, избавляясь от лишних неловких мыслей, повторил себе твердое: «Нечего здесь стыдиться», — и скрылся в ванной, чтобы смыть с себя пот, подсохшую на животе липкую сперму и оставшуюся на местах зажитых ран кровь. Из прохладной воды он вылез, словно заново родился — чистый, пободревший, ненавидящий себя чуточку меньше, чем «сильно». Свежее белье, свежая одежда, чистая кожа — и словно бы ничего не было, и словно можно сделать вид, что он не приходил к Дазаю посреди ночи и не умолял слезно: «Возьми меня, папочка, папочка...» Накаджима вздрогнул, думая об этом, и незаметно для самого себя погрузился в размышления о том, почему Осаму выбрал такой странный способ показать, что он еще в сознании, но пришел к выводу, что это слишком сложно для его понимания, а еще смущает. Очень.       Собрав сумку, парнишка выпорхнул на веранду и сразу заметил там готового Дазая; посмотрел ему в глаза, пересиливая свой страх и стыд, уверенно, упорно, но все равно боязно, нервно сжимая пальцами ручку перекинутой через плечо сумки, и потупил взгляд, неловко подбираясь ближе.       — Ты выглядишь почти так же, как когда уговаривал Танизаки не взрывать Агентство, — почти весело сообщил Дазай приблизившемуся к нему бочком Ацуши. — Пойдем, скоро приедет автобус, надо забежать перехватить хотя бы кофе, а еще я хочу попробовать заявиться в офис первым и удивить Куникиду. И нам еще отчет писать по закрытому делу. Он опять будет зудеть над душой весь день, — протянул Осаму, первым начиная спускаться вниз по лестнице.       Два слоя бинтов, мазь, обезболивающее, растяжка, внимательный осмотр, что раны неглубокие, один сеанс мастурбации, тщательный душ — Дазай все сделал, чтобы чувствовать себя лучше и не смущать своим умирающим видом заложника их ночного буйства.       Хотя непонятно, кому хуже — Ацуши, чьи ночные эмоции целиком были во власти оголодавшей способности, или Дазаю, который вытворял все это без отягчающих обстоятельств.       Накаджима скромно молчал и покорно следовал за ним, вжав голову в плечи. Этот Осаму ведет себя так смело и непринужденно, аж зависть брала — паренек мысленно себя изгрыз чуть ли не до костей, обнажая липкое противное чувство вины, несдерживаемое, опаляющее горячим дыханием затылок — чтобы мурашки пробежались по спине и стыдливо задели копчик. Следовало последовать примеру Дазая, и Ацуши честно пытался: перехватил вместе с ним кофе, заведя разговор о хорошем солнечном деньке, а Осаму радостно добавил «чтобы умереть» — все-таки некоторые вещи совсем не менялись. Он чуть расслабился, хотя смущающие сцены всплывали в мозгу — хитрая ухмылка, пережатые чужими руками запястья, плечи, плечи, которые только кусать и царапать, и вжиматься в них лбом, и касаться губами, собирая испарину пота. А еще были мысли. Когда они зашли в здание Агентства, оказавшись в пустом безлюдном коридоре, паренек не мог больше сдерживать своего любопытства и все-таки спросил:       — Дазай-сан, а почему... Почему именно... «папочка»?       Он залился краской против собственной воли, но была ужасная охота узнать, что за тараканы у Осаму в голове.       — Причин несколько. Одна из них — потому что для тебя нетипична не только сама форма слова, но и слово как таковое. Произнося его, ты запинался на какое-то время, оно отталкивало от тебя чужой разум — чуждое вам обоим, хлесткая пощечина, удар по комплексам. Если скажешь, что не пробовал его на вкус, не заставлял себя произносить его через бой — не поверю. Вторая — потому что это действительно было мило и, к моему удивлению, возбуждающее. Сам не подозревал, что мне понравится такое, но не устоял, — ухмыльнувшись, почти как ночью, и тем самым вогнав Накаджиму в краску еще больше, Осаму открыл дверь в офис и вошел внутрь, направляясь к своему рабочему месту, автоматически включая кондиционер, компьютер, принтер возле Куникиды — тот загудел и один за другим выплюнул пришедшие за ночь факсы.       Открыв свежий документ, Дазай покрутился в кресле — настроения работать после ночи все еще не было. Хотелось и дальше обсуждать с ним произошедшее.       — Знаешь, я видел много способностей — своенравных и трудноуправляемых. Более или менее живые, все они связаны со своими эсперами, иногда непонятно, каким образом и почему — будь у меня возможность в этом разобраться, я бы даже лениться бросил. Но в целом, к чему я веду. Твой тигр сейчас находится на той стадии, когда частенько не ты им управляешь, а он тобой. Твоя способность — одна из самых живых и своенравных, что я видел, большая удача, что ее можно хоть как-то предугадать, выявить ее желания — твой тигр ведь не может говорить. К счастью не может, наверное, — Дазай замер, когда закружилась голова, взял со стола ручку. — Кроме того, чем лучше понимаешь способность, чем выше синхронизирован, тем лучше ты работаешь с ней, больше можешь сделать, использовать. Удовлетворяя мелкие прихоти способности, ты получаешь бонусы — к примеру, твой зверский аппетит позволяет усилиться твоей регенерации, — Осаму снова начал кружиться. — Я попал сюда далеко не сразу после ухода из... Хм... Долгое время стояла проблема с моим принятием — способность Фукудзавы-сана не нравилась моей. Очень сильно. — Дазай улыбнулся. — Да, я не сказал, что способности еще и характеры имеют, и моя — редкостная стерва. Я проходил испытание за три года столько раз, что начали делать ставки, когда это закончится. «Исповедь» от злости, что ее пытаются контролировать чужими руками, становилась, как паразит — она расползалась по всей сети и отменяла действие сразу на всех. Принимать меня стало попросту опасно. Пришлось брать отпуск и самостоятельно выяснять все то, что я тебе рассказываю теперь.       — Это... здорово, — выдавил из себя Ацуши спустя недолгое молчание. — Что вы занимались всем этим, пытались разобраться.       Он опустился на свое рабочее место и придвинул к себе ноутбук, заминая тему тишиной — он удовлетворил свое любопытство и даже больше, услышал мнение Осаму по поводу способностей и их своевольности. Сказать честно, сам Накаджима понял только лишь чуть больше половины, но во взглядах с ним сходился — способность овладевала им самым что ни на есть буквальным образом, подчинялась по собственному желанию, выходила из-под контроля. Ацуши искал с ней взаимопонимания, взывал к ней, уважал и требовал к себе такого же уважения, хотя мягко и несмело — боялся обидеть внутреннего тигра, что за дилемма! Но откровенной жажды секса своей способности Накаджима не понимал, не принимал и не очень-то хотел принимать. Увы, иначе было никак — это же насколько тесную связь нужно иметь, чтобы стирать границы, сливаться в одно целое так, чтобы даже «Исповедь Неполноценного» не помогала? Тут либо подчинишься, либо навредишь кому-нибудь, и пиши пропало — Ацуши не хотел ранить, даже ненарочно, в состоянии аффекта, поэтому выбор для себя делал очевидный.       День полз лениво, строчки отчета постепенно заполнялись и дополнялись перекидыванием коротких фраз через стол. Пришедший секунда в секунду вовремя Куникида подивился такому раннему присутствию Дазая, и Накаджима усмехнулся про себя — уж отчего-то такая обескураженная реакция сильно его позабавила.       За бумагами время текло и быстро, и медленно, и вообще очень нудно — мешались мысли.       Только почти вечером, когда они спустились в кафе, чтобы поесть перед возвращением домой, Дазай снова подал голос.       — Я так и не договорил. Тебе надо учиться понимать свою способность. Представь: внутри тебя спрятан целый тигр. Он настоящий. Он питается за твой счет, он спит с тобой, его излишки энергии — это часть твоей энергии, твоя выносливость. Но у тебя есть потребности, и у него есть потребности. Одна из них, как у самого нормального молодого тигра — партнер. Потребность в паре. В оставлении потомства. В территории. В стае. Стаю вы нашли. Территорию, которую надо защищать, ценности — тоже есть. Ты уже даже потомство завел — Кека за тобой бегает хвостиком, — Дазай усмехнулся. — Но пары не было. Не Акутагаву же просить помочь с твоей способностью сладить, — Дазай отпил своего крепкого кофе. — В своем отпуске я долго разбирал, что нужно дать «Исповеди», чтобы она позволила себя контролировать. Подчинилась. И тогда я понял, что она хочет подчиняться не кому-то, не благодаря чужой помощи. Она толкает к развитию меня самого. Чтобы мы развивались — у нас нет техник, которые можно использовать с помощью типа контроля Фукудзавы. Но, удовлетворив что-то запретное, я открою для себя более тонкую работу со способностью, уровень владения ей повысится, — Осаму поднял глаза на мальчишку. — Открою тебе правду, мне пришлось многое вытворить, чтобы узнать, что мое нежелание впускать толику жестокости в свою сексуальную жизнь меня ограничивает. Способность хотела, чтобы я принял эту часть себя. Любовь кусать, метить, подчинять, причинять боль — до этого я был либо слишком молод, либо не считал это нормой. После этого пришлось долго искать себе опору в психологии, заново утверждаться. Но только приняв часть себя благодаря своей способности, я смог научиться действительно тонко владеть своей силой, — Дазай отодвинул пустую чашку и моргнул долгим движением, сгоняя осторожность из глаз. — Тигр со своей потребностью может подтолкнуть и тебя к развитию. Ты привык быть один. У тебя есть стая, но ты ходишь с мыслями «кому нужен сирота», «от меня даже родители отказались» и прочими. И это тебя тормозит, — откинувшись на спинку дивана, Дазай порылся в нагрудном кармане, достал кошелек, оставляя деньги за чай и на закрытие долга. — Подумай об этом и... Пусть информация обо мне останется между нами.       Ацуши моргнул пару раз и рассеянно кивнул, оставляя и свою часть денег за трапезу. Осаму так... разоткровенничался. Накаджима умный мальчик, он понимал, что только что ему открыли глубокое и самое сокровенное, прячущееся на самом дне темной души. Парнишка ценил это, не осуждал никоим образом — просто был рад разделить чужие тревоги и переживания, даже представленные так легко и небрежно: с мягкой улыбкой и спокойным тоном, с ярким блеском в глазах, рассказывающим то, что нельзя было переворочать на языке.       Развитие через удовлетворение потребностей способности. Ацуши густо покраснел, но поинтересовался на выходе из кафе:       — Вы... намекаете, что мне нужно найти пару?       Как тигр и хочет. Как скребет душу, желая партнера — обладать, защищать, оберегать и кусать совершенно по-собственнически, оставляя метки. Накаджима неожиданно для самого себя находил параллели между собой и Дазаем и невольно смущался таким сходствам, тем более в таких вещах, пряча взгляд.       — Намекаю, что тигр поможет сделать выбор, а от тебя будет зависеть, принимаешь ли ты его, сможешь ли смириться. Если нет — скорее всего, он станет опять пытаться загнать тебя на задворки сознания. Заметь, как только ночью ты дал понять, что удовлетворишь желание тигра, он перестал так лезть тебе в голову. Сносило ее все больше возбуждением, тигриным нетерпением, от ласки, но он был терпелив, и выбитым удовольствием наслаждался и ты, и он. Я даже удивлен, что он позволил себя... Удовлетворить? — Они подошли к остановке и почти моментально попали в автобус, где пришлось понизить голос до минимума. — А я тебе скажу, что царапины и укусы на мне — это мило и не надо стесняться, что тебе понравилось это делать. Не надо быть тигром, чтобы получать удовольствие от того, что кто-то ходит с твоими метками после секса. И то, что метки болят и сковывают возможность двигаться — тоже нормально.       — У... Угу, — буркнул Ацуши смущенно, глядя на свои сцепленные на коленях пальцы.       Кто бы мог подумать, что ему так повезет с первым разом — с понимающим партнером, признающим его животную страстность, со свободой в постели, даже если Накаджима не умел правильно ее использовать. А еще Осаму считает это... милым. Даже его самого — неловкого, неуклюжего, красного до кончиков ушей и жутко смущающегося. Ацуши решительно приказал себе нормально дышать и выглядеть хоть вполовину естественно, но с Дазаем сердце билось так часто, что, казалось, еще чуть-чуть, и он это заметит, а может даже как-нибудь пошутит.       Отчего так сложно сидеть рядом с человеком, который совсем недавно и абсолютно сумбурно тебя отымел?       Когда они доехали до нужной остановки, Накаджима собрал всю волю в кулак и сказал, что ему нужно за продуктами, коротко попрощавшись. Вернувшись домой с парой пакетов в руках, он спокойно выдохнул — почувствовал себя в безопасности в четырех любимых стенах, полноценно отужинал и присел на футон, перебирая отданные на дом Куникидой документы и изредка чиркая на них ручкой пару необходимых слов и подписей.       Дазай же, добиравшийся до квартиры в одиночестве, с самыми честными намерениями взялся убирать бардак, оставшийся после ночи и копившийся много ночей до нее.       Перемыв посуду и разложив вещи на стирку, Осаму первые две порции белья даже выгладил и разложил. Последними шли его белые вещи и бинты — и тут он не побоялся засыпать отбеливателя и прокипятить — кровь и лимфа в таких масштабах руками не отстирываются.       Закончив, мужчина быстренько собрал все с пола и пробежался с влажной тряпкой, не забыв и обо всех других горизонтальных поверхностях. Последней в планах оказалась чахлая фиалка, которую он полил чисто для галочки, впервые почему-то задумавшись о том, что малышку следует пересадить — захотелось уже увидеть, как она цветет.       Ему очень повезет, если цвета она будет фиолетового и с желтой серединкой — совсем как глаза Ацуши-чана.       «Нет-нет-нет, Дазай, даже не думай, — одернул он сам себя. — Он молодой парень, а ты, хоть и не старик, но старше. Одна ночь, и то вынужденная, не дает тебе никакого права серьезно думать об этом».       Пришлось дать себе пару пощечин, но горшок и земля все равно были внесены в список покупок.       Грязный, с остывающим на коже потом, пощипывающим ранки на всем теле, но все равно довольный сделанной работой Дазай отправился в ванну. Вымывшись и радостно подметив, что часть неглубоких меток уже затянулась примерно наполовину, Осаму не стал наносить мазь на ночь — захотелось немного ускорить процесс заживления, а значит — никаких бинтов и пленок крема, пока походит так.

***

      Быстро сполоснувшись и отведя душу от работы, Ацуши устало лег на футон и задремал. Он беспокойно ворочался во сне, отложив бумаги подле постели аккуратной стопочкой, видел сновидения без картинок — только чувства, эмоции, ощущения, и были они такими сильными и жгучими, что он умудрялся невольно мычать сквозь дрему, стонать и сжимать в руках подушку. Пробились острые коготки. Ацуши подскочил как ошпаренный, вылупил глаза, пустым взглядом уставившись в стену, а потом осознал, что появившийся хвост упирался в одеяло и забавно торчал под ним, агрессивно стуча по постели. Не надо много ума, чтобы понять — история повторялась, но Ацуши, уже возбужденный, текущий Ацуши, повторения не хотел — не потому что тогда было неприятно, а потому что было стыдно просить Дазая удовлетворять себя во второй раз. У него есть свои руки в конце концов.       Паренек выдохнул в подушку, состроив страдальческую моську, потерся об одеяло стояком и не смог остановиться — задвигался, прерывисто дыша, сжал одеяло между ног, прижимая его еще и рукой, плотно, крепко, до омерзения приятно. Конечно, этого было мало: на руках проявлялись тигриные полосы, от желания гудело и мутило в голове, и потому он проскользнул рукой под пижамные штаны и трусы, сжал мокрый сочащийся член, запачкавший все предэякулятом между ног. Накаджима скользнул большим пальцем по набухшей влажной головке, потер пальцами уздечку и толкнулся в кулак, приглушенно стоная, вжался щекой в футон, прерывисто тяжело дыша. Мало, мало: он дрочил с остервенением, быстро вел по плоти рукой, хлюпал смазкой и слюной, неумолимо стекающей из уголка рта, под одеялом становилось жарко, на затылке и шее выступила испарина, лоб взмок, а хвост крепко обвивал бедро и щекотал самым кончиком упругие яички. «Папочка», — невольно всплыло в голове, и Ацуши задрожал, представляя вместо своей руки чужую, провел когтистой мягкой вспотевшей ладонью по животу, желая ощутить там ладонь сухую и грубую, с короткими аккуратными ногтями, но чертовски нежную, срывающуюся на жесткость на боках, крепко стискивая их. Парень заскулил, выгибаясь, сжал сосок, потирая его, и кончил себе в руку, едва дрожа. Обессиленный, он расслабился, восстанавливая дыхание, смущаясь своему самоудовлетворению, но: «А, черт с ним, главное, что не пришлось беспокоить Дазая».       Накаджима вытащил руку из штанов, приподнялся на локтях... и с неудовольствием отметил у себя наличие полосок. И хвоста. И тигриных ушей.       — Что тебе не нравится? — прошептал он тихо и недовольно и поднялся на подкашивающихся от удовольствия ногах, чтобы сполоснуть руки и обтереться.       Ацуши тяжело вздохнул. Обернулся, глядя на свой хвост, приспустивший белье и штаны. Коснулся его пальцами у основания, едва потирая, нежно лаская.       Голову будто током прошибло, Накаджима вздрогнул, выпучив глаза, и тронул себя еще раз, выдыхая со стоном. Так... приятно. Это действительно его эрогенная зона? Парень закусил губу, не в силах отвести от себя руки, тяжко дышал, неслышно постанывая, и совершенно не мог остановиться. Желание стянулось в низу живота тугим комком, еще сильнее, чем до мастурбации, аж брала нелепая обида — он ведь уже удовлетворил себя, чего еще надо? Но слух и обоняние обострились, Ацуши мог слышать чужое дыхание за стеной и чуять запах чужого чистого тела — приторный гель для душа с мускусной ноткой естественного запаха — свежего постельного белья, выстиранной выглаженной одежды, покоящейся на полке шкафа. Парень дернулся против своей воли с места, прошел к двери кошачьей мягкой поступью и вышел, даже не обувшись, прильнул к чужой двери, едва царапая ее поверхность коготками. Нужно постучать — он что, варвар какой-нибудь, чтобы врываться без стука? Но Ацуши не хотел стучать — хотел уйти, забраться под одеяло с головой и больше никогда не показываться. Тигру было глубоко наплевать.       Урчание за дверью было похоже на гром среди ясного неба.       Дазай не спал — вечер был душный, пропитанный запахом разогретых трав и цветов. С побережья на Йокогаму надвигался шторм, и Доппо еще днем предупредил, что завтра на работу должны доплыть только везунчики, живущие поблизости — жители общежития тоже попадали в эту графу, но, к счастью, на Дазая уже скинули дельце, которое он должен был разобрать дома, параллельно с дописыванием отчета.       Так что, пропитываясь духотой, Осаму умиротворенно сматывал гору своих бинтов, когда низкое утробное урчание за дверью заставило его выпрямиться и повернуться — по спине пробежали мурашки, уж слишком хорошо он знал этот голос.       То, что тигр не удовлетворится, пока не получит свое, Дазай уже сказал. Чего он сам не знал, так это того, что тигр сам придет к нему снова. Не Ацуши, одержимый им, а низко урчащая махина.       Бинтоваться было некогда — дверь заходила ходуном, словно о нее отирались, оставляя пахучую метку, потом снова раздался рык.       — Это ты меня так нежно зовешь? Ночь свиданий под луной, ты со мной, я с тобой? — раздалось почти нежное мурчание — кажется, он своим голосом успокоил тигра. Отложив на низкий стол остальные бинты, Дазай, поколебавшись, все же поднялся и открыл дверь, быстро отступая в сторону — полосатый силуэт моментально ворвался внутрь, присел, согнув ноги, и повернулся к нему, решительно закрывающему дверь.       Глядя на абсолютно нечеловеческий взгляд, Дазай был почти уверен, что вчера было совсем легко.       Ацуши смотрел внимательно, пронзительно, будто хотел залезть в самую душу, но он только вел тигриным носом, вдыхая чужой запах, и лез вперед, подбираясь ближе, игриво помахивая в воздухе тигриным хвостом. Он пожирал взглядом, не смея моргать, а если и краснел, то только мысленно — снаружи была только сучья тигриная сущность, желающая обладать, подминать под себя и царапать; Ацуши метался в своем собственном разуме и не мог, не мог ничего сделать.       Дазай осторожно двинулся обходить крадущегося полузверя — кому-кому, а животной сущности он не доверял. Можно сколько угодно урчать и намекать, что хочешь секса, выгибаясь всем телом и отираясь, оглаживая себя руками, но когти были длинными, а рот полон клыков — слабо говоря, не то, что Дазай мог бы ласкать.       Однако, сделав вид, что он ожидал чего-то такого, Дазай снова прошел к шкафчикам, начал долго рыться, задвигая смазку в самый угол, пока сзади нетерпеливо урчали и шумно вздыхали, опьяненные, видимо, его запахом.       В зеркальце наблюдая за происходящим, Дазай выложил упаковку презервативов. Спустя еще пару минут — смазка. Салфетки, как назло, стояли на столе — делать вид, что он их ищет, было просто нереально.       А тигр уставал ждать и в какой-то момент вдруг прижался к его спине и... отерся скользким от смазки стояком, горлом издав нечто среднее между отпугивающим мявом и стоном, намекая поторопиться.       — Это теперь ты хочешь мне вставить? — Дазай прикрыл глаза и вцепился в столешницу — силушки, с которой о него терлись, хватило бы, чтобы протаранить стену.       Тигр заурчал, облизываясь, вжался зубами в чужую шею — сильно, наверняка больно, но не прокусывая кожу до крови, оглаживая руками исцарапанную недавно спину, спускаясь к животу, крепко прижимая к себе, ближе, теснее. Дазай и вправду пах просто волшебно, и паренек, потирающийся о него с нечеловеческой силой, зарывался носом в его волосы, дергал зубами прядки, вновь возвращаясь к шее, облизывая ее горячим шершавым языком, надавливая зубами вновь, заставляя дернуться — укуси он чуть глубже, и кровь было бы сложно остановить, если бы вообще получилось.       Он хотел его. Хотел обладать им. Хотел доставлять удовольствие через боль — царапнул коготками под ребрами, замурлыкал, протиснув ногу между его ног. Ацуши понял желание своей способности, осознал, кого тигр выбрал ему в пару, но было сложно с этим совладать, хотя было нужно — чтобы обдумать это, взвешивая все «за» и «против», да даже обсудить это с самим Дазаем, серьезно откровенно поговорить.       Осаму охнул, когда его окончательно поймали в ловушку, однако заставил себя расслабиться, даже откинулся назад, заводя руку за голову Ацуши и резко давя на загривок, отчего тигр вцепился в него когтями — и вот это уже было больно. Настолько, что Дазай зашипел и свободной рукой принялся отводить когтистые руки от своего незащищенного живота, путем нехитрых манипуляций с грубой физической силой высвобождаясь, прихватив с собой и все остальное.       Тигр за всем наблюдал с поистине философским спокойствием.       — Кажется, ты думаешь, что ты уже меня поймал. Но видишь ли — я тоже из тех, кому надо доказать, что они заслужили право меня поиметь. Если тебе повезет — ты будешь первым. — Игнорируя струйки крови, щекочущие живот, мужчина все равно встал в стойку. — Короткий спарринг тебе не повредит.       Тигр нахмурился, чуть сгибая колени, руки полностью превратились в лапы, покрылись шерстью; Ацуши с невообразимой скоростью сделал пару быстрых шагов, вскочил, намереваясь запрыгнуть на Дазая и повалить его, но тот использовал его же вес, ловко перехватывая в воздухе одну из лап и отправляя кубарем катиться до стены, словно неуклюжего котенка.       На руке тонко кровила длинная царапина, но мышцы не задело.       Дазай перевел дух и снова сосредоточился на своем противнике, в котором прибавилось серьезности и желания его получить.       С опозданием вернулась мысль, что сопротивление возбуждает; ну и черт бы с ним, он еще должен успеть умаслить тигра лаской, сейчас важнее вернуть Ацуши — или хотя бы попробовать дать понять тигру, что Дазай не очень легко готов подставить задницу.       Парнишка поднялся на четыре лапы, бешено распушив хвост, и снова бросился в атаку, на этот раз напав снизу и сбив с ног, действительно повалив, как и хотел — Дазай даже не успел его пнуть ногой в морду или отпрыгнуть. Тигр нависал сверху, жал чужие запястья к полу, терпел удары коленями по животу и ярые извивания, жестко целуя Осаму в ключицы — оставляя засосы, кусая до крови так, что шатен шипел и скрипел зубами от боли.       Спустя еще три минуты Дазай притих — слишком опасно сжали ему запястья, словно грозя сломать их совсем.       Тяжело дышащий, покрытый испариной, Осаму все же хрипло признал поражение и бросил пинаться, неловко раздвигая ноги, меж которых тигр моментально умостился, победно урча.       — Если ты хочешь, чтобы я тебя целовал, то зубов и крови должно быть поменьше, — выдавил мужчина, надеясь, что ставить условия еще не поздно.       Ацуши улыбнулся так мерзко — хитро, самодовольно, сам бы он никогда не выдавил из себя такой улыбки — и облизнулся, чуть опуская голову, ласково потираясь носом о чужой кадык. Когда тигр коснулся губ Дазая и толкнулся меж ними языком, утягивая в поцелуй глубокий, затяжной, мужчина с облегчением отметил, что клыки у него были не такими большими и острыми — гад умел уступать, пресмыкаться, даже хватка на запястьях ослабла, но вдавливался он плотно, потираясь пахом о пах, прижимался грудью крепко и тесно, до томного жара между их телами.       Мужчина расслабился окончательно, аккуратно высвободил руку, почесывая тигра за ухом, огладил спину, слегка давя ногтями, и сжал хвост у основания, глухо застонав, когда по паху проехались особенно ощутимо, почти до боли.       Кто-кто, а тигр умел целовать — именно целовать, подминать под себя, уверенно и грубовато, с зубами, вылизывая рот чуть ли не до самых миндалин, способный удушить или же оторваться от задыхающегося только в последний момент, когда в глазах уже опасно темнело, горели легкие и тело подрагивало, сигнализируя о том, что необходим хоть один глоточек кислорода и обратный отсчет уже запущен.       Было бы прекрасное двойное самоубийство — задохнуться в поцелуе — однако планы на вечер намечались совершенно другие. Ацуши кусал его губы, Ацуши лизал его за ухом и вжимался, зарываясь носом в висок, стискивал в кулаке волосы одной рукой, а другой скользил по голому животу, размазывая мелкие подсохшие капельки крови. Трогать, трогать, подхватить под ягодицу, обвивая хвостом ласкающую его руку, тихонько зарычать от удовольствия — Осаму трогал самое его чувствительное место, сжимал крепко, тер большим пальцем у самого копчика, заставляя непроизвольно изгибаться и мурлыкать ему прямо в ухо, опалять дыханием кожу, тереться без остановки, до боли в затекающих бедрах.       — Ацуши, Ацуши-чан, ты мне сейчас там все сотрешь, — Дазай задыхался, изнывая от боли в пояснице и в паху, вертел бедрами, норовя высвободиться. Короткие вспышки боли парализовали и лишали голоса, и тогда его едва хватало на то, чтобы ловить воздух онемевшими губами, а Накаджима заключал его такого в ловушку новой ласки.       — Ох, черт, хватит, — Дазай уже ругался и опасно щурил глаза, готовясь применить свою способность, если тигр не услышит его снова. — Либо раздевайся, либо хватит, ты уже всю кожу там стер, это у тебя смазки много.       Ацуши приостановился, лизнул его щеку и выпрямился, стягивая с себя верх, опустился вновь, зацеловывая чужую грудь, лаская шершавым языком соски. Он больше не вжимался — дал немного свободы — хотя внимательно следил за тем, чтобы Осаму не вырвался из-под него и не навалился сверху, потому что в эту ночь сверху будет зверь; он возьмет инициативу в свои руки, докажет, что достоин этого, что Ацуши не только милый смущающийся мальчик, ластящийся к нежным прикосновениям, но и мужчина, животное, которому мало, которому хочется.       Он щекотно скользнул ладонями по бокам Дазая, цепляясь пальцами за шлевки его брюк, дернул, натягивая, стискивая пах в объятиях одежды, а потом расстегнул пуговички, залезая рукой внутрь, мягко ощупывая плоть, не скрытую бельем; даже когти втянул, не хотел ранить там — было бы чертовски больно, а от потери крови вполне можно было бы умереть. Так лучше не рисковать. Лучше укусить за ключицу и двинуть рукой, лаская горячий едва влажный член — о, тигр заставит Осаму взмокнуть, у них полно времени, а у него полно блудных интересных мыслей, которые он собирался непременно воплотить в жизнь, как бы стыдно потом ни было его хозяину.       Парень лизнул свой укус, спустился ниже, играя языком с соском, провел влажную линию вниз по животу до самого пупка, чтобы толкнуться внутрь, обвести, надавить зубами на подвздошные кости, целуя.       Дазай дернулся, но в этот раз едва ли от боли — все, что уже не трогало его истерзанные до черной синевы ключицы, расписанные всполохами багрянца и алого по этой черноте, было приятно и действительно возбуждало контрастным жаром, перекрывающим боль. От толчка языка в ямку пупка Дазай и вовсе едва не взвился в воздух — самое мягкое и беззащитное место, атакованное шершавым языком, стрельнуло внутрь молнией, словно продолжением щекотки, и было вроде бы больно, а вроде бы...       А вроде бы у него моментально встал, и Дазай даже пальцы на ногах поджал от неожиданности.       Накаджима пошло облизнулся, покрепче стиснул в руке затвердевший член и медленно задвигал ей, осыпая легкими влажными поцелуями низ живота, бедра, лобок, зарылся носом в мягкие темные волосы над самой плотью, щекоча шершавым острым язычком кожу, спускаясь к гладким яйцам, дразнясь, облизывая, опаляя горячим дыханием. Он чуть приспустил брюки Осаму, устраиваясь поудобнее, задрал его ногу, покусывая, переходя на ягодицу, а рука все работала, между пальцев хлюпал предэякулят, налитая влажная головка блестела, словно сладкая конфета, и Ацуши, томно тяжело вздохнув, приподнялся, коснулся ее губами, медленно вбирая в рот, поднял на Дазая любопытные глаза, наблюдая, желая заставить его кричать.       Он огладил ладонью его живот и бок, скользнул к ягодице, трепетно сжимая ее, а скользкая рука оставила мокрый след на бедре, вжимаясь в кожу, едва царапнула его вновь появившимися коготками, терзая. Накаджима смело задвигал юрким языком, толкаясь в уретру, медленно и нежно обводя им головку, прижимая член к небу, а после повел головой, сжимая плоть глоткой, насадился ртом до самого основания, заставляя Осаму вскрикнуть и вскинуть бедра, до боли упираясь лопатками в жесткий пол, и шумно выдохнуть со стоном, закрывая рот тыльной стороной ладони.       У Дазая горели щеки, словно он выпил лишнюю порцию саке.       Приходилось прикладывать усилия, чтобы не изгибаться навстречу, не толкать бедра, вбиваясь в горячий рот.       Жар в низу живота усиливался, а Осаму ловил себя на том, что почти задыхался, когда шершавый язык и плотно сжимающиеся губы проходились по плоти.       Чего он никогда не ожидал получить от своего скромного и по идее практически невинного любовника, так это горлового минета. Однако у тигра было свое мнение, что он должен уметь и что может делать, оставляя Дазая теряться и шумно выстанывать, слегка сминая буквы, гортанное «Ацуши-чан».       Легкое жжение от оставленных царапин было, как приправа к удовольствию, и Дазай совсем не возражал, когда зубы легонько давили на плоть. Не больно, но от мысли, сколь нежные места он подвергает опасности, адреналин вспенивался в крови, как шампанское в бокале, заставляя вскидывать мутные глаза, проверяя, что все в порядке и новое прикусывание не будет пронзительно болезненным, что и без того острые зубы не сменяется тигриными клыками.       Однако Ацуши был поразительно нежен и деликатен, усерден, успешно доводя Дазая до хрипловатого дыхания, глухих стонов и судорожных попыток куда-то деть руки, вцепиться, сжать, успокаивая бьющееся в горле сердце.       Всякий звук из его уст ласкал нежный тигриный слух — озверевший парнишка был даже больше, чем удовлетворен, усердно отсасывал, сжимая в ладошках его ягодицы, сам терся пахом о пол, потому что невыносимо, потому что хотелось ответной ласки и прикосновений между ног, где уже все плыло и пылало — жарко, жарко. Накаджима почувствовал ладони на своих плечах, вжавшиеся крепкой стальной хваткой, впившиеся короткими ногтями до боли, и довольно поднял уголки губ, замедляясь, играя зубами с головкой, а потом и вовсе отстраняясь, глядя на Осаму лукаво.       Дазай тяжело дышал и дрожал, нервно стискивая пальцами плечики Ацуши, глядел в потолок, томно прикрыв веки, весь из себя — жар, красота и желание, нежная гибкая податливость, горящая в глазах похоть. Он посмотрел на парнишку между своих ног в ожидании, а тот поднес ко рту свои пальцы и начал их любовно облизывать, скользить по ним мокрым шершавым языком, обильно смачивать слюной. Осаму нервно сглотнул, почувствовав на себе хитрый взгляд тигриных глаз, чуть раздвинул ноги, ерзая от щекочущих поглаживаний чужой свободной руки, закусил нижнюю губу, нервно и предвкушающе.       Накаджима вытащил изо рта пальцы, коснулся губами члена Дазая, мягко и невесомо, а после коснулся его дрогнувшего ануса влажной подушечкой пальца, протолкнулся внутрь на пару фаланг, не переставая зацеловывать его пах.       Шумно выдохнув, Дазай безмолвно подался навстречу пальцу, намеренно придерживая мышцы — будет нехорошо, если он не сделает это сам.       Первые несколько минут он больше кусал губы и вздыхал, ощущая, как скользит внутри палец. Мелкая дрожь сводила тело — нетерпеливое ожидание и волнение заставляли пульс взметаться снова и снова. Пассивная роль Дазаю не так, чтобы претила — просто не была знакома вообще.       Однако сейчас он пробовал, изучал все ее прелести, и ровно в тот момент, когда палец чувственно огладил простату, Дазай негромко застонал, ощущая прокатившуюся по телу дрожь удовольствия, мягко изгибаясь, насаживаясь на палец с куда большей охотой, нежели ранее.       Ацуши-чан, убедившись, что все хорошо, бросил ласкать его невесомыми поцелуями, взявшись вылизывать солоноватое от пота бедро, и от вида его мелькающей все ближе к паху макушки узел в низу живота стянулся только крепче. Появилась соблазнительная мысль положить ладонь на макушку, зарыться в волосы и показать, где именно он жаждет видеть копну светлых волос и чувствовать шершавый язык.       Словно бы в насмешку, тигр перехватил свободной рукой его ногу под коленкой и взялся обсыпать бедро влажными и чувственными поцелуями.       К пальцу добавился второй, сопротивляясь мягким сжимающимся стенкам, Накаджима вел ими медленно и нежно, давил и касался именно там, где надо — наблюдал за Осаму чутко, внимательно, следил за его реакцией с неподдельным интересом и ловил его вздохи и стоны, щекоча языком ямочку под коленом. Он толкался пальцами глубоко и упорно, не прерывая ласк ртом, тешил себя видом стонущего под ним Дазая, тяжко дышал; голова кружилась от удовольствия — доводить его до экстаза было приятно, а касаться, терзать его плоть своим ртом, руками, пальцами было равносильно маленькой личной победе. На губах держался вкус пота и предэякулята, в носу стоял запах слюны и смазки, а еще сладость полюбившегося гибкого тела — чуткий тигриный нюх ловил тонкие нежные нотки, терпкие и приторные, чуть солоноватые и невообразимо вкусные. Аромат сводил с ума. Хвост напрягся и распушился, вздымаясь.       Ацуши вытащил из Осаму влажные пальцы, приподнимаясь, навалился на него сверху и принялся стягивать с себя резкими движениями пижамные штаны вместе с бельем, желая как можно скорее избавиться от мешающего тряпья, чтобы оказаться кожа к коже, тело к телу.       Дазай, скинув с ноги измятые брюки, где они успешно болтались уже некоторое время, жадно обхватил тело своего мальчика руками. Огладил острые лопатки, сильную спину — он не знал, как выглядит его собственная спина, но подозревал, что у Ацуши все более рельефное, в то время как Дазай уже несколько месяцев как забросил тренировки с тяжестями.       Горячая, влажная от пота кожа, сильная шея — все было так искушающе близко к его рту.       Осаму не устоял, пробежался поцелуями от ключиц по плечу, пробуя кожу на вкус кончиком языка. Накрыв ртом бьющуюся жилку, Дазай сначала куснул это место, потом присосался и заработал языком, намеренный хоть и недолго, но полюбоваться собственнической отметиной на горле парня.       Потираясь бедрами о бедра, размазывая смазку, пачкаясь, Дазай чувствовал себя подростком — столько ласк, столько движений и возни. С возрастом его сексуальная жизнь сошла до механически выполняемых движений. Не было времени, не было желания, не было того человека, которого он хотел бы ласкать так, как Ацуши, не было партнера, которому он доверил бы ласкать себя.       Сейчас все это было. Желание экспериментировать, резвиться в тепле, пачкаться. Никакой механики — только постоянно тлеющее возбуждение, которое они разжигали снова и снова, питали лаской, изучая тела.       Не совсем то, что нужно для построения полноценных отношений, но даже если они будут лишь любовниками — Дазай поборется, чтобы не потерять возможность чувствовать всю гамму эмоций, что подарил ему Накаджима.       Теперь был черед Ацуши терзать его шею — он изнывал, он сходил с ума: ластился к сильным рукам, гладящим его по спине, сжимающим в пальцах взъерошенный хвост, прогибался, томно дыша, оглаживал ладонью влажную горячую грудь Осаму, вздымающуюся под нежными тяжелыми прикосновениями, жестко тер подушечками пальцев его соски. Накаджиме было совершенно не важно, что будет после — он видел свое, он брал свое, ласкал, впивался зубами и метил засосами. Он смотрел в эти темные подернутые поволокой томного возбуждения глаза напротив своих и чувствовал только звериный голод — он хотел его, тело и разум, каждую клеточку, каждый вздох.       Ацуши приблизился к его губам, едва коснулся их своими, опаляя горячим дыханием, и резко поднялся, усаживаясь с прямой спиной, чуть привстал, чтобы дотянуться рукой до стола и смести с него презервативы и тюбик смазки. Порвать зубами фольгу, раскатать латекс по члену. Парень хищно облизнулся, вожделенно глядя на Осаму с широко раздвинутыми ногами и прилипшими ко лбу прядками волос, щедро выдавил на его промежность смазки, размазывая ее пальцами, чуть проникая внутрь, и снова навис над ним, целуя в губы, приставил головку ко входу, осторожно проталкиваясь.       Теперь никакой боли. Теперь только животное удовольствие и нечеловеческая страсть. Но сначала — нежно облизнуть искусанные багряно-темные ключицы, успокаивая зудящую боль, подхватить под бедрами, приподнимая, чтобы войти глубже, приятнее, обязательно под нужным углом; доставить удовольствие, ввести в неистовый раж. Медленно, заставляя томиться в горячих ощущениях растянутости и заполненности, аккуратно, чтобы дать привыкнуть. Накаджима нежен, даже одержимый своей способностью, только чуть более смел и раскрепощен, открыт в своих темных желаниях — он знает, чего хочет, знает, как это получить, и делает это — результат не заставляет себя ждать.       Осаму царапнул его спину ногтями и откинул голову, подаваясь навстречу — в низу живота забило нервной дрожью, затрепетало волнительно, и резко захотелось еще, больше, жарче, теснее.       Было хорошо — он даже представить себе не мог, что подобное возможно.       Они были сплетены так тесно, что мир, казалось, сузился до лица любовника, до его пылающих глаз и растрепанных светлых волос, в которые он прежде так хотел зарыться пальцами, оттягивая и сжимая.       Атсуши задвигался, приспосабливаясь, темп медленно нарастал, и Осаму едва сдерживал себя, чтобы не вцепиться в любовника руками до синяков и не растечься под ним совершенно безвольно, словно его парализовало удовольствием.       Хотелось и самому ласкать, и он слегка сжимал мышцы, шумно дыша, когда Накаджима целовал его кадык и сгиб шеи, обводил языком пересохшие губы.       Быстро приспособившись подмахивать бедрами в заданном парнем темпе, Дазай цеплялся за сильное плечо, прикрывая глаза и шумно постанывая. Вторую руку он использовал вместо опоры, приподнялся на локте, прижался к Накаджиме всем телом с протяжным стоном, после которого хитро улыбнулся, моментально подавшись еще ближе для поцелуя, прикрывая глаза. Под веками рассыпались яркие вспышки, дыхание перехватывало, а Осаму с удовольствием и жадностью сплетал их языки, постанывая — изменившийся угол давал ощущения еще острее, Ацуши пришлось сжать его ягодицы куда жестче, и при движениях теперь слышались пошлые шлепки и хлюпанье, от которых они оба краснели, но слишком Дазаю было хорошо, чтобы он стыдился того, что наслаждается ставшими более грубыми толчками.       Накаджима двигался часто и непрерывно, тяжело дышал Осаму в губы, мурлыча и порыкивая, входил глубоко, прижимался плотно. Сжимающее член горячее нутро сводило с ума, парень дрожал от тугого перекручивающегося в паху удовольствия и вбивался в мокрое гибкое тело, вдавливая его в пол, целовал, кусал его губы, чувствуя хрипы и громкие стоны на своих губах. Ацуши был уверен: если бы Дазай мог, он бы выстанывал его имя, кричал бы, просил бы жалобно: «Еще, еще!» — но мужчина под ним был чрезвычайно занят жаркими чувствами, пылающими между ними, терпкими и острыми, сжигающими изнутри. Страстное блаженство в прикрытых закатывающихся глазах, истомленные вздохи, вырывающиеся из распахнутого в немой мольбе рта — он не мог сказать ни единого вразумительного слова, стонал и безнадежно тонул в ощущениях. В крепкой хватке когтистых ладоней удобно умещались мягкие упругие ягодицы, Накаджима мял их остервенело и очень надеялся, что ему больно, что в коктейль тщательно отмеренной нежности вплеснулась боль, ровно настолько, чтобы чуть горчить, но не перебивать вязкую сладость.       Красивый, молящий одним взглядом — Ацуши упивался его слабостью, трахал нещадно, наращивал и без того бешеный темп, освободил одну руку, чтобы помочь, и вцепился острыми тигриными клыками в его плечо, оставляя кровавую собственническую метку, большую, ровную и по-животному прекрасную.       Мужчина вскричал от боли, задыхаясь, царапая лопатку Ацуши ногтями, опаляя жестким прикосновением, лаская горячей волной неприятных ощущений, но чужая рука так часто вела по члену, крепко сжимала в кулаке, до дрожи и жара, что он выгнулся, со стоном кончая, хлопнул свободной ладонью по полу, трепеща от резкого бурного оргазма, и распластался без сил, уронив себя, тяжело выдохнул, чувствуя, как встрепенувшийся от острого экстаза Накаджима замедлился и вышел с тихим хлюпаньем, облокотившись руками по обе стороны от темной взъерошенной головы.       Когда получилось вернуть чувствительность нижней половине тела, когда он снова смог говорить и фокусировать глаза, Осаму присвистнул и нервно рассмеялся.       — Если то, что было сейчас — это секс, то я им никогда не занимался.       Черт возьми, Дазай чувствовал себя абсолютно измотанным, затраханным до саднящей боли в заднице, до ломоты в растянутых мышцах спины и бедер. Но еще он был совершенно точно доволен и опустошен. И мог только позавидовать, что смешанная ипостась Ацуши давала ему такую силу, скорость и выносливость — Осаму не смог бы приблизиться к таким бешеным толчкам, которые зачастили под конец.       Завалив на себя измотанного парня, у которого сами собой пропадали сейчас полосы и звериные части тела, Дазай лениво гладил и ласкал тело любовника, ощупывал, разминая пальцами напряженные мышцы.       У него появилась новая причина носить бинты, и в ближайшую неделю-две одной рукой он работать не сможет, если, конечно, у Ацуши нет какой-нибудь специальной техники зализывания, которая позволяет лечить и других. Но сожалений как не было, так они и не спешили появляться.       И, перебирая влажные светлые пряди, Дазай думал только, когда они смогут повторить такую выходку.