Пропасть

При всей своей симпатии к авгуреям Ньют был вынужден признать, что кричат они просто отвратительно, особенно перед дождем. Неудивительно, что многие маги по сей день считают этих птиц проклятыми. Из-за душераздирающих воплей даже дурнота после телепортации несколько отступила. — Что это за ужасные звуки? — Криденс явно боролся с желанием заткнуть уши. — Это авгуреи, ирландские фениксы. — Ньют спрятал в карман перчатку, послужившую порт-ключом. — Довольно симпатичные, но печальные птицы, часто гнездуются на скалах Слив-Лиг. Считается, что слышать их, с позволения сказать, пение — к смерти. Это, разумеется, глупый предрассудок, однако многие маги верят еще и не в такую чушь, и потому обходят Слив-Лиг стороной. Нам это на руку. Пойдем, поставим палатку. Летом и весной побережье залива Донегол представляло собой весьма живописное место. Ковер сочной зелени украшал скалы, расцветали цветы, воздух пах морской свежестью. Зимой же оно навевало тоску не хуже криков авгуреев: с серого мутного неба постоянно что-то лилось или сыпалось, дул пронизывающий ледяной ветер, среди жухлой рыжей травы белели островки снега. — Зато здесь можно колдовать, — Ньют улыбнулся, стараясь подбодрить и себя самого, и Криденса. — На моей палочке нет Следящих чар, я проверил. И в палатке будет тепло и тихо. Пока Ньют накладывал на их убежище комплекс защитных и заглушающих чар, Криденс смотрел в сторону океана. На его лице застыло странное выражение, как будто бы смесь восторга и тоски. — Последний же враг истребится — смерть (7), — медленно проговорил Криденс, не оборачиваясь. — О чем ты? — Ньют нахмурился. — Это из Первого послания к Коринфянам. В Библии было слишком много неясных, туманных фраз, которые Ньют не понимал до конца. Да и была ли у них единственно верная трактовка? — Тут так красиво, — Криденс повернулся и посмотрел на Ньюта потемневшими глазами. — Спасибо, что показал мне это. Я, знаешь… Я совсем не боюсь умирать теперь, я видел достаточно. Сердце неприятно кольнуло. Взрослый носитель обскура, как утверждал Гриндевальд, мог умереть, только если действительно хотел этого. Скорее всего, это было ложью или преувеличением, но от одной мысли, что Криденс решит уйти навсегда, безвозвратно, перед глазами темнело. — Перестань, ты не видел и десятой части, — Ньют постарался, чтобы его голос звучал легкомысленно. — Тебе еще рано думать о смерти. — Не могу не думать, прости, — Криденс снова отвернулся к океану. Большие темно-синие волны шумно бились о скалы. Крик авгуреев напоминал истерический плач. — Эй, — Ньют подошел ближе и положил руку Криденсу на плечо. — Обещай, что не оставишь меня сейчас. Смерть неизбежна, это так, но твоя наступит через много, много лет. Не уходи, мне будет очень плохо без тебя. Ньют вспомнил, как едва пережил короткую разлуку сегодня с утра, — и осознал, что не лжет. Без Криденса ему будет плохо, не исключено, что и смертельно плохо. От этой мысли отчего-то стало смешно. Наверное, так и работал комплекс спасителя, которым вечно попрекал Тесей: увлеченный спасением других, пропускаешь момент, когда спасать нужно самого себя. Криденс ничего не ответил. Возможно, молчание можно было считать обещанием. — Ладно, пошли в тепло, — Ньют отстранился и чуть зажмурил глаза, чтобы голова не так кружилась. — Ты можешь отдохнуть, а я почитаю в чемодане, хорошо? — Почитаешь? — Криденс прищурился от бьющего в лицо ветра. — Это связано с тем, что Тесей тебе передал? — Ага. Я потом расскажу, хорошо? Пока сам ничего не знаю. Откровенно говоря, Ньют не собирался делиться подробностями и в дальнейшем. Да, он еще не знал, что написано в книге, но был совершенно уверен: Криденсу это знание не нужно. — Как скажешь, — Криденс кивнул. — Тогда я приготовлю ужин. Спускаясь в чемодан, Ньют в очередной раз подумал о том, что происходящее сейчас — он, зарывшийся в книги, Криденс, занятый ужином, один дом на двоих — могло стать частью другой, нормальной жизни. Той жизни, где они были свободны и могли разлучаться без риска гибели. Ньют замер, прижавшись лбом к деревянным ступеням: люди, мечтавшие ни на минуту не расставаться с любимыми, явно не представляли, каково это на самом деле. Это было чем угодно, только не счастьем. *** Сев за стол, Ньют увеличил бежевый сверток, что дал ему Тесей, и некоторое время тупо смотрел на него. Медлить и откладывать не имело смысла: рано или поздно ему предстояло прочесть то, что внутри — и, пожалуй, лучше рано, чем поздно. Взмахом палочки Ньют разрезал бечевку, перевязывающую сверток, и нетерпеливо порвал упаковочную бумагу. На старой толстой книге лежало письмо в белом конверте, сбоку — небольшой фиал с чем-то темно-красным, похожим на кровь. Ньют задумчиво побарабанил пальцами по столу. Очевидно, начать предполагалось с письма. Возможно, в нем содержалась некая инструкция. Осторожно, точно пугливого ядовитого паука, Ньют взял конверт в руки и вскрыл его. У Персиваля Грейвза был крупный и очень обстоятельный почерк, другого описания на ум не приходило. Пожалуй, только такой и мог у него быть. Ньют вспомнил старую колдографию, сделанную в самом начале войны: на ней Тесей смеялся и ерошил Грейвзу волосы, а тот сидел с крайне страдальческим выражением лица, из последних сил сохраняя серьезность. Если к концу войны Тесей разучился смеяться, то что же стало с Грейвзом? Скорее всего, внутри он был совсем не таким, каким его старался изобразить Гриндевальд. Встряхнув головой, Ньют приступил к чтению. «Здравствуйте, Ньютон. Странно писать о личном человеку, которого видел только на колдографиях. Но говорят, что откровенничать с незнакомцами всегда легче. Вот и проверим. Правда, обычно подобные признания предполагают большое количество алкоголя, а у меня нет и малого. Я вынужден сохранять абсолютную трезвость ума, чтобы не забыть что-нибудь важное. Перед тем, как я изложу все факты, настоятельно прошу вас об одном: уничтожьте письмо сразу после прочтения. То, о чем я пишу, может скомпрометировать как меня самого, так и то, чем я занимаюсь. Надеюсь на вашу порядочность и ответственность. Тесей утверждал, что вам можно верить, несмотря ни на что. Также прошу простить за то, что письмо вышло таким длинным. Я решил, что эту историю необходимо рассказать с начала и до конца хотя бы раз в жизни. Возможно, это не только принесет облегчение мне, но и станет уроком для вас. Также я надеюсь по возможности подготовить вас к тому, что вы прочтете в книге. Однако начать мне бы хотелось с признания. Печальная правда состоит в том, что, судя по всему, Геллерт Гриндевальд выбрал меня своей жертвой не случайно. Вернее сказать, не только по очевидной причине — а именно, из-за занимаемой мной должности. О других факторах, определивших его выбор, никто не знает. Некоторые мои коллеги наверняка догадываются о чем-то, но ни у кого нет прямых доказательств моей… Я бы не назвал этой виной, но другого слова не приходит на язык. Значит, пусть будет вина. Вам, думаю, прекрасно известно, что у каждой магической семьи есть свои скелеты в шкафу. В моей семье их немало, но самым стыдным и темным является личность моей дальней родственницы, Сабеллы Грейвз. Она была родной сестрой моего пра-пра-прадеда по отцовской линии, Уилфорда Грейвза. Они, как и еще две их сестры, были первыми Грейвзами, родившимися на американской земле. Ни мужа, ни детей у Сабеллы не было, и ветвь ее рода оборвалась непосредственно на ней. Думается, это к лучшему. Для своего времени Сабелла была выдающейся волшебницей. Свободно общалась на французском и немецком, вела переписку с самим Николасом Фламелем и была, по воспоминаниям моего пра-пра-прадеда, талантлива в беспалочковой магии. Кроме того, судя по единственному сохранившемуся портрету, она была до крайности хороша собой — если, конечно, вам нравятся худые и темноволосые. Когда Сабелле исполнилось тридцать, она заявила, что желает посвятить себя науке и стала вести крайне уединенную жизнь, практически полностью прервав контакты с семьей. Долгое время никто не знал, чем она занимается в своем поместье в Конкорде, штат Северная Каролина. По натуре своей Грейвзы — люди практического склада ума, а потому увлеченность наукой воспринялась семьей как безобидное чудачество. Когда они узнали, чем занималась Сабелла на самом деле, то пришли в ужас. Но вмешиваться было поздно. Кстати, я был в Конкорде, на месте, где когда-то стояло поместье Сабеллы Грейвз. Теперь там сплошные руины. Не-маги туда не заходят: они считают, что видят развалины школы для трудных подростков, выдумывают кровавые истории про пытки и призраков замученных детей. У не-магов иногда удивительно тонкое чутье на темную магию, что ни говори. Да, Сабелла практиковала темную магию, и одной из сфер ее интереса были обскуры и их носители. Мой пра-пра-прадед до самого конца жизни, если судить по дневникам, все не мог понять, что же толкнуло его любимую сестру на такой путь. Я считаю, что виной всему стала комбинация высокого магического потенциала и вседозволенности. Не было никаких других причин, не было травм и трагедий. Да, пошло и грубо, и легче было бы найти некую возвышенную причину, но я слишком долго служил аврором, чтобы верить в возвышенное. Преступления чаще всего имеют под собой самые банальные мотивы. И вообще, могу же я судить собственную родственницу по себе, не так ли?» Ньют сглотнул. Он поверить не мог, что серьезный юноша с колдографии мог связаться с чем-то подобным. Это в голове не укладывалось, Грейвз казался слишком нормальным для темной магии. Интересно, знал ли Тесей?.. Скорее всего, нет. Убрав со лба растрепавшиеся волосы, Ньют продолжил читать. «Мне мерзко писать об этом, но я должен признаться: в шестнадцать я был пустым избалованным мерзавцем. Моя семья была богата, и я ни в чем не знал отказа. У меня были блестящие успехи в учебе, все без исключения давалось легко, друзья смотрели мне в рот. Но это благополучие наскучило мне: хотелось опасностей и азарта, хотелось запретного. Темная магия — естественно, не настоящая, а так, опасное баловство — в те годы была в большой моде. Я решил, что тоже хочу попробовать. Мы с друзьями экспериментировали с Напитком живой смерти и делились своими видениями с той, другой стороны. Пробовали накладывать Круцио, чтобы проверить, сколько выдержим под пытками, однако не преуспели: позднее я узнал, что для использования Непростительных недостаточно быть самоуверенным сопляком. О других наших опытах не буду упоминать, это либо слишком личное, либо слишком постыдное, либо и то и другое вместе. Также мы ставили эксперименты на не-магах — вернее сказать, достаточно жестоко шутили. К счастью, ничего по-настоящему ужасного ни я, ни мои друзья сотворить не успели, и я до сих пор не знаю, какую счастливую случайность благодарить за это. Однажды в каникулы, маясь от скуки, я рылся на чердаке и нашел книгу Сабеллы Грейвз, ту самую, которую теперь я передаю вам, Ньютон. О самой Сабелле я тогда знал мало: ее портрет отец хранил в подвале и на расспросы отвечал неохотно, точно стыдясь. Потом я узнал, что мой отец, честнейший человек из всех, кого я знал, действительно стыдился такого родства, и не без основания. Но тогда я был в восторге. Еще бы, в моей семье была настоящая темная волшебница! Друзья иззавидуются, когда узнают. Главы, посвященные обскурам, я, признаться, пролистывал: тогда, в шестнадцать, меня совсем не ужаснул тот факт, что моя родственница собирала у себя в поместье детей, наделенных магическими способностями, и ставила на них эксперименты. По всей видимости, она была одержима идеей создать себе темного помощника. Вернее, помощницу, потому как Сабелла, насколько я могу судить, предпочитала общество дам. Меня самого больше интересовала особая магия южан и воскрешение мертвых, внушительная подборка пыточных заклинаний и, конечно же, яды. В зельеварении Сабелла была блистательна и очень изобретательна. Например, она создала рецепт зелья, после которого через поры кожи начинает сочиться кровь, и человек долго и мучительно умирает. Однако моя радость была, по счастью, недолгой. После одной из наших выходок (неудачные, однако обратимые эксперименты с памятью одного не-мага) про нас с друзьями поползли неприятные слухи. Отец устроил в моей комнате обыск и нашел книгу Сабеллы, а также некоторые мои фантазии относительно прочитанного, которые я имел глупость зафиксировать письменно. Честно сказать, я никогда не видел отца таким злым и разочарованным, ни до этой мерзкой истории, ни после. И дело было не в том, что у Директора отдела магического правопорядка не должно быть сына, экспериментирующего с темной магией. Отец искренне верил в то, чем занимался, и ему было по-настоящему больно оттого, что он не сумел воспитать меня правильно. Отец хотел ударить меня, даже замахнулся, но не смог. С семьей он всегда был слишком мягким и терпимым. Вместо избиения отец притащил меня в больницу, в отделение, занимающееся жертвами темной магии. Не буду вдаваться в подробности, но это зрелище впечатлило меня, и я впервые в жизни задумался о том, что мы творили. Что я творил. Скажу лишь, что мне понадобилось много лет, чтобы вернуть отцовское доверие, и в конце концов я преуспел. Это, вне всякого сомнения, самое большое мое достижение. Матери мы ничего не рассказали: как и отец, она была аврором, и характер у нее был вспыльчивый. Она бы, я думаю, попросту убила меня в порыве ярости. Но хватит моих откровений. Я раскаиваюсь в том, что делал, и буду раскаиваться до конца своих дней. Важно другое: я уверен, что Гриндевальд каким-то образом узнал о моем прошлом. Возможно, он нашел след Сабеллы Грейвз (что почти невероятно, но, пожалуй, возможно при должном терпении и удачливости), или же узнал о моих юношеских экспериментах. Мне казалось, что поначалу он верил, будто я перейду на его сторону. А может, просто жестоко шутил, как я сам когда-то шутил над не-магами. Гриндевальд расспрашивал меня об обскурах, но я почти ничего не знал. Да, у меня были сомнения (вернее сказать, невероятная для большинства моих коллег теория) относительно происходящего в Нью-Йорке, и я даже снова, впервые за много лет, открыл книгу Сабеллы, но мне не хватило времени. Гриндевальду следовало бы обождать, пока я прочту до конца, и тогда бы он узнал все, что его интересовало, и судьба Криденса была бы предопределена. Но мне — и, очевидно, Криденсу — снова повезло. Впрочем, у меня сложилось впечатление, что крупицы сведений, извлеченные из моей памяти, входили в противоречие с тем, что Гриндевальд знал об обскурах, и в конечном итоге он предпочел верить себе. Но здесь я могу ошибаться. От отца я узнал, что книгу может открыть только Грейвз по крови — или тот, кому эта кровь дана добровольно. Надеюсь, фиал не разбился (я опасался накладывать слишком много заклинаний), и у вас есть нужное количество моей крови. Смажьте ей корешок и страницы, и книга откроется. По крайней мере, я на это надеюсь. Пользуясь моими воспоминаниями, Гриндевальд отыскал книгу, однако открыть не смог, как ни пытался. Кровь, взятая под пытками или зельями, не подходила для этих целей. В отчаянии он пытался побеседовать с портретом Сабеллы, но и тут его постигла неудача: перед тем, как позволить нарисовать свой портрет, моя безумная родственница зашила себе рот плотными черными нитками и явно скрепила это действие неизвестным мне заклинанием. Ее портрет может двигаться, но не говорит. Только ухмыляется и смотрит насмешливо. Откровенно говоря, я бы многое отдал, чтобы понаблюдать за Гриндевальдом и его жалкими попытками заставить Сабеллу говорить. Как бы то ни было, я думаю, что сейчас Гриндевальд опытным путем дошел почти до всего, что сказано в книге. Как, наверное, и вы сами, Ньютон. Но кое-что, возможно, окажется для вас новым и ценным. Чтобы сэкономить ваше время, я перечислю несколько наиболее важных моментов. Все доказательства — в книге». Ньют снова прервался. То, что он узнал, давило на него: правды стало вдруг слишком много, и обещало стать еще больше. Письмо дрожало в руках, и строчки немного расплывались перед глазами. «Итак, то, что вы и так знаете: обскуры не всегда умирают детьми. Очень немногие переживают свое двенадцатилетие, но те, кто переживают, становятся очень опасными и для себя, и для окружающих, особенно в процессе и после полового созревания. Но об этом чуть позже. Обскур защищает того, в ком живет. У детей это выражено не так явно, их разум слишком слаб, как и тело. Они не выдерживают подобного мощного скопления темной энергии и умирают. Те, кто старше, обычно гораздо сильнее и физически, и ментально, и обскур вступает с ними в своего рода симбиоз. Насколько я понимаю, он становится частью личности, почти как магия у здорового волшебника, с той лишь разницей, что изначально способность к волшебству созидательна, как и любой природный дар. Обскур же разрушителен, и это неизменно. До известной степени носитель может контролировать его, но природу этого явления он изменить не в силах. Обскур не только защищает, обскур — паразит, которому бесконечно нужна подпитка. Бесконечно жрать носителя опасно: обскур хоть и не имеет разума (по всей видимости), но обладает инстинктами. Без носителя и ему не жить. Следовательно, нужен донор. Им может стать любой волшебник (возможно, что и не-маг тоже подойдет), но лучше всего подходит добрый, открытый, сочувствующий человек. Тот, который способен полюбить носителя обскура. Я человек, бесконечно далекий от сентиментальных иллюзий, но не могу не признать: любовь — удивительный механизм, в своем роде не менее разрушительный, чем обскур. Готовность отдавать, готовность жертвовать, готовность поддерживать даже в ущерб себе — лучшая еда для обскура. Если в это уравнение добавить интимную связь, эффект увеличится. Не знаю, насколько вы разбираетесь в подобной магии, но сам механизм процесса элементарен: если говорить грубо и прямо, легче всего влиять на того, с кем спишь. Дело в уровне открытости, даже самый могущественный волшебник не может вступить в близость, совсем не снимая ментальных щитов и блоков. Можно ли убить взрослого носителя обскура? Сложно сказать. Сабелла пришла к выводу, что можно, но только если тот, в ком живет обскур, действительно захочет умереть. Мне эта версия кажется слишком романтичной, но, тем не менее, на примере Криденса мы видим, что носителя обскура убить непросто. Крайне непросто. Можно ли освободиться от обскура? Не думаю. Дело в том, что взрослый носитель обскура и сам уже не хочет от него избавляться. Он привык так жить, обскур — его защитник, его опора, часть его души. Если принять во внимание то, как формируется обскур и через что проходит ребенок, то ситуация окончательно становится неразрешимой. На поздних стадиях мне представляется бессмысленным разделять обскура и носителя; они — единое целое. Нет, можно предположить, что носитель обскура способен избавиться от обскура, если отчаянно не захочет больше жить с ним в одном теле. Правда, это избавление, судя по всему, станет смертью, слишком уж мощная связь между ними двумя. Да и зачем такого хотеть? Зачем избавляться от того, кто тебя защищает? Зачем умирать, когда можно жить долго и счастливо? Сабелла, вы удивитесь, верила в любовь и привязанность, которые сильнее желания выжить. Очень странная слабость для такой жестокой женщины, но в жизни бывает и не такое. Однако для носителя обскура такой любви, как вы понимаете, не бывает. Думаю, вы, как магозоолог, осознаете, что вид всегда выбирает выгодную стратегию выживания. Осознанно идти на смерть — невыгодная стратегия. Я полагаю, что носитель обскура не способен к самопожертвованию. Его личность деформирована паразитом и это, увы, необратимый процесс. Это можно уподобить воздействию некоторых заклинаний, особенно из разряда Непростительных. Поэтому Криденса нужно немедленно передать властям. Да, для этого придется предать его доверие, но это необходимо. Таково мое мнение, и в этом ваш брат согласен со мной. Я сочувствую всему, что случилось с Криденсом, несчастный мальчик не заслужил такой судьбы, но ничего исправить нельзя. Прошу вас проявить благоразумие, Ньютон. Теперь Гриндевальд имеет представление о том, как обращаться с обскуром, он не имеет личной слабости к Криденсу (да, Тесей рассказал мне о своих опасениях на ваш счет, простите ему это), он окклюмент и прекрасно умеет закрывать свое сознание и то, что у него осталось от души. В его руках Криденс будет смертельно опасен и очень, очень голоден. Ваш героизм не сделает никому лучше. Если вы не найдете в себе сил расстаться с Криденсом, то умрете, и довольно быстро. Рано или поздно обскур съедает жертву, которая под конец просто не может от него уйти. Он сам, пожалуй, тоже рискует погибнуть, внезапно лишившись источника питания, но в вашем случае у меня есть опасения, что Гриндевальд успеет забрать то, что считает своим. Но пока еще не поздно, пока вы живы — не поздно. Признаюсь, Тесей хотел бы отобрать у вас Криденса силой, пусть и с риском для вашей жизни, учитывая связь между вами. Но он прекрасно понимает, какие разрушения способен устроить взбесившийся обскур. Поэтому Тесей вынужден ждать и наблюдать, не в силах вмешаться. Для него это самая страшная из пыток. Связь между вами, Ньютон, и носителем обскура можно разорвать. У меня нет никаких доказательств этой теории, просто чутье и опыт по части проклятий. Любой, кто имел дело с сильными приворотами или любой другой магией, подчиняющей волю, скажет вам: искреннее желание исцелиться и стать свободным — первый и необходимый шаг к успеху. Без этого ничего не выйдет. Итак, связь можно разорвать, если вы добровольно оставите Криденса. Или — что менее вероятно — если Криденс оставит вас сам, по своей воле. Поэтому прислушайтесь к моим словам и отступитесь первым. Я оставил в книге закладки. То, как именно Сабелла способствовала формированию обскуров у детей, можно пропустить, это весьма неприятное чтение. Прочтите последнюю часть, местами она бессвязна, но помогает осознать масштаб опасности. Да, из дневника моего пра-пра-прадеда я узнал, что Сабеллу нашли мертвой в собственном доме. Ее тело было обезображено. Думаю, вам не нужно объяснять, что послужило причиной ее смерти. Сабелла была сколь блистательной, столь и жестокой и, пожалуй, заслужила то, что с ней случилось. Вы — нет». Ньют закрыл лицо руками. В принципе, он уже сам догадался почти обо всем, никаких особенных сюрпризов в письме не было. Но читать о том, про что прежде Ньют только думал — вернее, старался не думать — было невыносимо тяжело. Значит, с самого начала это дело было безнадежно. Того, в ком живет обскур, нельзя спасти ничем. Ньют проиграл в первый раз и совсем скоро проиграет во второй. Все это время он поддерживал не Криденса, а обскура. Хотя, наверное, нужно перестать отделять их — или наоборот, признаться наконец: Криденс бы никогда не захотел той близости, что была между ними. Его поведение и желания контролировал обскур. От внезапного приступа бессильной ярости Ньют саданул кулаком по столу и поморщился от боли. О каком благоразумии говорил Грейвз? Его, благоразумия этого, уже не осталось. Ничего не осталось. Письмо хотелось уничтожить, не дочитывая, но Ньют взял себя в руки, вытер глаза и продолжил пытку словами. «И еще одна вещь, которую вам следует знать. На этот раз про Гриндевальда. В руках у него находится опасный артефакт — волшебная палочка, крайне могущественная. Никто не знает, что это. Есть несколько догадок, одна из них из области британского фольклора, но Тесей уже знает, что я думаю об этой его безумной теории. Вы, британцы, мечтатели, даже самые здравомыслящие из вас. А Гриндевальд — немец, я знаю эту породу. Они похожи на американцев, они практичны и не упускают свою выгоду. Гриндевальд не из тех, кто верит в сказки. После битвы его палочка оказалась у Тины, которая, по собственному признанию не смогла с ней расстаться. Поначалу она считала, что это палочка принадлежит мне (Тина уверяет, что та выглядела ровно так же, как и моя). Потом, когда палочка приняла свою истинную форму, весьма необычную, Тина почти решилась сдать ее в МАКУСА, но Гриндевальд опередил ее и выкрал этот артефакт. История мутная. Я верю Тине как самому себе (а после всего случившегося — сильнее, чем себе), и меня не покидает ощущение, что Гриндевальд спланировал все: ему было совершенно невыгодно, чтобы эту палочку исследовали, и он оставил ее у Тины на хранение. Очевидно, свойства этой палочки таковы, что она влияет на сознание обладателя. Даже на сознание природных легилиментов — Куинни Голдштейн не заметила никаких странностей в поведении сестры. Я сообщаю вам это только с одной целью: будьте осторожны, Ньютон. Будьте очень осторожны. Никто не знает, на что способен Гриндевальд. И еще одно: Тина сказала, что вы интересовались судьбой Модести. С ней все в порядке, она под моей опекой. Девочка оказалась волшебницей, и очень боевой. Она уже пыталась украсть мою палочку и отправиться в путешествие, чтобы, цитирую, «надрать задницу тому, кто обидел братика». Я соврал ей, что с Криденсом все в порядке, что он с вами и в безопасности. Когда Модести станет старше, то обязательно узнает правду, но не сейчас, хватит с нее страданий. Осенью Модести пойдет в Ильверморни, и я надеюсь, что хотя бы этого ребенка мне удастся спасти. По правде говоря, после всех этих признаний мне будет стыдно смотреть вам в глаза при встрече. Но, думаю, с этим я как-то справлюсь. Удачи вам, Ньютон. Мы все желаем вам удачи. Пожалуйста, свяжитесь с Тесеем, когда будете готовы сотрудничать. Он нашел консультанта, который имеет опыт в обращении с обскурами, и вместе они придумают, как поступить наилучшим образом. Прошу прощения за слишком длинное и путаное письмо. До скорой встречи и всего наилучшего, Персиваль Грейвз». Ньют отложил письмо и уставился в стену. Нужно будет непременно сообщить Криденсу о Модести и понять, какая связь между британским фольклором и палочкой Гриндевальда. Неужели Тесей всерьез верит в существование Даров Смерти? Впрочем, собственно, какая разница. Криденса не спасти даже с помощью Даров. Любопытно, что за консультанта нашел Тесей. Брат не был склонен доверять случайным людям. Хотя и это не имело никакого значения. — Инсендио, — проговорил Ньют, и письмо объяло пламя. Он смотрел, как оно догорает, как на стол сыпется серый пепел, и не испытывал ничего, кроме усталости и бессилия. Не хотелось открывать книгу, не хотелось снова читать про то, что Ньют и так знал. И одновременно он понимал, что никогда не простит себе, если не прочтет. _______ (7) Первое послание к Коринфянам, 15:26