Дорога сквозь осень

Де Бошем с раннего детства любил загадки и головоломки, однако сейчас, когда речь шла о жизни и смерти, мужчина предпочел бы владеть конкретной информацией. Джеред имел дело с властью, поэтому знал: если не предпринять сейчас решительных шагов, можно потерять контроль над всем окончательно. Паника просто захлестнет, а там — жди беды. Но если за взрослых бывалых воинов де Моне еще мог ручаться, то за маленькую испуганную герцогиню — нет. Медея была перепугана насмерть, но при этом старалась отвоевать независимость и доказать, что способна противостоять любым напастям в одиночестве. Она совершенно не умела держать себя в руках, и Джеред постоянно ссорился с ней, пока, наконец, жестко не прикрикнул на девушку: — Юная леди, — наставительно и безапелляционно заявил мужчина, прерывая всякие попытки Медеи противиться. — Пока что я отвечаю за вас и вашу безопасность. Это значит, что вы должны беспрекословно подчиняться мне. По прибытии во дворец вы станете свободны, словно птичка, если, конечно, ваш муж тут же не запрет вас по моей рекомендации. Спорить было бесполезно, и герцогиня уловила это, а Джеред в очередной раз подивился, как испуг и робость сменяются в ней на дерзость и жажду деятельности. Его жесткость по-своему повлияла на Медею (пустые пререкания прекратились), но темные глаза ее будто покрылись корочкой льда, а губы, которыми де Бошем втайне так восхищался, складывались в тонкую прямую линию. Джеред не раз ловил себя на мысли, что ей нужно было родиться дикой амазонкой, необузданной и смелой, а не герцогиней. Ведь у герцогини просто не может быть взгляда чертовки! Благоразумие Джереда говорило, что Медея — никудышная жена, с которой, наверное, будет столько скандалов и склоков, что голова кругом пойдет. Но сердце возражало разуму: такая женщина всегда будет будоражить кровь, и, если добиться ее любви и верности, жизнь с ней станет раем. Хотя раем вулкан не назовешь. Де Моне выбрал для себя позицию в общении с Медеей: он стал строгим покровителем. Правда, его свободолюбивая подопечная то и дело показывала свои коготки. «Только точные, решительные поступки могут вернуть и покорность, и расположение, — думал мужчина. — И пока я не найду убийцу, доверия мне не будет». Но как блондин ни пытался сопоставить факты с догадками, все было тщетно. За что убили Ришаля? Зачем и кто? И какую роль в этом играет Блоуз? Джеред видел его неподдельный ужас, когда тот смотрел на распростертое тело Ришаля, он ждал следующего шага преступника (а де Бошем был уверен, что на этом тот не остановится), и убийца не заставил себя ждать. Еще не прошло и недели с тех пор, как тело Ришаля навеки обрело покой, был найден мертвым сэр Рэндел. Было видно, что мужчина совершенно не ожидал нападения, потому что лицо его, подернутое мертвенной бледностью, было спокойным. Нож торчал из шеи, почти по рукоять загнанный со спины, а кольчуга залита темной кровью. Так закончилось ночное дежурство. И снова никто ничего не слышал, не знал. Джеред смотрел на прислоненное к дереву тело крепкого воина и явственно понимал, что до паники остался лишь неровный вздох. Кучер Август был готов повернуть назад, сэр Грэм, последний из воинов герцога, тоже мрачно кивал на визгливые жалобы Августа. Оставался еще Блоуз, но он был связан и не мог убить Рэндела. Круг сужался, только вот направленные на себя ненавистные и настороженные взгляды Джеред не мог терпеть. Того и гляди, его растерзают как чужака. Де Бошем чувствовал это. И чем сильнее чувствовал, тем больше думал. *** Повозки остановились, и в полном гнетущем молчании началось приготовление завтрака. Уже не слышалось грубоватых, но сильных голосов, только гнетущая тишина, полная подозрительности. Уже не ходила прогуляться в лес Медея, а сидела у костра, зябко съежившись под шалью и кусая обветренные губы; уже никто не смотрел на де Бошема как на главного. Наоборот, все чаще в глазах путников сквозил укор. Да и сам де Моне будто сник на осеннем ветру под осуждающие взгляды. Медея искренне не понимала, что с ней, но вся эта ситуация, наверное, душила всякие зачатки влюбленности. Все происходящее казалось ей кошмарным нескончаемым сном, и вид уставшего, побледневшего де Бошема тревожил и исключал все другие чувства. Медея, так редко опускавшая голову и впадавшая в отчаяние, теперь была готова поддаться женским слабостям. Она постоянно ждала смерти. Ждала ее так, словно не было в ней жизнелюбия, гордости, озорства и влюбленности. Словно не она мечтала о любви, словно не она, взволнованная и дерзкая в своей искренности, бежала в комнату к мужчине, чтобы забрать письмо. Ладони Джереда, на которого она могла молиться, уже не грели, а его потухший, но все еще свежий голубой взгляд не заставлял трепетать сердце. Однажды повидав настоящую погибель, она думала, что уже ничто не сможет всколыхнуть и возрадовать ее душу. И даже свадьба с чужим человеком теперь казалась спасением от кошмара. …Ветер трепал черные волосы, заплетенные в незатейливую, почти небрежную прическу, а Медея безразлично смотрела на рябь в своей кружке. В чае отражалась хмурая синь неба, и не было сил скинуть с плеч то оцепенение, что грузом лежало на них. Девушка лениво перевела взгляд на суетящегося у коней Грэма, на ковыряющего палкой в костре Августа и снова уткнулась в чашку. Кажется, похолодало. Герцогиня плотнее закуталась в шаль. Вдруг слух пронзил тоскливый плач птиц, летящих косяком на юг и, видимо, на долгую зиму покидающих родные земли. Медея резко и тревожно подняла лицо к небу и заметила, как в самом хвосте косяка бесновалась птичка. Она то и дело сбивалась и, как казалось взволнованной девушке, горше всех кричала. «Что за горе у нее? — вдруг подумала Леминг. — Что с этой свободной, но несчастной птахой?» И тут Меда заметила, как к косяку черной стремительной точкой несется еще одна птица. И девушке казалось смертельно важным, чтобы отставшая птица догнала остальных. В момент, когда это случилось, герцогиня радостно и взволнованно вскочила со своей подушки. Сердце ее, до этого апатичное и равнодушное, билось, словно сумасшедшее. Поддержка этих птиц, кажется, неразумных животных, их сочувствие друг к другу и единение подарили Медее новое дыхание и новую надежду. Не давая себе опомниться, девушка бросилась в сторону чащи, куда в одиночестве зашел Джеред. Заметив несущуюся к нему герцогиню, он испуганно остановился. — Что случилось? — в его голубых глазах плескалось волнение. Но запыхавшаяся Медея ничего не могла ему ответить, лишь бессильно держала его ладони в своих и не отводила глаз. — Ответьте же, — взмолился Джеред, готовый сорваться с места. — Какая-то беда? Новая смерть? — Нет, — девушка, тяжело дыша, качнула черноволосой головкой. — Я просто хочу вам кое-что сказать, — ее темные глаза пронзительные и доверчивые. — Я верю вам и верю в вас. Прошу, не падайте духом. Если это сделаете вы, то все мы погибнем. И я… я тоже… — А не думаете ли вы, дорогая моя леди, — горько усмехнулся блондин, тронутый ее словами, — что это я плету эти злостные козни? Кажется, ваши люди уже не сомневаются в этом. — Я не думала так ни одной секунды, мистер де Бошем, — глухо и как-то стыдливо произнесла Медея, склоняя головку. Де Моне, захмелевший от ее близости и тепла девических пальчиков, спросил, словно в бреду: — Почему же? — Я уверена, что никогда не смогла бы полюбить негодяя, — неожиданно твердо и громко ответила она, вырвалась из мужских рук и бросилась назад, путаясь в пышных серых юбках. Ослабевший, онемевший Джеред не мог поверить, что с губ гордой герцогини, нарушившей всякие приличия, только что сорвалось жаркое признание любви к нему. И сердце снова понеслось вскачь, а мозг прорезала мысль: «Если эта девочка оказалась достаточно смелой, то какое право имею робеть я?»