Пропасть

Книга была потрепанная, словно старый школьный учебник, и совершенно не внушала ужаса и трепета. На темно-синей обложке был изображен серебристый вудуистский символ, напоминающий надгробие. Его точного значения Ньют не знал, однако догадаться было несложно: смерть, спуск вниз, возвращение в прах. (8) Ньют взял в руки фиал с кровью. Персиваль Грейвз оказался по-настоящему смелым человеком: доверить такое незнакомцу было весьма рискованным шагом. Нужно будет непременно уничтожить остатки крови, чтобы они ни в коем случае не попали не в те руки. Выдохнув, Ньют открыл фиал и нанес немного крови на корешок, затем на страницы. Она мгновенно впиталась, и книга послушно раскрылась на первой из закладок. «Хороший эффект дает совмещение наказаний и ласки. Страх перед магией и отвращение к себе должны быть компенсированы поощрениями за послушание, вкусной едой, подарками. Такие дети проживают дольше, вплоть до четырнадцати лет. На данный момент выжило двое, еще трое умерло, не дожив до десяти лет», — прочел Ньют и с трудом подавил приступ тошноты. Зачем Сабелла делала это? Неужели просто потому, что могла? Для чего ей нужен был обскур? Грейвз писал, что она была одержима идеей воспитать себе темного помощника, но какой в нем толк? Ньют мог понять, пусть и с отвращением, осмысленную жестокость, но не такую, не издевательства ради издевательств. Он нередко сталкивался с этим в своей работе — зачастую люди относились к животным хуже, чем к вещам, причем безо всяких разумных причин, не ища выгоды, просто ради забавы или из равнодушия. Пожалуй, даже Гриндевальд был лучше, чем такие мучители — у него хотя бы были цели, грязные и подлые, но они были! И он не пытался вырастить себе послушного обскура из ребенка. Читать последовательно было невыносимо, и Ньют начал бегло пролистывать страницы. «Взрослые obscurial поразительно выносливы. Восстанавливают физическое тело в течение двух-трех дней, даже если было применено смертельное проклятье. Можно ли это контролировать?» — последняя фраза была подчеркнута дважды. «Умерли (покончили с собой) последние двое, в возрасте пятнадцати лет. Установить над ними контроль оказалось невозможно. Очевидно, нежелание жить в случае obscurial действительно имеет значение». «Важное замечание: взрослые obscurial имеют способность питаться тем, кто рядом. После смерти последних двоих чувствую себя гораздо лучше и даже могу снова выходить из дома». «Те, кто хотят власти над миром ради общего блага или ищут себе прочие высокие оправдания, — жалкие глупцы. Власть самоценна. Смысл обладания — в обладании. Мне хочется узнать, возможно ли получить obscurial, полностью покорного воле хозяина. Никто прежде такого не делал. Никому не хватило храбрости». «Из поездки в Новый Орлеан привезла Иоланду. Креолка, работала служанкой в доме Абботов. Они считали ее сквибом (неумные люди!) и дали ей место в своем доме из милости. Своего obscurus Иоланда выпускала по ночам, в лесу неподалеку. Мне повезло стать свидетельницей этого, впечатляющее зрелище. Уговорила Абботов уступить Иоланду мне за скромную сумму, те согласились. Сказали, что от нее все равно толку меньше, чем от домовых эльфов». «Возраст установить не удалось, девушка едва говорит по-английски, но по внешности — около семнадцати. Забитая, ласковая, сама пришла спать ко мне. Умница». Ньют потер переносицу. Он догадывался, что случится дальше, и понимал, что не хочет читать об этом. Ничего нового он все равно не узнает. Поколебавшись, Ньют малодушно перелистнул в конец, к последней закладке и некоторое время непонимающе смотрел на исписанные кривыми каракулями листы. У Сабеллы был крайне аккуратный почерк, неужели и эти записи принадлежат ей? Вчитавшись, Ньют понял, что это так. «Она такая красивая, моя Иоланда, — размашисто писала Сабелла. — Я знаю, все знаю, взрослый obscurial всегда голоден, и было глупостью подпускать ее так близко. Мой эксперимент провалился, obscurial не желает служить. Напротив, он подчиняет все, что рядом». Несколько следующих строк Ньют не смог разобрать — буквы слишком перепутались, смешались в невнятные переплетения линий. На следующей странице почерк Сабеллы стал чуть разборчивее — очевидно, Иоланда решила немного пощадить ее. «Стоит у окна голая, я смотрю на нее. Никогда не видела более прекрасного существа». «Черные ленты, и во сне, и наяву. Она говорит, что не хотела, что все должно было сложиться не так. Мне хуже, когда она плачет». «Неприятно, что постоянно хочется спать. Бодрящие составы помогают, но употреблять их слишком часто опасно — тяжелые побочные эффекты. Кости становятся хрупкими, сломанные пальцы уже несколько дней не срастаются, ничего не помогает. Но это, как ни странно, не больно». «Она хотела стать ведьмой, она была ей по праву рождения, но ее семья мертва, их убили белые, теперь они хозяева на этой земле. Такие, как я. Прости, Иоланда. Чернокожие рабы, у которых она пряталась, научили ее молиться. Не думаю, что не-мажеский бог простит меня». «Я не чувствую своей вины. Я не виновата, слышишь?» На одной из страниц был изображен рисунок — тонкая девичья фигура и чернота вокруг. Ньют поспешил перелистнуть страницу: смотреть на рисунок было страшно, хотя ничего пугающего в нем в общем-то не было. «не виновата не виновата не виновата». «Мы все решили. Иоланда меня любит. Она освободится, она перестанет быть obscurial. Она хочет быть со мной. Я верю ей. Вместе мы сможем спастись и начать все сначала. Она не умрет, и мы будем вместе». «Она может меня обмануть, наверное». «Если переступить через страх, то тело и уцелевшую часть души можно спасти. Она обещает, что сделает это, что попробует». «Она меня обманет». «Надо остановить это, мне нужен obscurial, мне не нужна девчонка». «Она любит меня, она добрая и послушная, ее даже бить не нужно, как остальных». Дальше текст снова стал совершенно нечитаемым. Казалось, что страницы чем-то намочили, и чернила расплылись, оставив только фиолетовые кляксы. «Где сокровище ваше, там будет и сердце ваше» (9), — на этой фразе, взятой будто бы из Библии и написанной на удивление твердой рукой, записи обрывались. Ньют подумал, что последнее, скорее всего, написала Иоланда, которая не смогла или не захотела умереть. Хотя… Грейвз не упомянул о том, нашли ли обскура, убившего Сабеллу. Если нет, то Иоланда вполне могла умереть — поняв, что убила свою хозяйку, или возлюбленную, вместо того, чтобы вырвать из себя тьму и остаться рядом. «Где сокровище ваше, там будет и сердце ваше». Как можно отдать свое сердце тому, кто мучает? Или тому, кто уничтожает тебя, пусть и без умысла? Ньют усмехнулся своим мыслям. Можно, причем с легкостью. Он поднялся с кресла и начал мерить кабинет широкими шагами. В голове было пронзительно пусто, ни одной связной мысли, ни одной идеи. Осталось два дня. Гриндевальд заберет Криденса. Выхода нет и не может быть, поражение неизбежно, как и тогда, в первый раз. Плеча легонько коснулась мягкая лапа: похоже, Дугал снова решил показаться. — Все будет хорошо, — пообещал ему Ньют. — В самый последний момент мы что-нибудь придумаем, так всегда бывает. Он потер виски. От усталости мутило, и нужно было принять дозу зелья, чтобы пережить ужин с Криденсом. Ньют тяжело опустился в кресло и вытянул ноги. Сил не было даже на то, чтобы встать и взять с полки зелье. Вокруг клубились, переплетаясь между собой, черные ленты обскура. Ньют понял, что уснул. Было холодно, и от обрывков обскура пахло сыростью. Хотелось проснуться, но от попыток открыть глаза в сон утягивало еще сильнее. — Вы обещали, что дадите мне десять дней, — Ньют сам не знал, отчего сказал это. Гриндевальда рядом не было, однако через некоторое время из пустоты раздался знакомый голос: — Да, и что? Осталось почти два. Решили сдаться раньше? — Зачем вы устроили беспорядки в Лондоне? — вместо ответа спросил Ньют. — Вы же обещали, что не тронете никого! Гриндевальд звонко рассмеялся. Его тонкая высокая фигура мелькнула на самой грани видимости и тут же затерялась в колышущихся лентах обскура. — А не много ли вы о себе думаете, Ньютон? С чего вы взяли, что все мои поступки связаны с вами? — Зачем тогда? — Мне было скучно. Хотелось передать привет старому другу, который мог решить, будто я прячусь от него. На самом деле это он прячется, не я. Ньют не понял ровным счетом ничего из услышанного. О каком таком друге говорил Гриндевальд? — И только? Все это — просто способ передать кому-то привет? — Ну, не только, — Гриндевальд, похоже, решил снизойти до объяснений. — Это лишь начало, Ньютон. Видите ли, стирать память магглам всякий раз не получится. Однажды странностей станет слишком много. Если мой обскур разрушит пол-Европы, вряд ли удастся убедить магглов в том, что ничего не случилось. — Это не ваш обскур, — процедил Ньют, не сдержавшись, чем вызвал новый приступ веселья. — Вы такой собственник. Мне нравится, люблю ревнивых. Если я пообещаю, что не стану покушаться на честь Криденса, если только он сам не попросит, вам станет легче? — Не станет, — отрезал Ньют. От злости стало трудно дышать. — Правильно, — шепот Гриндевальда раздался из-за спины; на плечи легли узкие ладони. — Он попросит, вы же знаете. Наверное, сложно признать, что человек, которого вы любите, — голодная беспринципная тварь, которая раздвинет ноги перед любым, кто поманит? — Замолчите! — Ньют вскочил с кресла и посмотрел Гриндевальду в лицо — молодое, ослепительно красивое и вовсе не такое, как в жизни. — Сейчас я должен сказать что-то вроде «заставьте меня», не так ли? — тот хмыкнул, опустился в освободившееся кресло и закинул ногу на ногу. — Но это слишком пошло, согласитесь. — Я все равно не понимаю, зачем вы это делаете, — медленно проговорил Ньют, стараясь отвлечься от услышанного и не думать о Криденсе, которому все равно, с кем. — Зачем пугаете магглов, зачем… Вот это все. — Когда магглы хорошенько испугаются, им потребуются спасители, и вот тогда, — Гриндевальд сделал театральную паузу, — тогда маги смогут прийти к ним на помощь. Пообещать защиту в обмен на послушание, во имя общей безопасности и блага. Ньюту вспомнилась фраза из книги Сабеллы, про то, что мечтающие о власти ради общего блага — глупцы. Однако Гриндевальд глупцом не выглядел. Скорее уж, типичным английским мечтателем-утопистом. — Но почему нельзя просто жить рядом? — спросил Ньют без особой надежды на ответ. — Почему одни непременно должны управлять другими? — Так будет лучше для всех, неужели не понимаете? — раздраженно бросил Гриндевальд. — Безопаснее. Удобнее. Вам и в самом деле не надоело прятаться? — Дело в том, что я не чувствую, что прячусь, — отозвался Ньют, подумав. — Наверное, оттого, что я много путешествую и встречаюсь с разными людьми, очень разными. И неважно, маги они или магглы. — Вам повезло, — холодно парировал Гриндевальд. — А вот мне не так повезло, как и сотням других. Поэтому наше дело — правое, и вы не сможете нас остановить. Лучше не стойте на пути. Ньют хотел ответить на это, но осознал, что спит на столе, уткнувшись в собственные руки. Книга Сабеллы лежала рядом и выглядела так, словно кто-то листал ее страницы. Осознание пришло мгновенно, и от сна не осталось и следа. — Криденс! Разумеется, в чемодане его не было, как не было и в палатке. Ньют не знал, сколько проспал, время ускользало, утекало сквозь пальцы. Криденс наверняка успел прочесть достаточно, чтобы понять о себе все до конца. Понять и решить, что смерть — лучший выход. — Нет, — пробормотал Ньют, ероша волосы. — Нет, нет, нет… Не может быть. Выходя на улицу, он предчувствовал, что увидит черный дым и пылающие искры — но за дверью были лишь скалы, набухшее серое небо и по-зимнему темные воды океана. — Криденс! — позвал Ньют, перекрикивая ветер. Ответом стали протяжные крики авгуреев. Следов активности обскура не было. Наверное, Криденс мог развоплотиться не здесь, а над океаном, или же попросту спрыгнуть вниз и разбиться о скалы, или же утонуть. На миг Ньюту малодушно захотелось, чтобы Криденс утонул, чтобы не пришлось смотреть на его сломанное тело. Он медленно подошел к краю обрыва и посмотрел вниз. Там ничего не было, кроме камней и волн. От внезапного приступа дурноты закружилась голова, перед глазами заплясали разноцветные пятна, уши заложило, и поэтому Ньют не сразу услышал тихие всхлипы. Присмотревшись, он увидел Криденса: тот сидел внизу, на выступе скалы, и его плечи тряслись. — Эй, — окликнул Ньют, поражаясь тому, что может говорить, что не онемел от страха. — Давай я к тебе спущусь? Криденс поднял взгляд, мотнул головой и сам полез вверх. Его волосы трепал ветер, и казалось, что он вот-вот рухнет вниз, в океан. Ньют нащупал в кармане палочку и сжал рукоять, на случай, если Криденса придется ловить. Однако все прошло благополучно, Криденс смог забраться на скалу самостоятельно. Ньют заметил, что его руки измазаны в крови: похоже, Криденс серьезно поцарапался, пока лез вверх. Однако привычной жалости в душе не всколыхнулось. Подсознательно Ньют ждал, что Криденс начнет извиняться и оправдываться, но этого не произошло. Он просто стоял и смотрел в сторону, как будто это Ньют был во всем виноват. От незнакомого, острого приступа злости перехватило дыхание. — Ты снова сбежал, — сухо проговорил Ньют. — Ты снова это сделал. Мы же договорились, что это больше не повторится! Мы договорились. Почему ты так поступаешь со мной? Что с тобой не так? Криденс вскинул подбородок и ухмыльнулся с вызовом: — Ты правда не знаешь, что со мной не так? От этой простой фразы внутри что-то оборвалось, и остатки сочувствия улетучились. Не соображая толком, что делает, Ньют замахнулся и ударил Криденса по лицу. Он вложил в эту пощечину все — свою злость, свою обиду, свою усталость, свое гадкое бессилие. Перед глазами потемнело от смеси удовольствия и облегчения: Ньют хотел этого очень давно, пусть и неосознанно. Усилием воли он сжал пальцы в кулак, чтобы не ударить снова, сильнее. Криденс не попытался увернуться или сбежать. Глядя на свои руки, он терпеливо ждал нового удара; его губы дрожали, на щеке пылала отметина от пощечины. Темный морок развеялся, и Ньют почувствовал себя последнейшим из мерзацев. Он ударил человека, доверившего ему свою жизнь. Как он дошел до такого, почему позволил себе подобное? — Прости меня, — выдохнул Ньют. — Мерлин, я не… Я не знаю, что на меня нашло. Прости меня, я не должен был делать этого, я понимаю, ты прочел книгу и испугался. Я не должен был так реагировать. Прости. — Если хочешь, ударь меня еще. — Криденс поднял голову и посмотрел на него покрасневшими глазами. — Я знаю, что заслужил. Это справедливо. — Нет. Это несправедливо. — Ньют покачал головой. — То, что я сделал — неправильно. Очень неправильно. Поколебавшись, он вытянул руку и погладил Криденса по плечу. Тот, вопреки опасениям, не отшатнулся. Наоборот, склонил голову вбок и коснулся губами ладони, что ударила его. Ньют прерывисто выдохнул. От этого доверчивого жеста внизу живота стало горячо. Определенно, дело было в обскуре, именно он толкал Криденса к подобному, но на миг это стало неважным. Захотелось притянуть его к себе и поцеловать в сухие, обкусанные губы, и не отпускать никогда, привязать любыми чарами… Но это была, к счастью, лишь секундная слабость. — Не нужно, — попросил Ньют, быстрым движением убрав руку с плеча. — Зачем ты так, перестань. Криденс снова опустил глаза. — Я не смог уйти, — проговорил он, и его голос показался пустым. — Я пытался спрыгнуть вниз, исчезнуть, но не смог. Я хочу быть с тобой. Неужели все должно случиться так, как в книге? Помолчав и нервным движением размазав кровь по исцарапанным ладоням, Криденс прибавил: — Я не должен хотеть жить. Но я все равно хочу. — Почему не должен? — спросил Ньют, уже зная ответ. — Потому что я убийца, — спокойно ответил Криденс, подняв голову. — И прямо сейчас я убиваю тебя, и не могу прекратить. Я ничем не лучше ма, — он сделал глубокий вдох, — ничем не лучше, даже хуже. Она все неправильно поняла и в Библии, и в вере. А я… Я как будто бы понимаю и про любовь, и про раскаяние, и про самопожертвование, но все равно творю зло. — Но это же хорошо. То, что ты понимаешь, — сказал Ньют, не зная, как иначе утешить Криденса. Тот посмотрел на него усталым взглядом и произнес: — А что толку? Ньют не придумал достойный, хороший ответ. Он молча смотрел, как Криденс идет к палатке и скрывается внутри. К самому себе Ньют испытывал брезгливую неприязнь, и это было незнакомое прежде отвратительное чувство. *** Поужинали они порознь. Ньют так устал беспокоиться, что оставил Криденса одного, а сам спустился в чемодан, закрыл книгу Сабеллы и уничтожил остатки крови, принадлежащей Грейвзу. Затем он привычно принял Животворящий Эликсир и занялся животными, но даже это не принесло привычного утешения. Тесей как-то рассказывал про Арку смерти, что стоит в Отделе Тайн. Ньюту казалось, что он провалился за нее и теперь наблюдает за миром живых словно из-за завесы. Чувства будто бы притупились, даже извечное и неизменное беспокойство за зверей. Закончив с основными обязанностями, Ньют пошел в лес, где жил фестрал Фускус. Еда требовалась ему не слишком часто, однако чуть розоватую воду, оставшуюся от подтаявшего мяса, он всегда пил с удовольствием. — Это несправедливо, тебе не кажется? — спросил Ньют. Он сидел, привалившись спиной к дереву, и наблюдал за тем, как Фускус пьет. — То, что нельзя спасти всех, кого хочется. Тот поднял умную морду, дернул ушами и издал неопределенный звук. — Думаешь, не всем суждено спасение? — Ньют вздохнул. — Наверное, ты прав, но мне не нравится эта мысль. Как ты думаешь, если я вызову Гриндевальда на дуэль, у меня есть шанс победить? Фускус посмотрел так, словно сомневался в его нормальности. — Если он выиграет, то заберет Криденса. Если выиграю я, Криденс останется со мной. Идея неплохая, что скажешь? И нет, я не говорю, что это будет честная дуэль, — Ньют ухмыльнулся. — И с моей, и с его стороны, разумеется. Если бы знать, что у него за палочка… Но я попробую в любом случае. Гриндевальд азартен, он должен согласиться и рискнуть. Вдруг мне повезет? Судя по выражению морды, Фускус был уверен в обратном. — Сюда бы Тесея, — от воспоминания о брате сердце сжалось. — Вот у кого был бы реальный шанс. Он лучший дуэлянт из всех, кого я знаю. А я сам… Ты прав, Фускус: я не в той форме, чтобы побеждать, пусть и хитростью. Но сдаться без боя я не могу. Фестрал издал почти человеческий вздох, подошел ближе и, склонившись, влажно лизнул Ньюта в щеку. — Спасибо, что веришь в меня, — он слабо улыбнулся. — Я очень постараюсь тебя не оставить. Но если я умру, о тебе будет, кому позаботиться. О тебе и обо всех. Не беспокойся, все будет хорошо. Хитрую комбинацию Сигнальных и Следящих чар Ньют придумал вместе с профессором Дамблдором: если за сутки Ньют ни разу не спустится в чемодан, профессор узнает об этом и получит возможность отследить местоположение. Ему было немного неловко вешать такую обузу на занятого человека, которого он безмерно уважал, но другого выбора не было. Чемодан был их совместным делом, и ответственность следовало разделить, на всякий случай. Откровенно говоря, Ньют никогда всерьез не думал о том, что подобный случай представится. — Все будет хорошо, — повторил он для Фускуса. Тот недовольно встряхнул головой и, отвернувшись, скрылся в чаще леса. Ньют остался один. Снаружи уже наступила ночь, и искушение заснуть прямо в чемодане было как никогда велико. Ньют был уверен, что Криденс никуда не ушел — нет, только не сейчас — но оставлять его без присмотра все равно не следовало. В самом деле, Ньют был виноват, он повел себя непозволительно, он провинился. Стыдно сбегать от ответственности, да и обскура нельзя оставлять голодным. *** Криденс сидел в кресле и читал — или делал вид, что читал — «Историю магии». В этом было что-то больное, ненормальное: после случившегося за последние сутки нельзя было вести себя так, будто все в порядке. Правда, как нужно вести себя в такой ситуации, Ньют понятия не имел. Лицо у Криденса было покрасневшим и припухшим от слез, на руках темнели ссадины и царапины. Сердце заныло от смеси сочувствия и злости на себя: он плакал, пока Ньют отсиживался в чемодане, как трус. Это была еще одна вина, в копилку ко всем прочим. — Как ты? — спросил Ньют, опустившись в соседнее кресло. - Залечить твои руки? — Нормально, — ровно отозвался Криденс, не поднимая глаз. — Я больше не буду сбегать, обещаю. Прости меня. А руки пусть сами заживут. — Это ты меня прости, — Ньют сцепил пальцы в замок. — Знаешь, я… Я за всю жизнь, наверное, никого не ударил вот так, как тебя. Ни человека, ни животное. Это непростительно и больше никогда не повторится, обещаю. — Это значит, что я в этом виноват, — Криденс поджал губы. — В том, что ты сорвался. Но я просто не хотел, чтобы ты умер, вот и все. Потому и ушел. — Возможно, я умру, если ты уйдешь, — сказал Ньют жестче, чем хотел. — Нужно исследовать этот вопрос. И ты ни в чем не виноват. Виноваты те, кто сделали это с тобой, понимаешь? Криденс посмотрел на него искоса и коротко кивнул. — Никогда не забывай об этом. — Ньют подавил желание подойти ближе и прикоснуться. Некоторое время они молчали: Криденс листал книгу, Ньют наблюдал за ним. Обманчивое ощущение покоя — и одновременно предчувствие скорой беды — сводили с ума. — Почему у твоего нюхлера нет имени? — спросил вдруг Криденс. — Давно хотел узнать. — У него есть имя, но оно ему не нравится, — ответил Ньют, несколько удивленный неожиданному вопросу. — Я назвал его Патрицием, потому что поймал в Хогвартской библиотеке, в секции античной магической литературы. А еще он вечно задирает нос. В смысле, клюв. Почти как знатный римлянин. Криденс фыркнул. — Кажется, я понимаю, что ему не нравится. — Перестань, это отличное имя! — шутливо возмутился Ньют. — Лично мне нравится. Криденс улыбнулся, и Ньют вскользь подумал о том, что и в самом деле готов вызвать Гриндевальда на дуэль ради него. Возможно, он даже сможет победить, если продумает стратегию, как следует. Надо будет заняться этим завтра, на свежую голову. В крайнем случае он умрет, пытаясь победить и спасти того, кто ему дорог, и это будет далеко не худшая смерть. — Пойдем спать? — предложил Ньют. Криденс отрицательно помотал головой. — Нет, я еще почитаю, если не возражаешь. — Да, конечно, — Ньют кивнул. — Здорово, что тебя так увлекла «История магии». Криденс перелистнул страницу, и по его остановившимся глазам было очевидно, что он даже не пытается читать. *** Засыпать одному было непривычно и холодно. Ньют долго не мог удобно устроиться и около получаса вертелся без сна. Из гостиной струился зыбкий желтый свет — похоже, Криденс все еще читал. Почему-то это успокаивало: пока они оба живы, могут читать и говорить о нюхлерах, не все потеряно. Когда Ньюту почти удалось задремать, в кровать тихо лег Криденс. Вопреки обыкновению, он надел пижаму. Поколебавшись, Ньют повернулся на спину, позволяя Криденсу положить голову себе на плечо. Некоторое время они молчали. — Расскажи мне что-нибудь, — попросил Криденс негромко. — Пожалуйста. Не могу заснуть. — О чем, например? — Ньют мягко обнял его за плечи. — Что-нибудь волшебное, — отозвался Криденс после короткого молчания. — Или что угодно. Что захочешь. — Хорошо, — Ньют задумался. В голове упрямо вертелись жуткие отрывки из книги Сабеллы. — Хочешь сказку про братьев, которые обманули Смерть? Я любил ее в детстве. Криденс кивнул. — Тогда слушай. Жили-были трое братьев, и вот однажды отправились они путешествовать, — начал Ньют. — Дорога была долгой, и как-то раз они подошли к глубокой реке, которую не перейти простому смертному. Но братья были волшебниками и оттого смогли возвести мост через реку. Однако посреди моста их встретила Смерть, обиженная тем, что братья обманули ее и не погибли в речных водах… Криденс слушал, не перебивая, и даже, кажется, почти не дыша. Ньют вспомнил, как в детстве они с Тесеем вечно спорили из-за этой сказки. Он сам считал, что лучший из Даров Смерти — мантия-невидимка, за которой можно спрятаться и не привлекать внимание, а брат, разумеется, мечтал о Старшей палочке. В голове мелькнуло странное: что, если Тесей прав, и Гриндевальду удалось невозможное? Что, если великая и непобедимая Старшая палочка у него в руках? Но если существует Старшая палочка, то выходит, что и остальные Дары где-то есть… Этими мыслями Ньют не стал делиться с Криденсом. — Какой бы Дар выбрал ты? — спросил он, закончив историю. — Воскрешающий камень, конечно же, — ответил Криденс недоуменно. - Это самый лучший из Даров. — Почему? — хотя, пожалуй, Ньют знал ответ. — Если можно вернуть мертвых, то и смерти бояться не надо, — сказал Криденс. — И всегда можно искупить вину перед теми, кто ушел. — Но ты же понимаешь, что человек не может вернуться оттуда прежним? — осторожно спросил Ньют. — Никакая магия не вернет мертвого, в лучшем случае — только пустую оболочку, отблеск прежнего человека. Это мучение, пытка, и для вернувшегося, и для того, кто воспользовался Камнем. Криденс чуть вздрогнул. — Да, наверное, ты прав, — пробормотал он. — Но я бы все равно попробовал. Ньют не стал спрашивать о том, кого бы Криденс хотел вернуть. Вместо этого он крепче обнял его и сказал: — А я бы хотел мантию-невидимку. И в детстве, и сейчас. — Я так и знал. — Криденс поерзал и ткнулся носом Ньюту в шею. Он прижимался так тесно, что его возбуждение нельзя было не почувствовать. Ньют сглотнул: заниматься этим после всего случившегося казалось чем-то до крайности извращенным. Криденс не должен был его хотеть. — Не знал, что тебе настолько нравятся сказки, — нервно проговорил Ньют и тут уже рассердился на себя. Сказанное звучало откровенной насмешкой. — Извини, я… Я вовсе не это имел в виду. — Ничего, — Криденс блекло улыбнулся и отодвинулся. — Давай спать. Он повернулся спиной к Ньюту, и тот, подумав, сделал то же самое. На душе было паршиво; чувство вины росло, грозясь разорвать изнутри. Дыхание у Криденса было тяжелым и прерывистым, как будто он боролся с подступающими слезами. Ньют никогда не ненавидел себя сильнее, чем в эту ночь. — Прости меня, — шепнул он одними губами. — Прости, что я не могу тебя спасти. Точно услышав эти слова, Криденс перевернулся на другой бок и прижался к его спине. Ньют прикрыл глаза: это было невыносимо — осознавать, что настоящий Криденс почти наверняка не хочет этого, что происходящее — морок, туман, ложь. — Это не ты, — пробормотал Ньют, из последних сил заставляя себя не прижиматься в ответ. — Криденс, я понимаю, это не ты, давай… Давай попробуем по-другому? Я готов делиться с тобой всем, что у меня есть, но не так. Я не могу отделаться от мысли, что это — насилие. Чувствую себя мерзавцем. Криденс шумно выдохнул, уткнулся Ньюту в затылок и неловко запустил руку ему под пижамную куртку. — Это я, — шепнул он, ведя прохладными пальцами по груди. — Это правда я. Ньют захлебнулся вздохом. Обскур — или все же Криденс — ломал его волю к сопротивлению, и он слишком поздно понял, что и сам нетерпеливо выгибается навстречу. Собственное тело словно бы не принадлежало Ньюту и, Мерлин побери, это было так хорошо. Криденс ласкал его через пижаму, как в те, самые первые разы, и сам остался одетым. Иногда Ньюту казалось, что эта деталь заводит их обоих как будто бы сильнее. Даже пижама не скрывала, что Криденс был горячим и очень, очень возбужденным. — Хочешь, чтобы я… сделал для тебя что-то? — прерывисто выдохнул Ньют. — Нет, — шепнул Криденс и влажно поцеловал его за ухом. — Я сам, правда. Ничего не нужно. Он, как обычно, кончил первым, просто прижимаясь и неритмично потираясь пахом. За несколько секунд до разрядки Ньют представил себе, как однажды, в какой-нибудь другой жизни, они займутся любовью раздевшись, без спешки и без подспудного стыда и вины, и Криденс будет хотеть близости не потому, что умрет без этого, не потому, что обскур внутри требует приносить себе жертвы. Увлекшись, Ньют вообразил, как укладывает Криденса на лопатки и, глядя в глаза, медленно опускается на его член, а в окно светит яркое утреннее солнце. Образ вышел настолько настоящим, что на миг показался реальнее жизни. Собственный стон вышел похожим на всхлип. За спиной тяжело дышал Криденс. — Ты… Ты в душ или обойдемся заклинанием? — хрипло спросил Ньют. — Я в душ. Ньют кивнул. Оборачиваться и смотреть в глаза было стыдно, словно только что он мысленно изменил этому Криденсу с другим, из неслучившейся жизни. Спал Ньют неспокойно — сначала мешал шум воды, затем Криденс, который ворочался туда-сюда, а потом и вовсе встал с кровати и принялся ходить по комнате. Сквозь сон он как будто бы услышал: «Тебя ведь Патриций зовут, верно? Ты поможешь мне сейчас, Патриций? Она все еще у тебя?» — но проснуться не смог. *** Ньют проснулся, чувствуя привычный вкус крови во рту. За окном было светло, Криденса в постели не было. Сев в кровати, Ньют осмотрелся. Было еще что-то, какая-то отсутствующая деталь, тревожащая, пугающая… В следующую секунду Ньют уже вскочил на ноги. Осознание накрыло, как волна. Чемодан. Чемодана не было в комнате, Криденс никогда не передвигал его, это был их негласный уговор, и… Голова закружилась от нереальности происходящего. Из гостиной тем временем раздался негромкий шум, как будто кто-то опустился в кресло. Схватив палочку, Ньют выбежал из комнаты и опешил. Устоять на ногах удалось с некоторым трудом. В кресле вальяжно сидел Гриндевальд и пил чай, и на этот раз это определенно не было сном. В ногах у него лежал чемодан. Криденс сидел на полу и смотрел перед собой безо всякого выражения. В правой руке он сжимал серебристую цепочку. Увидев Ньюта, Криденс беспомощно посмотрел на него и сказал еле слышно: — Прости меня. «Это наш секрет, — бессвязно пронеслось в голове. — Только твой и мой. Ты поможешь мне, Патриций?» — Ну, наконец-то вы проснулись, Ньютон! — издевательски бодрым голосом воскликнул Гриндевальд. — Доброго вам утра. Нам как раз нужен кто-то, способный скрепить Непреложный обет. Вы же согласны? _______ (8) https://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%92%D0%B5%D0%B2%D0%B5_(%D1%81%D0%B8%D0%BC%D0%B2%D0%BE%D0%BB)#/media/File:VeveBaronSamedi.svg (9) Евангелие от Матфея, 6:21