"Святая Библия" и другие релизы +4

Джен — в центре истории действие или сюжет, без упора на романтическую линию
Ориджиналы

Рейтинг:
R
Жанры:
Мистика, Ужасы, POV, AU, Songfic, Мифические существа, Постапокалиптика, Антиутопия
Предупреждения:
Элементы слэша
Размер:
планируется Макси, написано 58 страниц, 11 частей
Статус:
в процессе

Награды от читателей:
 
Пока нет
Описание:
AU 2144 год, Детройт. Ангелы, демоны, одержимость и Маниакальные Уличные Проповедники складываются в мозаику под названием "Апокалипсис", но вот суждено ли ему произойти - это зависит от Пирса Грея, главы Центра Паранормальных Исследований и Лукаса, весьма странного молодого человека.

Посвящение:
R. J. E. 22.12.1967 - ∞

Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика

Примечания автора:
Задумывалось как фик по **"Фантастическим тварям и местам их обитания"**, но постепенно мутировало в оридж. Навеянные "Тварями" образы, впрочем, узнаваемы.
Немного "Девушки с татуировкой дракона", немного "V - значит Vендетта", немного "Клетки".
Адам - из "Only Lovers Left Alive".
Закадровые Manic Street Preachers.
Coil здесь тоже есть.

Образы:
Пирс Грей http://darkmon.diary.ru/p212363400.htm
Лукас Уильямс http://darkmon.diary.ru/p212930396.htm
Лукас Уильямс/Атратус http://darkmon.diary.ru/p212362302.htm
Эрик Ланге http://darkmon.diary.ru/p212343046.htm
Ангел http://darkmon.diary.ru/p212397243.htm
Лоуренс Джонс http://darkmon.diary.ru/p212397166.htm
Рен Кербер http://darkmon.diary.ru/p213080390.htm

(Дом)

28 мая 2017, 17:17
      

XXVI


      Среди ночи, получив, словно розгой, удар хвостом повторяющегося кошмара — который я не смог бы воспроизвести, но точно знаю, что это был связано с Эриком — я проснулся, вздрогнув. И даже не просто вздрогнув — я подлетел, кажется, на добрые полметра над кроватью и со всего размаху опустился обратно. Сердце колотилось, как сумасшедшее. Но я был в своей постели. И было тихо. Только дом привычно поскрипывал рассыхающимися балками, мне чудилось в этом противное старческое хихиканье. Ощущение тяжёлых вод, заполнивших комнаты.
      Неужели просто сон? Я уже изготовился выдохнуть с облегчением, но замер на середине. Горло сжалось: слева лежало что-то чёрное. И это чёрное смотрело на меня.
      Мороз пробежал по коже. Чёрное шевельнулось.
      Блеснули в жидком отсвете уличного фонаря зубы. И голос, сладкий и тягучий, как мёд, произнёс:
      — Кошмар приснился?
      Это был Рен. В моей постели. Боже мой, да ведь я сам… предложил ему… или не предложил? Секс был чудесным, как всегда… — разрозненные обрывки воспоминаний разлетались в голове, как конфетти.
      — Рен?
      — Рен Кербер, дорогой. Не бойся.
      — Который час? — мне не были видны часы.
      — Начало третьего. Час быка. Они всегда приходят в это время.
      — Они?
      — Кошмары, — серьёзно сказал Рен, но тут же улыбнулся.
      Мною вдруг овладело беспокойство.
      — Чёрт… это был Эрик… мне надо в центр…
      Рен не спросил «сейчас?», Рен сказал:
      — Зачем?
      — Лукас. Проверить. Ты не поймёшь… вдруг что-то…
      — Ммммм, мальчик-зверь? — Рен коснулся моей скулы своими длинными пальцами, погладил, успокаивая. — Он в порядке, Пирс. Лукас в порядке.
      Сказал он это так, что я поверил. Да и, в самом деле, есть же там дежурные…
      
      Ночь струилась, словно тёмная река; мне казалось, что я вижу силуэты рыб, проплывающих над нашими головами. Где-то далеко выла собака. А, может быть, волк.
      Не спалось.
      — Рен, — позвал я снова своего внезапного любовника («только на эту ночь!» — напомнил я себе). Тот придвинулся ближе, обнимая меня. — Я никогда не видел темнокожих людей в ССША. В смысле, настолько темнокожих. Как тебе удалось получить разрешение?
      — Ах, Пирс, — словно гигантская пантера мурлыкнул Рен мне в самое ухо. — По рождению я такой же белый, как и ты…
      Я попытался собраться с мыслями, хотя это было непросто. Не в тот момент. И всё же…
      — Скажи, Рен… ты падший ангел?
      Он снова сверкнул зубами, широко улыбнувшись, совсем рядом.
      — Нет, дорогой.
      — Ну вот и славно, — почему-то ответил я.
      — Тебе нужно поспать, Пирс.
      — Знаю. Просто…
      — Не бойся кошмаров. Это всего лишь маленькая ложь, выдающая себя за большую правду. Хочешь, я расскажу тебе одну историю?
      — Валяй.
      — Жила-была в Кливленде, Огайо, белая семья… и был у них сын…
      
      Рен что-то говорил, но я не слушал; голос успокаивающе журчал над ухом, чёрные ласковые пальцы поглаживали моё плечо. А я думал о том, насколько же это сложно: вытравить кого-то из сердца. Я думал о том, что кошмары не кончатся. Что Эрик вернётся снова. Что я сам допускаю это.
      И что с Реном у нас ничего не будет больше. Ангел, демон, человек… я чувствовал себя ничтожной пешкой на необозримо огромном поле игры.
      
      

XXVII


      Конечно, надо было извиниться перед Жаровым. Я был неправ и понимал это. Семён меня спас, в конце концов. Возможно, даже не в первый раз. Возможно, также, что и не в последний.
      Я нашёл его в конце обеденного перерыва в курилке, где Жаров стоял в одиночестве, прислонившись к столбику и задумчиво выпуская из ноздрей дымок русских контрабандных сигарет.
      — Я и не знал, что вы курите, Семён.
      Он обернулся. Глаза светились ровным янтарным светом, а улыбка, появившаяся на андрогинном лице, была воистину неземной.
      — Одолжить вам сигарету? — спросил ангел, заметив, как я по старой привычке дёрнулся к карману.
      — Я не курю…
      — Эти можно, — он достал пачку и продемонстрировал фирменную картинку.
      — А, давайте… откуда вы их только берёте?
      — Связи, — немного застенчиво сказал ангел. А затем непонятно что-то продекламировал по-русски, глядя в небо. Заметил мой недоверчивый взгляд и перевёл:
      — «Но если есть в кармане пачка сигарет, значит всё не так уж плохо на сегодняшний день»…
      — Кто это сказал?
      — Один поэт. Двадцатого века, — он протянул мне зажигалку.
      — Хм… в этом есть смысл… видимо, у меня слишком давно не водилось сигарет в карманах… — я прикурил; покрутил зажигалку в руках. На золотистом металле был выгравирован шестикрылый серафим. — Кстати, не знал, что на Небесах есть свои табачные фабрики… Я хотел извиниться.
      — За что?
      — За вчерашнее. И не только… Извиниться и сказать спасибо… кто знает, чем бы закончилось всё это… путешествие…
      Ангел серьёзно посмотрел мне в глаза.
      — Не извиняйтесь, Грей. Это просто моя работа.
      Какое-то время мы молча курили. Я наслаждался каждой затяжкой. Сигареты были непривычные — вроде бы, не крепкие, но какие-то очень насыщенные и ароматные. Вдохнув дым в последний раз, затушив сигарету о металлическую пепельницу, я оставил свой белый окурок в немногочисленной компании других — рыжих, чёрных, розовых. Мы оба медлили. До конца перерыва оставалось ещё несколько минут. Я сложил руки на груди, наблюдая за ангелом.
      — Странная у вас всё-таки тактика — демоны творят, что хотят, а вы в основном только наблюдаете.
      Он пожал плечами.
      — Мы сохраняем равновесие, но предоставляем людям самим совершать выбор.
      Я помотал головой.
      — Да какой тут выбор?! Когда с одной стороны демонические соблазны, а с другой — «подумай хорошенько»?..
      — Это сложно, я знаю. Но мы не можем перетягивать насильно. Возможно, мы и выбрали неверную тактику, но нам казалось, что это должно было сработать…
      Я усмехнулся, вспомнив Рена.
      — Просто ты не мой тип. Без обид. Займись лучше Даной. Она же на тебя смотрит.
      Ангел улыбнулся.
      — Хорошо. А ты сосредоточься на Лукасе.
      И снова стал Жаровым.
      
      — Семён, вы в курсе, что одержимы ангелом? — сказал я, проходя мимо него ко входу в здание.
      Жаров неуверенно улыбнулся. Я дружески похлопал его по плечу.
      
      

XXVIII


      Сосредотачиваться на Лукасе было не обязательно: дела с ним и так шли отлично. Он просто горел желанием помочь. Что мог — записывал и рисовал, составлял карту царства Страдания.
      Он торопился. Словно чувствовал конечность времени. Словно одной ногой уже был там.
      
      Мы сидели в комнате Лукаса, на его кровати, друг напротив друга, сначала просто болтали о том, о сём — по-приятельски уже, но потом, словно уловив перемену ветра, я осторожно задал вопрос:
      — Как ты думаешь, почему Атратус убил всех этих людей?
      Лукас опустил глаза, разглядывая руки.
      — У меня есть теория, мистер Грей. Я обдумывал её в последнее время.
      Он помолчал. Затем заговорил, словно через силу.
      — Я думаю… я думаю, Атратус воплощает… самые страшные наши желания…
      — Например?
      Он украдкой бросил на меня взгляд. Снова помолчал, перегруппировался, словно чёрный кот.
      — Например, желание убить. Нет, я… но… подумайте… разве вам никогда в голову не приходили подобные мысли?
      — О том, чтобы убить кого-то? Допустим… приходили.
      Лукас быстро взглянул мне в глаза.
      — Это нельзя простить. Все эти жертвы. И я не знаю, можно ли это понять… или принять. Это моя теория: Атратус… докапывается, что ли… до самого чёрного, что есть на самом дне души, спрятанное глубоко-глубоко, то, о чём ты уже забыл или вообще не подозреваешь, что оно существует, так как для этого попросту нет слов… и он… он вытаскивает это чёрное на поверхность и воплощает в жизнь. Возможно, это была какая-то детская обида… Я любил Магду и Зои, — повысив голос, продолжал Лукас, — но я любил и свою мать, настоящую… и я помню, — лицо его стало напряжённым, — помню, как Магда сказала, что она… что моя мать была сумасшедшей. Она не хотела меня обидеть, просто повторила… медицинское заключение… — Лукас прервался, зарывшись пальцами в волосы, начёсывая их бездумно на лоб. Потом продолжил:
      — И тогда… я был ещё маленьким, но мне было больно… за мать, за то, что её так назвали… возможно, в тот момент я очень хотел остаться один, и чтобы не было всех этих людей вокруг… мелькнула мысль… Вы представляете? Я этого даже не помню. Я только предполагаю. Именно по тому, что случилось в ноябре…
      Мать Лукаса, Дженни Мэй Уильямс, сошла с ума. Покончила собой, перерезав вены осколком зеркала. В ноябре сто тридцатого года. Лукасу было шесть лет.
      — Лукас…
      — Я очень плохой, да? Или… или я просто обычный, а тьма… тьма резонирует с тьмой.
      — Но у кого из нас нет тьмы в душе?
      Лукас слабо улыбнулся.
      — У Нелли Вайсман?..
      — Или Семёна Жарова, — подхватил я, улыбнувшись в ответ. — Да, если только у них… Нет, Лукас, ты не плохой человек…
      Я задумался о том, что бы произошло, если бы Атратус срезонировал с моими мыслями — а ведь я тоже не помню всего того, о чём думал, всех этих смертей и несчастий, которые могли гнездиться в тайниках моей души. Лукас был откровенен настолько, насколько это вообще возможно для человеческого: он позволял мне глядеть прямо внутрь него.
      — Лукас, — позвал я.
      — Вы не понимаете… меня нужно уничтожить… — Лукас снова прятался за занавесью длинной чёлки, снова сосредоточенно разглядывал свои руки. Я применил разом все успокаивающие интонации, на которые был способен:
      — Мы здесь не для того…
      — А если Атратус снова… вырвется?
      Я покачал головой.
      — Нет, Лукас. Даже если тебя не будет, Атратус всё равно останется. И она тоже. Они вернутся. Как это произошло в прошлый раз? Что-то его спровоцировало? Ты знаешь, что?
      Я уже понял. Но ждал его ответа. Очень тихо, Лукас произнёс:
      — Годовщина смерти моей матери…
      Сказал вслух. Всё-таки смог.
      
      

XXIX


      Я проснулся от пения — кто-то пел словно бы совсем рядом и — я знал — вовсе не здесь. «Как странно», подумал я, в темноте вставая с кровати и идя на звук. «Откуда же доносится оно?» Я шёл, не зажигая свет, слишком хорошо зная собственный дом. Голос стал громче: сильный и звонкий тенор. «Как будто скаутские сборы…» Мысли вплывали и выплывали из головы разреженными облачками. Тусклая лампочка в прихожей. Дверь в подвал.
      В подвал?
      Пение доносилось оттуда. Не испытывая страха, я толкнул дверь — она была не заперта. Ступеньки слегка освещались люминесцентной лампой снизу. Звук голоса яркой птицей взлетал, отталкивался от стен, сиял радостной уверенностью: «Но завтрашний день — он мой!»
      «А ведь я знаю это песню…»
      Ещё несколько ступенек. Пустое помещение. Лампа, дающая мертвенный, зеленовато-белый свет. Стул перед большим зеркалом. (Зеркало? В моём подвале? Но ведь оно же разбито! Его больше нет!)
      А в зеркале…
      (Словно картина Рене Магритта.)
      Эрик как раз прекратил петь и разлаживал волосы, стоя перед стеклом.
      По ту сторону стекла.
      Он был отражением — с отсутствующим оригиналом.
      Он увидел меня.
      — Пирс! — Эрик широко и весело улыбнулся.
      — Эрик? — я едва слышал свой голос. Как будто всё тело накачали новокаином.
      — Он самый, — он подмигнул.
      — Но как ты… Это же стекло…
      — Ах, брось, Пирс! Стекло — это не преграда. Сейчас я могу пройти куда угодно… даже в твою голову.
      — Не верю… — язык ворочался с трудом.
      — Хочешь проверить?
      Я не успел сказать «нет» — Эрик шагнул и исчез. Он не вышел из зеркала, не материализовался; ничего подобного — просто исчез, и всё.
      Я вздохнул с облегчением, собираясь развернуться и уйти, но тут в моей голове раздался смех:
      — Я здесь, Пирс!
      — Где? — я озирался по сторонам, крутился на месте, но не видел его.
      — Здесь! В твоём сознании, Пирс! И это куда проще, чем ты можешь себе представить, куда проще…
      А потом он снова запел. Эрик пел от души, своим чистым и сильным голосом, и я вдруг увидел его — действительно на сборах — но не скаутов, а «МЧТ» — «Молодёжи Четвёртого Рейха» — ясные глаза цвета зеленоватого льда, россыпь едва заметных светлых веснушек, соломенные волосы… Красивый высокий подросток в шортах, на правом рукаве рубашки — повязка с красно-чёрно-белой эмблемой…
      Я ринулся прочь из подвала, ноги меня не слушались, подгибались, словно ватные; я спотыкался, падал, в конце концов, уже полз по ступенькам вверх… Лампа, замигав, погасла, раздался звон бьющегося стекла, и всё заволокла тьма.
      
      Весь в холодном поту, я лежал, ни жив, ни мёртв, в ожидании… когтей, распарывающих кожу, как осколки? или осколков, впивающихся, как когти?
      Обессиленный. Безнадёжно погрязший в кошмарах. Я заплакал, и, чувствуя, как ткань под моей щекой пропитывается влагой, проснулся.
      Встал с кровати. Прошёл на кухню — налить себе воды, едва не наступил на осколки стакана, валяющиеся на полу. Возможно, это и было причиной моего пробуждения: тот звук во сне.
      Дождался утра, наблюдая за тем, как постепенно светлеет за окном, не решаясь ложиться снова.
      Сварил себе кофе покрепче и собрался в центр настолько рано, насколько это было возможно; вызвал такси. Встречая машину, вышел на крыльцо. Дом дышал мне в спину перегаром ночных кошмаров. Он ехидно улыбался. Он знал, что я вернусь и непременно лягу спать.
      
      

XXX


      Шли дни — я видел, как сменяются цифры и названия дней недели. В середине марта начало потихоньку проглядывать солнце. Я много работал. Выныривал из перегруженных будней, погружался в белый шум «АЗАТОТа», избегал зеркальных поверхностей. С Реном больше не спал. Возможно, Рен бы меня успокоил. Но я боялся сближаться с ним, особенно после нашего откровенного разговора. Сблизиться — означает непременно последующие страдания из-за разрыва. Откуда взялся этот страх? Неужели один-единственный опыт предательства полностью перевернул мою картину мира? Или я просто старею? Ещё одна кошмарная мысль — что это отголосок ревности Эрика — мелькнув однажды, оставила неприятный горький осадок. Тень Эрика мерещилась мне в каждом неосвещённом углу. Он мелькал на периферии зрения, словно призраки кошек, когда-то живших в этом доме.
      Я верил в призраки кошек. Кошки умеют ходить по снам. Когда наступает время умирать, они просто оставляют своё изношенное тельце и переходят на ту сторону, особо не меняя своих привычек — поэтому и мерещатся здесь и там, совершая паломничества к пустующим местам, где прежде была мисочка с молоком или лоток с опилками. Если кошки остаются в доме, то почему бы не поверить в призрачного Эрика?..
      «Я здесь! В твоём сознании!»
      Соблазн заглушить любую возникающую мысль. Чем угодно. Наркотиками, выпивкой. Белым шумом. Я выбрал работу.
      
      Работа стала для меня единственной реальностью. В ЦПИ я был везде; я брался за дела, отложенные прежде по занятости или незначительности. Я приводил в порядок документы. Я проверял и перепроверял всё, что можно. Я был грозой ЦПИ — и вдохновляющим шефом, зажигал сотрудников, требовал невозможного и сам свершал невозможное.
      Я несколько раз оставался ночевать в центре. Это было неудобно — спать на диване в собственном кабинете, но спал я как убитый. Никаких снов.

      …Дни в моём восприятии слились в один сплошной поток, гораздо лучше мне запоминались ночи. Те ночи, которые я проводил дома. Каждая из них была кошмаром, оставляющим след в моей памяти. Но что мы даже сейчас, в две тысячи сто сорок четвёртом году знаем об этом? И что я сам знаю о своём прошлом? Когда возник этот мир? Была ли действительно двенадцатилетняя война двадцать первого века? И если была — в какой из действительностей? И что есть действительность? Что есть реальность? Может быть, всё это — только отражение в зеркальном стекле, а мы — лишь вывернутые копии кого-то более настоящего, более осмысленного? Но я не хочу быть копией. Я сам выбираю свой путь… даже если за каждым плечом у меня по ангелу и демону.
      
      

XXXII


      Я понял, что больше не могу жить в доме, который считал своим. Ещё раньше психолог «Клёнов» мягко намекала на то, что было бы, вероятно, неплохо сменить место жительства — после всего того, что произошло, незваные страхи могли явиться снова. Решение наконец созрело. Хотя какая-то часть меня разочарованно опускала руки или же ностальгически поглаживала стены моего — как я думал — «финального» жилища, другая была полна жаждой перемен. В Детройте вообще мало кто жил подолгу на одном месте, люди курсировали, останавливались здесь и там на короткое время и снова снимались. Так происходило уже довольно давно: пригороды пустели, жители стягивались к центру; затем возникала неожиданная мода на какой-нибудь район, и на несколько месяцев — а то и лет — он преображался в подобие настоящего локального центра, повсюду слышались голоса, хлопали двери, рычали насосы. Когда я был ребёнком, мы постоянно переезжали с места на место, и втайне я мечтал об одном, конечном, доме. Я попытался исполнить свою мечту, сняв дом на Савери-авеню в тридцать шестом. Ну что же, прожил в нём восемь лет… пора и честь знать.
      Я начал искать себе новое пристанище, не сразу поймав себя на том, что с особым пристрастием ищу упоминания о подвалах. Подвалов мне больше не хотелось.
      Обратился в риэлторскую контору, придя к выводу, что мне хватает пищи для размышлений и без тревог о жилище…
      Что-нибудь в центре? Странно, но в малонаселённом Детройте поближе к людям не хотелось.
      На окраине? Нет, слишком опасно.
      Наконец, риэлтор предложил вариант в Ласаль Гарденс — не самый центр, Линвуд-стрит с удобным выездом на прямо на фривей-94, откуда можно было свернуть на Телеграф-роуд. (И, кстати, ближе к Мираклс-бульвару, чем моё прежнее жилище.) Рядом — Бишоп-парк, где я могу бегать по утрам. Очень приличный парк, без бродячих собак и людей. Дом выглядел непритязательно, но, по словам риэлтора, никогда долго не пустовал, был обжит. Я улыбнулся. Значит, с запахом сырости и плесенью не придётся бороться.
      — А как насчёт подвала?
      — Подвал в порядке, — улыбнулся риэлтор, пронырливый молодой человек, похожий на юркую рыбёшку в своём костюме цвета «металлик».
      — Я имею в виду… он глубокий? Хорошо запирается?
      — Вы можете сами взглянуть, — не моргнув глазом, он выудил откуда-то ключи от дома и предложил отвезти на место.
      
      Дом был выкрашен начавшей уже коробиться кое-где белой краской. Два этажа. Внизу, как обычно, кухня и гостиная, спальни и ванная наверху.
      Я попросил отпереть дверь в подвал, давая себе отчёт, что выгляжу как параноик. Но, в общем, я им и был. Хотя бы отчасти.
      Дверь открылась легко и бесшумно, сразу же включились довольно мощные лампы. Деревянная лесенка, узкий коридор. В стенах устроены полки. Сухо и пусто. Никаких зеркал.
      — Прежние хозяева хранили здесь оружие, — прокомментировал риэлтор.
      Я поднял с пола пустую гильзу.
      — А что с ними стало?
      — Уехали, — пожал узкими плечами риэлтор.  — Ну так что? — мы поднялись наверх и осмотрели прочие помещения. — Всего пять тысяч в месяц…
      — Американских или европейских? — пошутил я.
      Он хохотнул:
      — Американских, разумеется… это хороший дом для холостяка… или просто одинокого мужчины, как вы.
      Я сделал вид, но не заметил ни намёка, ни многозначительно блеснувших глаз. Ответил коротко, закрывая тему:
      — Беру.
      
      К субботе я полностью оформил все документы, запаковал свои старые вещи — те, что решил взять на новое жилище; те, что явно требовали себе новых хозяев, отвёз на благотворительный базар. Дом выглядел и ощущался непривычно пустым, словно устричная раковина без моллюска. Моя раковина. Что же, если не я, заполняло его? Что пробило эту броню? Демоническая атака в августе сорок третьего?..
      
      Адам приехал поздним вечером. Сам, лично. Я открыл дверь, он стоял на пороге.
      — Прошу пожаловать, — сказал я, слегка поклонившись. Адам прижал руку к сердцу, склонил голову в ответ и зашёл. Он был первым гостем моего нового дома. Я ещё не успел распаковать все коробки, достал только самое необходимое. Не то, чтобы у меня было много вещей.
      А про новоселье я даже и не подумал.
      — Это место… оно… — он «завис» на некоторое время, задумчиво обводя глазами хаос переезда.
      — Оно?.. Оно — что?
      — Оно… — Адам замялся на секунду. — Лучше твоего прежнего, — наконец, выдал он и едва заметно улыбнулся.  — Здесь жили охотники… не на зверей, впрочем. Сильный дух остался. Возможно, он тебе поможет. Возможно, что и нет…
      — Ты… проходи… здесь слишком тесно в коридоре.
      Адам смерил меня своим глубоким, тёмным взглядом.
      — Я ненадолго. Привёз тебе кое-что, Пирс Грей. В качестве подарка.
      Он протянул мне мемо-карту.
      — Что это?
      — Я подумал, что тебе понадобится. Для работы с твоим подследственным. Это дискография Маниакальных Уличных Проповедников. Электронная версия, но без потери качества звука. Не сжатая.
      — Спасибо… — я с благодарностью взял карту. — Мне как раз не хватало чего-нибудь в этом духе. Не столько для работы, сколько для себя лично. Чего-то нового. Ты, всё же, проходи. Правда, боюсь, угостить тебя я сейчас ничем не смогу…
      Адам махнул рукой.
      — Это не важно… сейчас. Тут книги? — он указал на одну из коробок.
      — Ага. Только вот полки ещё не повесил.
      — Можно заняться этим сейчас.
      Мы вешали полки и расставляли книги до глубокой ночи.