Весенняя лихорадка

      Утром, когда они проснулись, как и заснули до этого, в тесных объятиях друг друга, Дазай не смог самостоятельно встать с футона. По сути, он вообще с самого пробуждения шевелился всего пару раз, с трудом, даже дышал через силу. В голове мельтешило предвкушение полных сонливости из-за обезболивающих будней, где самой главной его целью станут попытки добраться до дома — поскорее к своей мягкой постели и комфорту, чтобы, выпив еще половину таблеток из всей пачки обезболивающего, забыть себя, не ощущать ноющего тела, не думать, не презирать себя за слабость.       Ливень за окном и отсутствие необходимости мчаться сломив голову к стандартному началу рабочего дня в Агентство радовали даже больше, чем накануне. Осаму аккуратно разминал затекшее плечо, разрабатывал раненое и чувствовал, что он на грани — скоро будет говорить и делать глупости, наверняка ляпнет что-нибудь, что заденет Ацуши.       Пока что получалось держать рот закрытым.       Суицид, полный боли, не привлекал Осаму и раньше, но терзаемый ею сейчас, он куда лучше понимал, что в таком состоянии не то, что работать — даже умирать не хочет.       Накаджима, страдающий из-за своей наблюдательности новым приступом совестливости, помог Дазаю подняться с постели — даже предложил донести до самой ванны, но мужчина отказался. Попробовать играть в упрямство и самостоятельность стало обязательной частью их утренних сборов — они ведь не ищут легких путей никогда и ни в чем, эта ситуация не отличалась от остальных.       Поднявшись на непривычно слабые ноги, ощущая сильную руку, упрямо обхватившую талию, Осаму честно прошел самостоятельно и без поддержки два шага, качаясь, как тростник на ветру, а потом дрожь начала так сотрясать тело, что мужчина почувствовал себя девяностолетним стариком и против воли привалился к плечу Ацуши.       Согласие после повторно последовавшего стыдливого предложения помощи, последовало с секундной заминкой — Дазай все разыскивал свое улетучивающееся вместе с силами упрямство.       Руки у Ацуши были сильно напряжены, когда он подхватывал его, давая время сцепить пальцы за шеей, и больше мужчина с этих сильных рук самостоятельно слезать не пытался, доверяя оборотню свой прямо-таки нескромный вес, ощущая в себе едкую нотку иронии. Иронии над самим собой, что было не ново, но по-прежнему раздражало.       Уже в ванной, стоя перед зеркалом, они вдвоем любовались результатами своих ночных игрищ, прошедших аж в два раунда.       Шея, плечи, ключицы и рука шатена были скрыты под кровавой корочкой, которая жутко чесалась и охотно позволяла подцепить себя ногтю. Глядя в зеркало, Дазай ловил себя на мысли, что они оба словно играли в грязи, но грязь Осаму была темно-красной, пристыла панцирем, зудела и жутко болела, когда ее смывали с кожи, бережно счищали мягкой мочалкой, смоченной холодной водой.       Грязь же на Ацуши была совсем иного рода, и у Осаму язык чесался высказаться — так ему хотелось назвать это как можно более пафосно, «боевым постельным крещением», например; так измазаться в сперме и смазке надо было еще ухитриться.       Сильнее всего после этой ночи болел тигриный укус — отошли на задний план царапины и ссадины, обычные засосы и укусы — глубокая покрасневшая воспалившаяся рана на плече затмила все остальные оставленные ему следы пылкой страсти. Безбашенная любовь Ацуши к этому делу могла аукнуться Дазаю нехилыми проблемами; воспаление выглядело сомнительно, но накладывать швы никогда не бывает поздно в первые сутки-двое после получения раны.       Вопрос заключался лишь в том, кто подобным будет заниматься и с какого перепугу.       Просить Йосано об одолжении, как штатного медика, было плохим вариантом, если, конечно, не распространяться, что тигру-Ацуши нравится трахать Дазая и тот уже считает его своей частной собственностью.       Осаму ухмыльнулся, представляя реакцию коллеги на такое заявление, и принялся стаскивать с себя остатки одежды, со стиснутыми зубами забираясь в ванну, начиная поворачивать краны, только потом вспоминая, что Ацуши все еще здесь и тоже не такой чистый, как хотелось бы.       — Ну, а ты чего стоишь? — мужчина влажной ладонью скользил по засохшей крови, аккуратно размачивал корочку и ощупывал края укуса. Немного гноя при сдавливании, светло-желтая лимфа — дело было не так плохо, как выглядело, всего-то хорошенько промыть рану и залить все перекисью, спиртом, чем угодно, потом принять антибиотик, обезболивающее, замотать тело в бинты, положить руку на перевязь — и он как новенький.       Ну, или старенький, но после качественного ремонта.       — Раздевайся и залезай уже, ты, может, и отмоешься сам, а я до половины своего тела в таком состоянии дотянуться не смогу. Так что заканчивай стесняться, чего я там не увидел за две ночи, — выдавив улыбку, Дазай слегка отвернулся и прижался ноющим виском к прохладной плитке. — Хочется спросить у тигра, почему из всех сексуально и гастрономически подходящих объектов именно я стал объектом львиной доли его внимания. Неужто так трудно было хорошенько пообедать каким-нибудь Акутагавой в свое время, чтобы зубы так не чесались?       Ацуши заалел, пристыжено отвел взгляд, переминаясь с ноги на ногу, и скрылся за дверью, шурша чем-то в комнате, шагая из стороны в сторону, а потом вернулся с чистыми полотенцами и сменной одеждой из стопки глаженного белья со стола, неловко вжимая голову в плечи, шумно шаркая ногами по полу. Чего Осаму там не видел — да, но раздеваться перед ним все равно было страшно, да так, что от волнения даже коленки подгибались, а дышать было до одурения тяжело.       Опускаться к нему в ванну было еще страшнее. Близко. Чересчур откровенно. Касаться его обнаженной кожи своей — парень просто хотел провалиться сквозь землю, стереть из памяти пару последних ночей и жить дальше припеваючи, но он не мог, да и ночи эти были восхитительными — Дазай был восхитителен: ласкал его и позволял ласкать себя, успокаивал, целовал так, будто совсем не делал одолжение — искренно и нежно, вызывая томящуюся теплоту в груди, отзывающуюся мягкой пульсацией по всему телу.       От воспоминаний по коже пробежались холодные мурашки, и резко захотелось поцеловать Осаму, но парень не мог даже в глаза ему посмотреть, не то что коснуться мягких искусанных губ своими, так что просто молча продолжил сидеть с ним в тишине, почти наслаждаясь теплой водой и ненавязчивым физическим контактом.       Долго это, разумеется, продолжаться не могло.       Ацуши подобрался к нему поближе и коснулся кончиками пальцев воспаленной раны — тигриного укуса, его, ужасного, наверняка больного. Дазай был в шрамах с головы до пят, но становиться причиной появления на нем новых Накаджима совершенно не хотел.       — Простите... еще раз, — проговорил он тихо, по-прежнему не глядя ему в глаза; страх, крупным комком налипший на стенку глотки, мешал говорить.       Пальцы провели по укусу, смочили теплой водой, корочка крови весьма скоро размягчилась, и стало намного проще смывать ее осторожными мягкими поглаживаниями. Ацуши стало еще совестливее. Это он виноват, он не должен был делать это, он не должен был просить Осаму о помощи и соглашаться на эту помощь — теперь, после всего произошедшего, отчего-то было до отчаяния больно, будто он потерял что-то, выпустил невольно из случайно разжавшихся пальцев без надежды вернуть.       Он угробил их дружбу. Он угробил их нормальные здоровые приятельские отношения. Он сделал больно и доставил столько неудобств — выть хотелось от безысходности, но Накаджима молчал, крепко стиснув зубы, терпел глас своего праведного разума и всеми силами пытался загладить свою вину — не налегать, касаться нежно, говорить осторожно, отводить взгляд, норовящий зацепиться за глубокую поблескивающую темноту глаз Дазая, лишь бы увидеть в ней проблеск прощения, лишь бы ухватиться за соломинку надежды, любезно протягиваемую намучившимся с ним мужчиной.       — Выглядишь жутко виноватым, — Дазай наклонил голову, стиснул зубы, когда корочку сорвало от неловкого движения. Кровь потекла по коже ровной струйкой, вымывая всякую гадость. Осаму поймал подбородок поникшего парня, вынуждая его поднять голову.       — Прекрати корить себя. Это был не только ты. Помнишь, что я говорил тебе о потребностях способностей? Считай, что это своеобразная цена. Мы заплатили ее оба, я тоже в достаточной мере потешил «Исповедь» за эти две ночи. И не переживай так. Я буду в порядке через неделю, может быть, две. Это не первые мои шрамы, ты и сам видишь.       Дазай слегка приподнялся, смахнул особо щекотливую капельку воды с кожи и поцеловал парня в лоб, легко мазнул губами по виску и скуле. Замер, встречая виноватый взгляд юноши, и тут же ткнулся носом в чужой нос и прижался лбом к его лбу.       Ацуши распахнул глаза и чуть было не отстранился — так необычен и нежен был проявленный Дазаем жест — но он тут же взял себя в руки и уставше прикрыл веки, подаваясь навстречу, крепко сжимая чужую ладонь своей. Если Осаму так говорит, значит волноваться больше не имеет смысла, значит можно спокойно вздохнуть и просто... жить дальше. Вина по-прежнему теплилась где-то в глубине сознания, и определенно должно пройти много времени, чтобы она вовсе исчезла, но сейчас парень мог только лишь заглушить в себе ее голос и прислушаться к Осаму. Все-таки это он взял на себя ответственность. Произошло то, что должно было, и этого не изменить, не исправить — но можно позаботиться о чужих ранах и принять случившееся как должное.       Дазай отстранился первым спустя несколько минут и с новыми силами взялся приводить себя в порядок, доверяя Ацуши заботу о ране — не потому, что хотел лишний раз ткнуть в нее, а потому что доверял, позволял видеть свою слабость, позволял помочь и принимал помощь.       Сложнее было только со спиной, где была сеточка глубоких царапин. Бинты, носимые шатеном обычно, в этот раз должны были быть как нельзя кстати. Не зря он столько с ними возился накануне вечером.       Еще в пополнившейся коллекции отметин и потенциальных шрамов были колотые ранки на бедрах, но их Ацуши увидел лишь тогда, когда они уже вылезли их ванны. Дазай только отмахнулся — он успел незаметно для парня промыть их и теперь гордился этим.       Закутавшись в халаты — Накаджиме мужчина одолжил свой — они выбрались из ванной, и Осаму предложил парнишке отправиться к себе одеваться и завтракать, пока он будет заниматься тем же самым. А когда они закончат — вместе доехать до Агентства, чтобы один сдал бумаги, второй — еще раз просмотрел материалы полученного дела.       Ацуши скрылся за дверью, прижимая к груди свои вещи, зашел к себе, чтобы переодеться в чистое и свежее, и с неудовольствием отметил, что на улице дождь полил как из ведра, даже температура понизилась, так что парень натянул на себя теплую толстовку и засунул руки в рукава. Он даже не знал, смогут ли они добраться до Агентства в такую погоду, и подумывал позвонить Куникиде, если после завтрака обнаружится, что дело стало совсем плохо.       Тяжко вздохнув, Накаджима вернулся к Дазаю, тихо и неловко усаживаясь за его низенький стол, и опустил голову, пряча взгляд за челкой. Он мог бы покушать и у себя, но... это казалось правильным. Посидеть с Дазаем, может, еще поговорить с ним, обсудить что-нибудь... Или просто побыть рядом — пусть пока мужчина даже не закончил одеваться и шуршал вещами в ванной.       Осаму закончил бинтоваться незадолго до возвращения парня и, натягивая на раненное плечо рукав кофты, с содроганием вспоминал все, что пришлось пережить. Половина проведенных манипуляций была похожа на ад — тело болело, сильно отдающая железом кровь сочилась и смешивалась с мазью. Мужчина ни капли не удивился, обнаружив на халате кровавые разводы и потеки.       Замаранные вещи отправились в закрываемый крышкой бельевой ящик, чтобы чуть позже оказаться замоченными в хлорке.       Для дальнейших домашних работ Дазай снова облачился в свободные штаны и натянул кофту на размер больше нормы с вырезом, подумав, накинул еще одну темную кофту на пуговицах сверху, для тепла, но застегивать не стал — не настолько он мерз, ходя в слое бинтов.       Выйдя из ванной комнаты и обнаружив, что Накаджима уже вернулся, Осаму как ни в чем не бывало поставил на плиту чайник, прибрал оставленный возле футона бардак, с неудовольствием отмечая, что и он весь испачкан кровью. И если с простынями еще что-то можно было сделать, замочить, сменить, выкинуть, сославшись на дырки от когтей, то сам футон можно было лишь отправить в химчистку, которую он сейчас себе позволить не мог.       Однако особо выбирать было не из чего, запасного футона у него в квартире не было, как не было раньше в его планах быть связанным физической и, как бы неохотно он ни признавался сам себе, эмоциональной близостью со своим подопечным.       Собрав белье в большой ком и бросив его в ванной, мужчина достал из шкафа чистый комплект, перекинул его через руку и легонько потрепал оборотня по плечу, привлекая внимание.       Сначала он хотел поручить ему возню с заправлением кровати, но тут же передумал — фантазия мгновенно в красках показала, как парень видит кровь и снова начинает терзать себя чувством вины.       Только этого ему не хватало.       — Можешь сделать чай для нас обоих? Если найдешь что-то, что можно использовать для приготовления завтрака — не стесняйся, пользуйся, — улыбаясь, мужчина выпрямился и отошел, давая место, чтобы парнишка мог подняться.       Ацуши рассеянно кивнул и встал на ноги, осторожно заглядывая в шкафчики над плитой, часто приподнимаясь на носочках. Он обнаружил пустую пачку из-под зеленого чая, полупустую — черного, нашел кружки, бросил в каждую по пакетику и принялся рыскать дальше. Сухое песочное печенье, несколько булочек, не первой свежести, но достаточно мягких, с какой-то начинкой. Парень нашел сахар — было совсем немного, но пару ложек точно можно было наскрести; к сладкому он не привык со времен приюта, поэтому спокойно мог пить даже самый крепкий чай без единой крупицы сахара, а вот насчет Дазая он совсем не был уверен, поэтому нерешительно спросил:       — Дазай-сан... сколько вам класть сахара?       — Обойдусь без него, — стоя на коленях, мужчина как раз заканчивал натягивать простынь. Туго, чтобы без единой морщинки или складки. Приходилось прикладывать силы и вздрагивать от пронзительной боли меж лопаток.       Почему-то сейчас, когда Ацуши был рядом, он снова соскальзывал в мысли о прошедшей ночи и ловил себя на том, что неотрывно смотрит на парнишку, пока тот занят. Хмыкнув себе под нос, мужчина вновь вернулся к своему занятию и постарался лучше себя контролировать — вряд ли небольшое возбуждение справится с болью лучше таблетки. Таблетки, которую он все еще не принял, потому что неудобно было искать их в аптечке на глазах у внимательного парнишки.       С одеялом и подушкой он закончил быстрее, смахнул с лица липкий пот, вытер ладонь о колено, когда поднимался на ноги и шел к столику.       Чайник как раз вскипел, и Накаджима заварил чай, отставив сахарницу в сторону. Поставив на стол кружки, он выложил найденные пачки с печеньем и булочками, вытер со столешницы разлившиеся капли воды и все-таки сел рядом с Осаму, грея о горячую керамику руки, чуть помялся, прежде чем сказать:       — Приятного аппетита.       У него было странное чувство. Будто им нужно было о чем-то поговорить, хотя, вроде, все вопросы теперь были закрыты; тигр внутри мирно посапывал и не беспокоил своим алчным желанием, так что опасности вновь навредить Дазаю не было.       Осаму установившаяся тишина более чем устраивала. Хотя, допив первую чашку, он все равно поднялся, сделал себе вторую и пошел к аптечке, разыскивая антибиотики и обезболивающее. Выдавив сразу пару таблеток, он запил их чаем, поставил чайник снова — вне зависимости от того, чем они займутся дальше, горячая вода понадобится. Можно будет заполнить пару имеющихся у него бутылей и использовать вместо горелок, если совсем замерзнут.       — Знаешь, мне тут в голову пришла мысль, — Дазай замолк, сосредоточенно царапая обертку на найденной им коробке рамена, потом неожиданно развернулся и протянул ее Ацуши. — Открой, пожалуйста. Там как раз две порции. Это будет посерьезнее печенья. И теплее чая.       Накаджима взял упаковку в руки, подумал о ноже, ножницах, запаниковал от того, что не знает, где они находятся, но не подал виду и не растерялся — ноготь вытянулся и заострился когтем, резанул по коробке, и можно было беспрепятственно достать оттуда лапшу. Только потом он принялся искать палочки и глубокие тарелки, новая порция кипятка была как раз кстати, и спустя пять минут рамен был готов.       Это действительно было значительнее чая с булочками, а вкупе с приправами еще и вкуснее. Сам того не заметив, Ацуши сел не напротив Дазая, а чуть ближе, по правую руку, но это совсем не отвлекало его от поглощения пищи и не имело для него никакого значения.       — Вкусно... — сказал он тихо, даже как-то задумчиво, и продолжил есть, стараясь не смотреть Осаму в глаза.       Дазай согласно кивнул, но все равно прервался, когда почувствовал, что первый голод утолен. Боль потихоньку стихала, ей на замену приходили другие ощущения — стянутость кожи, жар.       — Что будем делать дальше? — отложив палочки, Дазай устроил руки на столе, сложив ладони вместе. — Дело может оказаться вовсе не в наступлении весны — тигр ясно дал понять, что ему нужно, — Осаму рассматривал собственные пальцы с обрезанными в ноль ногтями и слегка не верил, что говорит то, что говорит. — Если честно, впервые вижу, чтобы способность открывала не что-то скрытое в своем носителе, а выбирала ему партне... — Дазай осекся, прищурился и мысленно промотал уже сказанное. — Ацуши, ты ничего не хочешь мне сказать? — уже более прохладно высказал Дазай, поднимая взгляд на замершего истуканом парнишку.       Тот вздрогнул и удрученно посмотрел на Осаму, почувствовав пробежавший по спине холодок. Накаджима аккуратно и тихо отложил палочки, стиснул меж онемевших коленей ладони и вновь отвел взгляд, протягивая:       — Я... Я не знаю.       Волнение запорхало в животе, причиняя значительный дискомфорт, горло стянуло стыдом, и Ацуши показалось, что он не сможет вымолвить и слова. На самом деле у него... была пара мыслей. Но он очень, очень боялся высказать их, страх этот был беспочвенный, но он все же был и мешал говорить.       Дазаю можно было доверять. Они столько вытворили, они столько пережили — дело было даже не в прошлой и не в позапрошлой ночи. Осаму заботился о нем, как о младшем сотруднике и просто хорошем друге. Ацуши прикрывал ему спину и писал за него отчеты, вытаскивал из каналов и срезал с его шеи петлю — заботился тоже, всегда стремился помочь и сделать приятное, даже сущую мелочь, даже просто подать чашечку кофе после бессонной ночи.       Накаджима решился.       — Я не могу это контролировать, и это может повториться в любой момент, — сказал он. — «Решение» моей способности упрямое и... эгоистичное. Вы ведь... Ему ведь только... — Ацуши запинался на каждом слове, не зная, как правильно сформировать свою мысль, и отчаянно поднял глаза на Дазая, будто пытался найти у него ответа. — Он пожелал. И получил. Не заботясь о вашем желании или о моем. Вы согласились бы... быть с ним? Со мной? Нет, даже... с нами?       — Как видишь, я тот, кто поднял этот вопрос и серьезно задумался, но вообще-то я пытался сказать, что тигр не мог обострить того, чего в тебе не было изначально. В этом все желания наших способностей — они берут черты и наши собственные желания, наши потребности, и настаивают на их развитии, заставляют принять то, чего мы стыдились, что мы прятали в себе по самым различным причинам, — Дазай осторожно придвинул к себе чашку с чаем. — Если изначально у тебя не возникало мыслей — никаких, даже самых мелких — на мой счет, тогда он просто живее и самостоятельнее всего, что я видел. Но будь честен с собой и со мной тоже, Ацуши, — Дазай слегка улыбнулся — его забавляло собственное открытие, он только слегка ощущал себя идиотом, что не пришел к тому же заключению раньше. — Ты ведь наверняка хотя бы на первых порах романтизировал нашу встречу, мое спасение, твое принятие в Агентство. Что же касается «решения» твоей способности, упрямого и эгоистичного, как ты выразился... Гм... — Осаму сделал несколько глотков чая — от интенсивной болтовни во рту пересохло. — Он пожелал. Ты пожелал. Я тоже пожелал. Быть с ним, с тобой, с вами обоими. Все мы переступили какой-то внутренний барьер, который раньше ограничивал нас. Он пошел против воли носителя, подавляя твое сознание, ставя свою потребность выше твоей. Ты поддался желанию, неудовлетворенности такой силы, что не будь у нее конкретной цели — было бы очень неудобно. Представь, если бы тигр захотел кого-то, кого ты видел раз, два. Возможно, твоего врага — того же Акутагаву? Но ты дал этому чувству вести себя. И все закончилось хорошо, но ты переживаешь. Я... Я, говоря откровенно, позволил себе сначала увидеть в тебе больше, чем просто мальчишку, который станет важной частью Агентства, больше, чем просто коллегу, больше, чем своего подопечного. А потом я позволил кому-то — тебе — взять над собой верх, хотя я помешан на контроле. Но я позволил доминировать над собой, овладеть. И что еще хуже — мне понравилось, — Дазай улыбнулся с легкой злостью и горечью, глаза его потемнели, и пусть он быстро стал беззаботным снова, Ацуши все равно видел. — Но пока ты здесь сидишь напротив и думаешь только о том, что что-то было неправильно, мучаешься совестью, что мне было больно и тигр действительно перестарался, я думаю только о том, как затащить тебя под одеяло, накормить, потому что дома холодно. И стереть с твоей мордашки это несчастное выражение. Взбодрись, Ацуши, ты накормлен, тепло одет и удовлетворен физически, здоров, объект симпатии, о котором ты раньше мог только робко и неуверенно думать, горько улыбаясь собственным фантазиям, не имеет ничего против отядзукэ и сна в положении большой или малой ложки, — Осаму по привычке пожал плечами и тут же зашипел сквозь зубы, стиснул руку в кулак.       — Дазай-сан... — выдавил из себя Ацуши хрипло, крепко стиснул пальцами свое колено и опустил голову, вжимая ее в плечи, отчаянно краснея ушами. — Я... Не то чтобы я действительно как-то фантазировал или что-то себе представлял, я просто... думал, — сказал парень с нервной блуждающей улыбкой на лице. — О том, какой вы хороший детектив и наставник, о том, какой вы... смелый и просто замечательный человек. Мне хотелось знать, правда ли под вашими бинтами шрамы, — продолжал парень, чуть осмелев, — хотелось знать, почему вам так хочется умереть, из-за чего вы так несчастны, что не любите жизнь, так... закрыты ото всех. Простите, я могу говорить глупости, но мне так показалось, и я просто не мог думать иначе. Я... Я доверяю вам и, знаете, — произнес он, зажмурившись, выпаливая все на духу: — вы мне очень нравитесь, и мне действительно хотелось бы быть с вами! Не тигру — мне лично, — добавил Накаджима, дрожа, будто он не мог от стыда найти себе места и теперь просто хотел исчезнуть, раствориться в пространстве. Но он сказал то, что хотел, что сделано, то сделано, и границы стерты вовсе, не осталось от них ни единого следа.       Дазай улыбнулся, видя волнение парня. Захотелось потрепать его по волосам, похлопать по плечу, погладить по спине — поддержать хоть как-нибудь.       — Ну вот видишь, как все замечательно. Ты хочешь быть со мной, я не возражаю быть с тобой, тигр вообще должен быть счастливей всех, — Осаму добродушно ворчал в конце, потом рассмеялся, потом осторожно подсел ближе ко все еще смущенному и зажатому парню. — Как насчет того, чтобы позвонить Куникиде, сказать, что доплыть до Агентства у тебя не получится, а самому влезть со мной под одеяло и... Сделать что-нибудь? Не знаю, что. Я бы не отказался от всего, что сейчас доступно, от неловких поцелуев — это ведь первый раз, когда тигр никак не влияет на твои желания и ощущения? — до самого обыкновенного сна. Вопреки моему виду, я все равно прилично измотался за две ночи, и дело даже не в травмах, хотя свой вклад они безусловно сделали.       — Идея... Идея хорошая, — проговорил Ацуши и неловко взял чужую руку в свою, чуть подрагивающую от волнения, хотя внутри все трепетало от счастья.       Он не торопился за телефоном: сплел их пальцы, подобрался еще ближе, исключая между ними последнее расстояние, и вжался боком в его бок, притиснулся к нему, прерывисто дыша, удивляясь гулкому и частому сердцебиению в своей груди.       Дазай помог парню пристроить голову на свое плечо, положил свою голову сверху — очень аккуратно, потому что плечо тянуло и болело.       Они просидели так достаточно, чтобы заболела спина, потом Дазай спохватился, что они не доели, и пододвинул к их краю стола остывшие миски с раменом. Холодный он был едва ли столь же вкусным, как горячий, размяк и потерял все свои лучшие черты, но они слопали его поспешно и даже не различили особой разницы.       Дазай ненадолго оставил парня в одиночестве, чтобы тот мог позвонить Доппо, а сам пошел менять бинты и смазывать кожу обеззараживающей и обезболивающей мазью — отек должен был быстрее сойти, укус — быстрее зажить, а Дазай быстрее сможет увидеть под собой смущающегося, но возбужденного Ацуши — Осаму улыбался своим мыслям, хотя это едва ли вязалось с тем, что в этот момент он снова ощупывал укус, и боль с зудом были адские.       Однако, как ни странно, следы действительно... Заживали быстрее. Дазай сначала был не уверен — ощупывал и прощупывал, обводил края ран. Но в конце концов убедился — глубина становится меньше. Все выделения, которые сочатся из раны — не более, чем тканевая жидкость.       Этак завтра он проснется практически здоровым, по крайней мере, в отношении укуса. Может быть, придется чуть разработать руку, покачать мышцы, но...       Осаму повторно провел пальцем вдоль краев укусов, сдавил, нащупывая в коже разрыв.       Будь это укус обычного зверя — заражения было бы не избежать. Дазаю пришлось бы промывать рану и долго проверять, что промыто все до самого конца — оставлять в коже очаг воспаления сомнительное удовольствие, так можно лишиться руки.       Однако укус тигра вел себя так, словно Дазай и сам имеет регенерацию выше среднего. Возможно, оборотень на это и рассчитывал, кусая его столь глубоко.       Смазав плечо мазью, мужчина забинтовался по новой, проверил, что остальные бинты еще сгодятся, и вышел в комнату, где Ацуши как раз заканчивал извиняться перед Куникидой.       — Хорошо. Спасибо еще раз, — проговорил Накаджима и сбросил вызов, запихивая телефон в карман, оборачиваясь на Осаму.       Сердце его от чего-то пропустило удар; он не знал, от чего, просто... Они наедине. Они оба свободны от работы. Ацуши стоял как вкопанный несколько долгих секунд, потом сделал неуверенный шаг, затем еще один, а после приблизился к Осаму вплотную и осторожно обнял его за талию, утыкаясь носом в широкую теплую грудь.       Дазай прижал его к себе за плечи, едва поморщившись от боли в плече, кончик пальца скользнул по ложбинке вдоль позвоночника, остановился на пояснице и поднялся вверх. Касаться Ацуши было приятно и успокаивающе, и он продолжал водить пальцем по спине, выводил то прямые линии, то рисунки, которые не мог понять сам, то чертил петли на лопатках.       Накаджима после ванны остался растрепан, волосы высохли, как попало, и Осаму не отказал себе в удовольствии слегка пригладить и распутать их.       Ацуши задышал чаще, сердце от ласки сделало пару кульбитов, и он коротко поцеловал Дазая в шею, приподнявшись на носочках, мазнул губами по кадыку и провел по коже носом — чувствовался тот самый запах, сводящий его с ума, тот запах, заполняющий собой разум. Любимый.       Дазай опустил голову, здоровой рукой прижал к себе теплое тельце парнишки, разыскивая его мягкие губы своими.       Поцелуй вышел коротким, дрожащим, в чужой груди взметнулось испуганной птицей сердце. А Дазай целовал его еще и еще, коротко, быстро, чувственно, до влажных чмоков, пока Ацуши не решился раскрыться для него, подавшись навстречу.       Ладонь в бинтах легла на затылок, пальцы зарылись в мягкие светлые волосы — Осаму жадно ласкал чужой рот языком, не позволял сделать лишнего вдоха, пока у него самого в глазах не потемнело.       Ацуши отвечал робко, но очень скоро осмелел: коснулся своим языком чужого, сплетаясь, провел самым кончиком по кромке зубов и деснам, тихонько стоная, щекотно обдавая губы вибрацией слабого звука. Парень стиснул пальцы на Дазаевой спине, смял бока, переместился на грудь, к щекам, чтобы обхватить их ладонями и притянуть к себе, углубить поцелуй, вынуждая чуть наклониться.       Они отстранились лишь когда заболели губы. Осаму прижался лбом к его лбу, тихонько улыбаясь и вздыхая.       — Если мы так продолжим, то ночное пиршество перекинется и на день, — Осаму снова коротко поцеловал парня, прикрыл глаза. — Останешься сегодня на ночь? Я почти уверен, что в твоем холодильнике припасов будет больше, но у меня больше места, чтобы их готовить. Что скажешь?       — Останусь, — улыбнулся Накаджима, зарываясь пальцами в его волосы, сцепляя руки за его шеей, чуть неуверенно, но ласково. — Попробуем приготовить что-нибудь попозже, но сейчас... Давайте просто, не знаю, полежим. Я бы и подремать не отказался, — сказал он скромно и посмотрел Дазаю в глаза.       Они сытые, чистые, теплые и бесконечно расслабленные общим умиротворением. Забраться в обнимку под одеяло и, может, даже лениво целоваться, ненавязчиво касаясь друг друга, казалось просто замечательной идеей.       Дазай мягко расцепил руки и позволил Ацуши слегка отодвинуться.       — Сходим сразу к тебе? Ты возьмешь пижаму, щетку, все, что может понадобиться. Я соберу продукты. Бегать туда-сюда в такую погоду не лучшая мысль. Ну, или отложим поход на более позднее время, а сейчас ты воспользуешься моими вещами, и мы поспешно отправимся греться под одеяло, — Дазай слегка махнул рукой в сторону футона, новенького, чистенького, заправленного свежим бельем.       Постель выглядела так соблазнительно, что Накаджима не мог от нее отказаться:       — Потом. Все потом, — с улыбкой, неуверенной, но нежной; Ацуши взял Осаму за руку и прошагал к футону, опускаясь на самый краешек, подтянул к себе одеяло, чтобы призывно распахнуть его и пронзительно поглядеть на Дазая.       Толстовка тепло грела, но он совсем не был против лишнего слоя ткани поверх этого и сильных рук, крепко обнимающих за плечи. Дазаевых рук. От происходящего даже кружилась голова — настолько волшебным казался этот дождливый день, в который он позволил себе мысли об отношениях с Осаму, понимающим, ласковым, принимающим его обычным и озверевшим — таким, какой он есть.       Дазай лег рядом с парнем, некоторое время они возились, устраиваясь, подтягивая одеяло и жадно ловя тепло тел друг друга. Потом Осаму пристроил пострадавшую руку на талии парня, забрался ладонью под толстовку, мягко водя пальцами по пояснице.       Кожа у юноши была горячая и гладкая, не чета его иссеченной шрамами где можно и где нельзя.       Они смотрели в глаза друг другу, Ацуши раскраснелся, потом пододвинулся ближе. Осаму прикрыл глаза, слушая стучащий на террасе и в окно ливень. Шторм — подумать только, что именно природа частично позволит им поговорить и стать ближе.       Дыхание опалило губы за мгновение до поцелуя, Осаму открыл глаза, подался навстречу. Ленивый, неспешный, чувственный поцелуй, но от него внутри все сладко дрожало.       Накаджима мягко сминал чужие губы своими, гладил по макушке, ворошил тонкими пальчиками волосы на затылке, массируя кожу головы. Дазай — воплощение спокойствия и нежности, Ацуши не мог отделаться от чувства сонного умиротворения, да и не хотел — терся кончиком носа о его нос, целовал его щеки и чувствовал рассыпающиеся по своему лицу поцелуи в ответ, высовывал язык меж сомкнутых губ, чтобы облизнуть чужие совершенно по-кошачьи, ткнуться ртом в уголок рта, прикрыть глаза, чувствуя легкое приятное головокружение.       — Дазай-сан, — выдохнул он шепотом, утянул в новый мягкий поцелуй, чуть выгибая спину, подставляя кожу под ласкающие ее руки. — Будьте... моим, — сказал он неловко, все так же тихо, пряча горящий взгляд в подушку, но не в силах спрятать горящих румянцем щек.       Он не просто хочет быть с ним — он хочет обладать им, всем, каждым его движением, поцелуем, вздохом. Было ли то желание тигра, или же Накаджима сам вспыхнул этой идеей, прямо сейчас, в этот самый момент, нежный и робкий, но он знал точно — ему хотелось алчно и жадно, и он ничего не мог с этим поделать.       — Глупый, я уже сказал «да», — Дазай скользнул ладонью выше, обвел ямочки между позвонками, легонько поскреб выпирающие крылья лопаток и вновь защекотал поясницу, выводя на ней, по замыслу, теплое и сладкое «ai shiteru» — они к нему пока что не готовы, но, быть может, однажды он таки решится, ограничившись сейчас только смущающим, но приятным «suki».       Ацуши задрожал, глядя ему в глаза, и тут же растаял от теплого взгляда, почти любовного, такого ласкового, что в груди трепетно перекручивалась нежность, заставляя сердце биться чаще. Парень обхватил ладонями лицо Осаму, погладил его по щекам большими пальцами, подаваясь вперед, и вновь поцеловал, глубже, смелее, скользя по чужому языку своим, посасывая его, неловко стукаясь зубами, но тут же исправляясь, сминая губами губы.       По телу расползлось волнительное тепло, согревая и без того жаркое тельце, поцелуй опьянил, а рука скользнула к шее, приминая пульсирующую венку сквозь бинты, переместилась к ключицам, залезая за краешек свитера, поглаживая по здоровому плечу самыми кончиками пальцев, осторожно надавливая, вжимаясь мягкими подушечками. Дыхание сбилось, Накаджима будто совсем забыл, как дышать, сосредоточив все свое внимание на чужих губах, но он не отстранялся, продолжал целовать, прижимаясь грудью к груди, теряя голову от желанной близости — так хорошо ему было в чужих объятиях, так приятно было чувствовать, как Дазай отвечал с таким же энтузиазмом, пылким, но бесконечно расслабленным.       Сам мужчина голову отнюдь не терял, но приятно было довериться чужим рукам, позволить чуть больше близости, получить больше ласки. Дазай истосковался по таким вещам, как внимание, забота, нежность; да, соскучился по чужой нежности. Ощущать себя нужным, любимым и желанным, принятым — это ли не рай?       Они задвигались снова, Ацуши льнул к нему, но мешались коленки, и теперь они пропихивали их, сплетали ноги, терлись бедрами. От ощущения чувственно проехавшего по паху бедра в глазах потемнело и перехватило дыхание, Осаму не удержал тихого чувственного стона, глуша его чужим ртом, как кляпом, однако юноша залился краской и он сам — тоже, пусть и куда слабее.       Испытанное удовольствие перекрыло даже глухую боль в руке — скорее бы она зажила уже.       Дазай слегка отстранился, чувствуя себя скорее ровесником Накаджимы, чем взрослым мужчиной, неловко облизал губы под чужим взглядом и замер, почувствовав осторожные прикосновения к себе сквозь мягкую материю домашних штанов.       — Ацу... Ха-а-а... — выдохнув, он прикрыл глаза, сглотнул, почти судорожно. Мышцу в руке непроизвольно дернуло, когда он подумал, что не откажется сжать себя чужой рукой покрепче.       Накаджима слишком поздно понял, что забылся, но ему было так приятно ласкать Осаму, продолжать гладить его по щеке одной рукой, вести по горячей промежности с явно выпирающим бугорком члена другой, что он просто не мог остановиться. Парень прерывисто вздохнул, потираясь носом о чужой нос, скользнув по губам быстрым движением языка, но не позволил себе большего, продолжил тяжело дышать ртом, вжиматься лбом в лоб.       Он переместился от паха выше, огладил бока, вжимаясь в них сквозь слой ткани и бинтов, забрался под одежду, обводя живот, поднимаясь выше, к часто вздымающейся груди, чтобы надавить на нее ладонью и оттянуть полоску повязки кончиком пальца, скользнуть под нее, мягко лаская сосок, растирая его, выводя круги. Ацуши заерзал, приподнимая бедро, вжался им в чужую промежность теснее, вырывая новый стон, и сам застонал, будто касался не он, а его, зарылся пальцами второй руки в копну шоколадных волос, вжался грудью в грудь, прекращая лезть пальцами под бинты, скользя ладонью к бедру, крепко сжимая, притягивая к себе, наверняка вызывая пробежавшийся к низу живота табун мурашек. Под одеялом становилось жарковато, но еще горячее было чувствовать нервно вздыхающего Осаму — сжимающего руки на его пояснице, жмущегося в ответ, едва дрожащего в нетерпении.       Накаджима опустил голову, целуя его в шею над полосой бинтов, стиснул пальцами бедро в последний раз, вновь перемещая ладонь на теплый живот, но на этот раз чтобы повести вниз, неловко забираясь за резинку штанов и трусов, коснуться мокрой от смазки головки, предательски краснея ушами, но впиваясь, впиваясь губами в шею, лаская кожу языком, вдавливаясь зубами.       Дазай дрожаще выдохнул, откинул голову и прикрыл глаза. Мышцы рук подергивало, но сжать парня крепче он пока не мог. Ощущения были, словно его связали, прежде чем начать ласкать, и от этого в животе волнительно щекотало, бесконтрольное возбуждение прокатывалось по нервам.       Осаму коротко и обрывисто дышал, потом нашел в себе силы вытащить одну руку из-под себя, потянулся к паху юноши, накрывая чашечкой ладони, сжимая, лаская неловко, до жути ограниченно. Поддев кромку штанов пальцами, он стянул их прочь, слыша тихий прерывистый вздох. Член лег в ладонь, горячий, влажный, и Осаму принялся водить по нему пальцами, приминая венки, обводя головку. Услышав стон, он и сам шумно выдохнул.       — Давай вместе получим удовольствие. Делай ты, мне неудобно, на этой руке весь мой вес, — опустив голову и заметив пылающее личико, Осаму не сдержал короткого смешка и слегка зажато прижался пахом к чужому паху, потерся, шумно выдыхая от удовольствия, когда члены соприкоснулись. — Давай же, я уверен, что все будет хорошо.       Стиснув зубы и зажмурившись от стыда, Ацуши невольно подался тазом вперед, прижимаясь теснее, потираясь головкой о чужой ствол, и соскользнул, упираясь плотью в Дазаев живот. Член потяжелел, налившись кровью, в паху стянулось тугим узлом возбуждение, и парень опалил горячим дыханием забинтованную шею, влажно целуя под челюстью, смело играя языком. Влажные пальцы коснулись чужих, Накаджима стиснул их, ненадолго сплетая, и уложил ладонь Осаму на постель, вновь покачивая бедрами, толкаясь в его промежность, поджимая от вязкого наслаждения пальцы ног.       Ацуши осторожно огладил курчавые волоски на лобке, зарылся пальцами, обвел заметно отвердевший ствол и коснулся мошонки, несмело, но настойчиво сминая ее, перекатывая под тонкой кожицей яйца. Было так волнительно касаться Дазая в здравом рассудке, осмысленно, удовлетворяя не желание способности — собственное, и Накаджима упивался этим ощущением, тяжело дышал, невесомо покусывая сквозь бинты его ключицы, обхватил рукой оба члена, ведя ею вверх-вниз на пробу, стоная тихо и смущенно от острого жара, расползшегося от паха по всему телу, застревая сладким комком где-то в глотке. Он медленно задвигал рукой, мучая Осаму, мучая самого себя — ему не хотелось так скоро срываться на частый бешеный темп, ему хотелось дразниться, размазывать предэякулят, натягивать крайнюю плоть, сдавливая ладонь сильнее и щекоча большим пальцем сочащиеся, мокрые от смазки головки.       Дазай ерзал, слегка двигался, все время меняя положение, шумно вздыхал и поджимал пальцы, стискивал чужие ягодицы по мере своих сил, сводил бедра.       Ацуши напоминал ему о том, о чем он никогда особо не думал, даже не подозревал, предпочитая обходиться минимальным; неспешные ласки, тягучее изучение тел друг друга. Он забывал об этой стороне снова и снова, привыкший к тому, что можно обойтись быстрым сексом, который не связан с любовью — чистый трах с самыми желанными продажными женщинами, начинающийся с бутылки виски, в процессе превращающийся в беседу, полную пьяного смеха и не менее пьяных поцелуев в шею, тисканья груди, и в итоге — задранного платья, обнажения белых бедер и подвязок, клочка трусов — вот и все, что нужно было снять, чтобы получить свое, навалившись телом, ворваться в чужое, шумно и пьяно дыша.       Он не ласкал шлюх. Он не целовался с ними. Только пил и трахался, когда на самом деле хотелось достать пистолет и выстрелить в висок. Но что-то мешало. Что-то, что можно было бы назвать беспокойством за судьбу друзей, трусостью и крамольным желанием жить.       Теперь все было иначе. Его ласкает и целует самый чистый мальчик на всей земле. У него не было никого, он чист и до него даже не целовался — отчасти это вызывало у мужчины страх.       Господи, две ночи, и он развратил дитя настолько, что теперь оно осмелело и решилось ему дрочить, целовать, признаваться — кто он после такого? Уж явно не хороший наставник.       Дазай едва не удержал нервный смех и превратил его в стоны, шумные выдохи и толчки в ладонь, шепча что-то неразборчивое, игнорируя тянущее ощущение в заднице, которая стала напоминать, что ему не рекомендуется двигаться, а сойти с ума можно и цепляясь зубами в плечо дрочащему им обоим тигренка.       Накаджима чуть замедлился, тяжело дыша, потом и вовсе остановился, мелко подрагивая. Он поднял мутные от пелены удовольствия глаза на Осаму, подался вперед, коротко касаясь губами его губ, и поцеловал, нашарил свободной рукой его ладонь, беря ее в свою, укладывая на своем лице. Ацуши все еще ласкал их двоих, щекотал влажные теплые головки большим пальцем, вдавливался подушечкой в уретру, то свою, то чужую, вызывая нежный горячий трепет.       — Давай... сделаем это одновременно? — спросил он неловко, со своими искусанными губами, блестящими невинно глазами и алым личиком, потираясь щекой о чужую ладонь. Дазай улыбнулся против воли, осторожно погладил Накаджиму по лицу кончиками пальцев и снова поцеловал, молчаливо давая ему знак возобновить движения рукой.       Чуть резковато, туго, но до упоения приятно — сильные пальцы, сильные ощущения, тихое пошлое прихлюпывание смазки и неровные вздохи двоих возлюбленных, нежащихся в тепле друг друга. Ацуши задыхался, порывисто ловил поцелуем чужие губы, прихватывал, облизывал, сладко посасывал, выдавая едва слышные гортанные стоны. Такой милый, любимый Осаму, отвечающий на ласку, надрывно шепчущий: «Еще... Сейчас...»: — томным, низким голосом, чуть хрипловатым; жутко возбуждающим.       Парень стиснул до скрипа зубы, уткнулся носом Дазаю в основание шеи и кончил, расслабляясь, чувствуя, как по пальцам стекают капельки спермы, его и чужой, горячей, липкой.       Дазай, успевший запрокинуть голову в последний момент и пересохшими губами ловивший воздух, поерзал, рука с тела парнишки сползла. Мышцы в теле гудели, ныло и зудело внутри и сзади — он слишком много двигался, наверное, растревожив еще не восстановившееся до конца тело.       Ацуши вытащил руку и, приподнявшись на локте, нашел салфетку, которую они поспешили пустить в ход — оттерли сперму с руки, животов и бедер, стерли с простыни, насколько это было возможно.       После этого получилось с чистой совестью залезть обратно под одеяло, свернуться, прижаться телами не полностью, лишь местами, как было удобнее. Дазай с удовольствием перекинул через Накаджиму руку и вздохнул с облегчением, быстро согреваясь — после разрядки, когда жар схлынул, он быстро прочувствовал на себе свежесть установившейся влажной, дождливой погоды.       Они спали в тепле и неге, лениво дремали под звон разбивающихся о крышу капель, и не было ничего, что могло бы им помешать. Сладкое забытье без снов. Непринужденные ласковые объятия.       Это было приятно, но еще приятнее было проснуться и увидеть напротив своего лица чужое, прекрасное, волнующее своим умиротворенным видом; Накаджима завороженно глядел на Осаму, задержав дыхание, позволил себе двинуться только спустя тягучую долгую минуту. У него затекла рука под головой Дазая, но это было не важно, он вытащил из-под одеяла вторую руку и погладил любимого по щеке.       Любимого.       Как прекрасно звучит это слово.       Как прекрасно любить человека, который любит тебя в ответ.