Пропасть

Не проснувшись толком, Ньют привычным движением достал из-под подушки палочку и поднялся на ноги. От холода колотило, и мысли хаотически метались в тяжелой голове. Криденс не мог уйти далеко, он ведь совсем не знает эту местность. Или нет. Он мог уйти куда угодно, например, в ту часть леса, где время теряет линейность, а пространство искажено, и тогда у Ньюта нет ни единого шанса его найти. Зачем вообще Криденсу было уходить? Что напугало его? Нет, неправильно, не напугало — заставило. Заставило проснуться среди ночи и исчезнуть. У Ньюта была одна неприятная идея. Намотав на шею подаренный Ингрид шарф, он как был, в пижаме и босой, вышел в зимнюю ночь — и чуть не упал от резкого порыва ветра. На снегу чернели обломки древесных ветвей. Ньют поднял голову и застыл: в ночной темноте тут и там вспыхивали знакомые алые искры. Смутные очертания обскура угадывались с трудом, но сомнений не было, Криденс действительно развоплотился. Однако нападать он не спешил, как будто щадя Ньюта даже сейчас, полностью утратив человеческий облик. Раздумывать времени не было. Прикрыв глаза, Ньют попытался сконцентрироваться на привычном счастливом воспоминании — первом полете на гиппогрифе, но вместо этого в голове ожила совсем другая картина: Криденс, его улыбка и то тепло, которым она неизменно отзывалась внутри. Сглотнув, Ньют вскинул палочку и выкрикнул: — Экспекто Патронум! Если на смертофалдов и дементоров это заклинание действовало, то должно было сработать и теперь. Большой серебристый гиппогриф послушно взмыл ввысь, к алым искрам, к обскуру. К Криденсу. — Пожалуйста, — хрипло попросил Ньют. — Пожалуйста, вернись ко мне. Мерцающие крылья терялись в плотной темноте, и надежда постепенно таяла. Ньют опасался, что на второго мощного патронуса у него не хватит сил — голова кружилась, и во рту появился знакомый уже привкус крови. Однако в следующий же миг искры погасли, и темнота вдруг рухнула вниз. Земля ушла из-под ног, в ушах зашумело, и Ньют все-таки потерял равновесие. Неловко поднявшись с колен, он увидел Криденса, живого и здорового. Тот сидел на снегу, обнимал постепенно теряющего очертания патронуса за шею и дрожал. — Получилось, — Ньют не смог сдержать улыбки. — Значит, я был прав с самого начала. Пошли скорее в тепло, иначе заболеешь. Он вдруг осознал, что и сам порядочно замерз, однако первым делом нужно было согреть Криденса. Ньют помог ему встать, торопливо укрыл своим шарфом и дотащил до палатки. — Боюсь, что согревающие чары тебе навредят. — Он уложил Криденса в кровать и накрыл сразу двумя одеялами. — Поэтому попытайся согреться так, хорошо? — Да. Спасибо. В тишине было слышно, как потрескивает зачарованный камин в гостиной. Было до странного тепло и спокойно, как будто бы ничего плохого не случилось, и впереди был очередной мирный, почти семейный вечер. — Что случилось, Криденс? — осторожно спросил Ньют, сев у него в ногах. Снова повисло молчание. Криденс словно бы не услышал обращенный к нему вопрос, или же не захотел отвечать. — Не знаю, — глухо проговорил он, когда Ньют почти решился спросить еще раз. — Я проснулся и почувствовал, что распадаюсь на части. Не существую. И я понял, что мне нужно уйти поскорее, чтобы никто не пострадал, но далеко я убежать не успел. То, что во мне, стало сильнее. Неудержимее. — Или ты сам ослаб, — произнес Ньют упавшим голосом. В этом была и его вина — он знал, что может помочь сдержать обскура, и ничего не сделал. Вернее, сделал, но недостаточно — и, очевидно, несвоевременно. Слишком поздно. — Наверное. Я не понимаю, — Криденс подтянул одеяло выше, точно пытаясь укрыться с головой. — Я не хотел жить за твой счет, но вышло, кажется, еще хуже. Неужели нет способа прекратить это? Ответа на этот вопрос у Ньюта не было — как и уверенности в том, что ответ существовал в принципе. — Не делай так больше, ладно? — он придвинулся и мягко провел рукой по темным волосам. — Волноваться обо мне не нужно. Это моя задача — волноваться. Мы обязательно найдем способ, а пока что у меня хватит сил, чтобы поддерживать тебя. Обещаю тебе. Криденс слабо улыбнулся и вдруг попросил: — Покажи еще раз ту птицу, пожалуйста. — Птицу? — Ньют нахмурился. — А, патронуса? Это не птица, а гиппогриф. Моя мама их разводит. Сейчас покажу. Отказать Криденсу, особенно когда он сидел рядом, было совершенно невозможно. Ньют беспокоился, что сил на полноценного патронуса не хватит, но все получилось. — Какой красивый, — Криденс приподнялся на подушках и восторженно посмотрел на серебристого гиппогрифа. — Он спас меня. Спугнул обскура. Напомнил, кто я есть на самом деле. — Спугнул? — задумчиво повторил Ньют. — Да, пожалуй, так и должно было быть. Он снова вспомнил свою теорию: то, что рано или поздно обскуру становится мало носителя, и он начинает питаться окружающими. Возможно, поэтому Ньют проснулся от холода. Обскур действовал на него как дементор, вот только вместо счастливых воспоминаний он забирал силы и тепло. — Принести тебе горячего чаю? — предложил Ньют, отгоняя неприятные мысли. — Если можно. — Криденс проводил исчезающего гиппогрифа печальным взглядом. — Конечно, можно. Ньют заварил чай вручную, и получилось вполне сносно. Он налил две чашки — ему самому тоже не мешало согреться — и взял с полки немного шоколада. Как считалось, сладкое помогает бороться с влиянием дементоров. Наверное, и с обскурами это работало. — Вот, — Ньют поставил чашки на стул и разломил плитку шоколада на две части. — Поешь, станет легче. Криденса как будто смутила эта забота. Он выбрался из-под одеял, снял шарф и теперь выглядел беззащитным и потерянным. — Я, наверное, никогда не пойму, почему ты со мной возишься. — А ты почему не сбежал от меня за все это время? — спросил Ньют, отпив чаю и откусив кусочек шоколада. — Ты бы вполне мог выжить один, и свободы имел бы больше. Но ты согласился принять мою помощь. — Потому что мне хорошо рядом с тобой. На секунду Ньют задумался, кому именно было хорошо рядом с ним, Криденсу или обскуру. Это была злая, нечестная мысль. Криденс не заслужил недоверия. — И мне тоже. Сказав это, Ньют почувствовал некоторую неловкость, словно за этим признанием стояло нечто более глубокое. То, чего не скажешь словами. — Это неправда, тебе плохо рядом со мной, — Криденс мотнул головой. — Я же чувствую. — Ты прав, — врать не имело смысла. — Физически мне бывает нехорошо, но это неважно, я забываю об этом, понимаешь? Смотрю на тебя и забываю. Наверное, Ньют снова наговорил лишнего. Криденс глядел на него так внимательно и цепко, как будто ожидая чего-то, и отвести глаза не получалось. Стало вдруг очень жарко, словно бы вместо крови по жилам текло драконье пламя. — Если я не так тебя понял, прости меня, хорошо? — хрипло проговорил Ньют и мягко обнял Криденса за шею; тот не попытался отстраниться. — Прости. Он знал, что потом ему наверняка будет плохо, плохо и очень стыдно, но удержаться не смог. Поцелуй вышел нервным и почти невинным. Поначалу Ньют не верил до конца, что делает это, что его губы и в самом деле соприкасаются с обветренными и сухими губами Криденса. Тот как будто остолбенел на миг, а потом вдруг ответил, порывисто, неловко и очень жадно. Отстранился он так же резко. — Не нужно, — глаза Криденса лихорадочно блестели. — Не нужно этого делать. — Почему? — спросил Ньют, борясь со сбившимся дыханием. — Ты… Ты не хочешь? Возможно, он только что совершил ужасную ошибку, и Криденс хотел совсем не этого, просто побоялся отказать. От отвращения к себе замутило. — Это грех, — выдохнул Криденс и заговорил быстрее. — Это тяжелый грех, но мне уже поздно думать об этом, я конченый человек, а ты… Ты очень хороший, ты добрый, Ньют, не нужно брать на душу такой грех из-за меня. Я не хочу, чтобы ты попал в ад. И тебе будет плохо, я же чувствую, как забираю у тебя силы. Он вытянул руку и осторожно погладил Ньюта по щеке, и от этого скромного, робкого жеста перед глазами потемнело от желания. Такая поглощающая, животная страсть прежде казалась чуждой; теперь же Ньют с ужасом понимал, что, наверное, не сможет остановиться, если они поцелуются еще раз. — Возможно, я хочу взять на себя этот грех, — произнес он, подаваясь вперед и прижимая Криденса к кровати. — Да и не грех это никакой. Не грех, если ты тоже хочешь, если я не принуждаю тебя. Если… — Ньют прерывисто выдохнул. — Если ты сомневаешься, мы можем прекратить. Криденс положил ладони ему на плечи и тихо ответил: — Я не сомневаюсь, я за тебя боюсь, и… И это я должен просить прощения. На этот раз он поцеловал Ньюта первым, неумело и торопливо, прикусывая его нижнюю губу. Пульс застучал в ушах, и стало все равно, что будет после. Было только настоящее, только горячие губы и поцелуи, только бескрайнее желание отдавать. — Ты уже делал это с кем-то? — спросил Ньют, прервавшись и переведя дыхание. Он не знал, насколько далеко готов зайти Криденс — и способен ли он в принципе дать осознанное согласие. Оставалась вероятность, что его желание на самом деле принадлежит голодному обскуру, но Ньют малодушно задвинул эту мысль куда подальше. — Нет, — Криденс мотнул головой. — Только… только представлял, как делаю разные вещи. С тобой, а раньше и с другими мужчинами тоже. Говорю же, я конченый. — Неправда, — Ньют взял его за подбородок, заставляя смотреть в глаза. — В том, чтобы хотеть близости, нет ничего дурного. Любой близости, если она добровольна, понимаешь? — Что, если тебе будет совсем плохо? — во взгляде Криденса мелькнуло отчаяние. — После того, как мы… ты знаешь, о чем я. — Не будет, — уверенно сказал Ньют. — Все будет в порядке. Ты позволишь мне… Криденс не дал договорить: он настойчиво потянулся за поцелуем, и от этого откровенного жеста самообладание рассыпалось в прах. Это ощущалось как самое настоящее беспамятство, в котором не осталось места для размышлений об уместности и согласии. Когда Ньют опомнился, то обнаружил, что вжимает Криденса в кровать и целует его в шею, нарочно оставляя темные следы. Обычно он спрашивал разрешение на подобное, но не в этот раз. Все с самого начала пошло не так. — Ты как, все в порядке? — проговорил Ньют тихо. Криденс кивнул и подался вперед, прижимаясь теснее. Сквозь тонкую ткань пижамных штанов ощущалось, насколько сильно он возбужден. Ньют тяжело сглотнул: он хотел бы показать себя нежным и внимательным — медленно раздеть Криденса и долго целовать, а затем ласкать ртом и руками, но сейчас на это не хватило воли. — Ты такой красивый, — выдохнул Ньют и накрыл ладонью его член. — Светишься сейчас, как гнездо нюхлера. Ужасно тебя хочу. Он снова говорил чудовищные глупости, но Криденс, похоже, не слушал его. Гортанно застонав, он начал ритмично тереться о ладонь Ньюта. На узкой кровати было слишком мало места, но тот постарался развернуться так, чтобы Криденсу было удобнее — и чтобы было можно целовать его. Криденс дошел до разрядки очень быстро и тихо. Это немного разочаровало — Ньют хотел бы услышать, как тот кричит. Сам он кончить не успел, но с этим можно было разобраться и позднее. Сейчас это казалось неважным. — Спасибо тебе, — прошептал Криденс. На его пижамных штанах темнело влажное пятно, и от этого зрелища Ньют почувствовал новый прилив возбуждения. Он бы хотел стащить с Криденса одежду и облизать его целиком, но подобное, пожалуй, могло напугать неопытного человека. Поэтому Ньют улыбнулся и ответил: — Не за что. Хочешь в ванную? — Да, наверное, — Криденс неловко сел на кровати. — Ты… Ты сам в порядке? — Ага, — Ньют лег на кровать и натянул одеяло, чтобы не привлекать внимание к тому, что он сам все еще возбужден. — Прими душ и возвращайся, ладно? До утра еще есть время, поспим. Когда Криденс ушел, он приспустил пижамные штаны и начал ласкать себя быстрыми, привычными движениями. Но чего-то как будто не хватало, и Ньют представил, что это Криденс прикасается к нему, и его пальцы дрожат от желания. Одной этой мысли оказалось достаточно, чтобы кончить. Ошеломленный, со сбившимся дыханием, Ньют глядел в потолок и думал о том, что, кажется, всерьез влюбился. Влюбился в не совсем здорового и очень юного человека, почти полностью зависимого от него и одновременно очень сильного, в перспективе гораздо сильнее его самого. Что с этим делать, было пока не совсем ясно. Вряд ли им обоим могла помочь подобная торопливая, скомканная близость. Однако в том, что это обязательно случится снова, сомнений не возникало. Кое-как наложив очищающие заклинания, Ньют прикрыл глаза. Слабость накатила внезапно, и сопротивляться ей не было никаких сил. Ничего удивительного в этом не было, если вдуматься: поглощать энергию через интимную близость куда эффективнее, чем через более невинные прикосновения. Сквозь сон Ньют почувствовал, как Криденс осторожно лег рядом и крепко, словно утопающий, вцепился в него. *** Ньют проснулся, когда Криденс еще спал. Голова была тяжелой, в горле першило — похоже, вчерашние прогулки босиком по снегу не прошли даром. Кое-как встав с кровати, Ньют пошел на кухню. Горячий чай должен был помочь не хуже Бодроперцового зелья, которое он ненавидел с самого детства. Поставив чайник на огонь, Ньют вернулся в гостиную, тяжело опустился в кресло и прикрыл глаза. За эту ночь он совершенно не отдохнул, но животным такое не объяснишь. Ответственность — понятие круглосуточное. Хорошо еще, что Криденс помогал по мере сил. — Это, знаете ли, невежливо, — сказал Гриндевальд. — Поздоровайтесь хоть. И чайник у вас уже вскипел. Ньют распахнул глаза. Похоже, он не ослышался: в соседнем кресле сидел Геллерт Гриндевальд собственной персоной и насмешливо смотрел на него. — Я сплю? — спросил себя Ньют и сам же ответил: — Да, конечно же, сплю, вы слишком молодо выглядите. — А вы удивительно бестактны, — Гриндевальд усмехнулся. — Плохо вам, Ньютон? Бурная ночка выдалась? Даже не знаю, завидую я вам или сочувствую. Пожалуй, все же сочувствую. Он, разумеется, не знал, не мог ничего знать наверняка, он просто предположил и случайно попал в точку, но и это раздражало до крайности. — Вам какая разница? — огрызнулся Ньют. — Ладно, не отвечайте. Вижу, что плохо, — Гриндевальд скрестил руки на груди, откинулся на спинку кресла и прибавил глумливо: — А все потому, что не нужно тащить в рот всякую гадость. Вы б еще в дементора втюрились. — Не понимаю, о чем вы, — отозвался Ньют. — Пойду сделаю чаю. — Предпочитаю ройбуш, — бросил Гриндевальд ему в спину. — Рад за вас, — парировал Ньют. — Но это вы пришли в мой сон, и будете пить то, что есть. Обычный черный чай с бергамотом. Гриндевальд фыркнул. — Не ожидал, что вы такой невыносимый англичанин. Ну да ладно, скажите лучше, как у вас обстоят дела с окклюменцией? Совсем паршиво, да? — Никак. — Ньют налил чай по чашкам и принес их в гостиную. — Знаю пару приемов, но никогда не использовал. — Зря, — Гриндевальд покачал головой. — Вот поэтому в вашу голову, как и в ваши сны, так легко залезть. Вы совсем открыты, Ньютон. И есть еще один тонкий момент: когда открыт человек, у которого нечего взять, это полбеды. А вы — другое дело, вы слишком талантливы. Вам есть, что прятать. — Что за идиотская лесть, — Ньют поморщился. — Я довольно посредственный волшебник. Посмотрите результаты моих экзаменов, если не верите. Или спросите в Министерстве. — Это неправда, и вам это прекрасно известно. Экзамены — не показатель, — Гриндевальд отмахнулся. — Впрочем, я и не о колдовстве сейчас. Ньют ожидал, что тот неким образом пояснит свою мысль, но этого не произошло. Вместо этого Гриндвальд сказал: — А ведь вы могли быть на моей стороне, сложись все иначе. Ньют чуть не подавился чаем. — С какой стати мне быть на вашей стороне? — Ну, сейчас ни с какой, вы знаете обо мне слишком много нелестного, — миролюбиво сказал Гриндевальд. — Но встреться мы лет на десять раньше, все могло бы пойти иначе. Я бы нашел, чем вас заинтересовать. Только представьте: вы, совсем еще юный и очень одинокий — одинокий ведь, я прав? — случайно сталкиваетесь со мной… Ну, скажем, в этом вашем ужасном лондонском пабе. — В «Дырявом Котле»? — уточнил Ньют, как будто это имело какое-то значение. — Точно, в «Дырявом Котле»! — Гриндевальд пригладил волосы явно отрепетированным жестом. — Хотя место не так уж и важно. Мы бы могли встретиться на фронте, или же во время одной из ваших экспедиций. — Вы были на войне? — Ньют искренне удивился. — О, я много где был, — ответил Гриндевальд. — Но это не главное. Главное — то, что случилось бы дальше. Мы бы с вами непременно разговорились, у меня чутье на людей, которых не слушают и которых нужно выслушать. Вы бы рассказали мне о своих бедах, о том, что над вашими увлечениями все смеются, что вас не понимают. А я бы сказал, что прекрасно вас понимаю, и что вы совершенно правы. Волшебники и в самом деле поразительно безграмотны в некоторых областях магических искусств, и фантастические животные — одна из таких областей, — он наклонился вперед и заговорил мягче и вкрадчивее: — Я бы пообещал помочь вам, Ньютон. Помочь с экспедициями, с деньгами, со всем. Я бы поддержал вас и словом, и делом. И да, я бы непременно прибавил, что мне знакомо это — одиночество, отверженность. Мне все это знакомо. Что, неужели вы бы не пошли со мной после такого? Гриндевальд выдержал паузу и жестко произнес: — Вы бы не пошли за мной, Ньютон. Вы бы побежали. Или скажете, что я неправ? Ньют нервно облизнул пересохшие губы. Сердце забилось слишком быстро. Безусловно, Гриндевальд обладал некой гипнотической силой, поэтому ему и удалось собрать вокруг себя столько сторонников. К своему сожалению, Ньют не мог не признать: он бы повелся на красивые слова, если бы встретил Гриндевальда раньше, повелся бы, как последний дурак. — Возможно, — отозвался Ньют, не желая отрицать очевидное. — Возможно, я бы увлекся вами и вашими идеями. Но затем я бы разочаровался, и довольно быстро. Угнетение магглов во имя общего блага и темная магия меня не интересуют. — Да, вы, может быть, и разочаровались, — ровно согласился Гриндевальд. — А может быть, и нет. Кстати, вы еще можете сделать выбор в мою пользу, я с радостью поддержу его. Криденс, насколько я могу судить, привязался к вам, и разлука его огорчит. Мне бы не хотелось огорчать обскура. Гриндевальд как будто нарочно пытался вывести Ньюта из себя и разозлить. Не поддаваться на провокации было все труднее. — Вы совершили множество тяжелых преступлений практически на моих глазах. Вы отправили меня на смерть, — проговорил он медленно. — Меня и Тину. Вы всерьез думаете, что после этого я поверю вашим обещаниям? Гриндевальда явно не впечатлило это замечание. — Ерунда, я знал, что вы выкарабкаетесь. И заметьте, я не тронул ваших животных. Все потому, что я уважаю то, чем вы занимаетесь. Уважаю и одобряю. Буду рад получить от вас однажды книгу с автографом. — Книгу — может быть, — в тон ему отозвался Ньют. — Но ни Криденса, ни меня вы не получите. — Ну, тут я бы поспорил, — Гриндевальд покачал головой. — Представьте, что вам нужно сделать выбор — ваши животные или Криденс? Что бы вы выбрали? Неужели Криденса? Я вам не верю, простите уж. Ньют застыл. Стало вдруг очень холодно, и холод этот поднимался изнутри. Безусловно, это был вполне возможный сценарий, чтобы достигнуть своих целей, Гриндевальд не остановится ни перед чем. Самым страшным, однако, казался не сам момент выбора, а то, что Ньют был совсем не уверен в том, какой именно выбор сделает. Прежде он бы знал наверняка. — Вы не найдете нас, — процедил Ньют. — О, серьезно? — Гриндевальд усмехнулся. — Да я просто не начинал искать. Найду, разумеется, найду и заставлю выбирать, — он помолчал и прибавил вдруг: — Поверьте моему опыту, все эти романтические увлечения… Они почти всегда проходят. Будут и другие, вы еще так молоды. Выбирать Криденса — неправильно, вы не влюблены, вы зависимы. Об обскурах известно мало, но я бы не поручился за искренность его чувств. Кто знает, насколько сильно деформирована личность Криденса. Ньют почувствовал новый приступ ярости. — Откуда вы знаете, что чувствую я и что чувствует Криденс? — Да у вас на лице все написано, — устало протянул Гриндевальд. — А с Криденсом я провел достаточно времени, чтобы понять его характер. Но хватит болтовни, вообще-то я к вам по делу пришел. А именно — предложить вам сделку, красивую, несложную и честную. Мне все же хотелось бы договориться с вами мирно и бескровно, не заставляя выбирать. — Почему? Какой вам смысл со мной договариваться? — Вы мне нравитесь, — Гриндевальд дернул плечом. — И я не люблю, когда все слишком легко. Предсказуемость убивает веселье. — Допустим. В чем состоит ваше предложение? — Ньют недоверчиво нахмурился. — О, оно очень простое. Даю вам десять дней на размышления. У меня остались кое-какие незаконченные дела в Европе, и как только я с ними разберусь, то займусь вами. Я хочу, — в голосе Гриндевальда снова зазвучали жесткие нотки, — чтобы через десять дней вы добровольно передали мне Криденса. Без глупостей только, ясно? Взамен я буду должен вам услугу. Любую. Поверьте, многие убились бы, чтобы получить меня в должники. Это более чем выгодная сделка. — А что, если я не соглашусь отдавать Криденса? — Ньют поджал губы. — Тогда я начну убеждать вас более действенными способами, — ответил Гриндевальд. — Поставлю вас перед выбором. Думаю, нескольких убийств вам хватит, чтобы одуматься. Начну с магглов, продолжу вашими друзьями, затем займусь родственниками и вашим драгоценным чемоданом. Неужели жизни десятков стоят Криденса? Не верю. Возможно, будь на вашем месте другой человек, я бы поверил. Но не вам. Он поставил чашку на пол, легко поднялся с кресла и подошел к Ньюту. — Вы бы не увлекались бодрящими зельями, — шепнул Гриндевальд, наклонившись к его уху. — Это всегда плохо заканчивается. Я знаю, о чем говорю. Увидимся через десять дней, Ньютон. И да, можете считать, что я спасаю вас из капкана. Когда-нибудь, я уверен, вы поблагодарите меня за это. С этими словами он исчез. Растаял в воздухе, точно призрак. Некоторое время Ньют сидел и тупо смотрел в стену. Он не чувствовал ничего, кроме огромной, тягостной опустошенности. Чай давно остыл, по телу разливалась простудная слабость. Проснуться никак не получалось. Очертания комнаты немного расплывались. Ньют не помнил, как встал и дошел до кухни. Следовало вернуться в постель и проснуться по-настоящему, хотя бы попытаться, но он зачем-то открыл холодную воду и сунул под нее руки. Ладони выглядели покрасневшими и обветренными, под ногтями темнело что-то, похожее на запекшуюся кровь. Ньют не помнил ни чья эта кровь, ни где он так испачкался, но это почему-то совершенно не беспокоило. Не мигая, он наблюдал за тем, как вода стремительно стекает по его рукам, — а потом открыл глаза. За окном было светло, Криденс спал рядом, доверчиво положив голову на плечо. На губах ощущался привкус крови. День, начавшийся с носового кровотечения, просто не мог быть плохим.