Дорога сквозь осень

От апатии не осталось и следа. Джеред, уединившись в лесу, принялся обдумывать каждую деталь убийств. Во-первых, видимых, очевидных причин не было. Если, конечно, не считать отца Амелии, подославшего Блоуза. Но Джеред почему-то исключал то, что Мораган отравил Ришаля, ведь припасенная склянка с ядом была полной, а сам незадачливый убийца чуть не лишился чувств, увидев тело. То, что Блоуз убил Рэндела, вообще из ряда фантастики. Де Бошем собственноручно связал его и следил, чтобы никто лишний раз не наведывался к заключенному. Истинный убийца свободен, словно птица. Кто же тогда остается? Кучер Август и сэр Грэм, профессиональный воин. Джереду он вообще не нравится. Грэм замкнутый, молчаливый, а взгляд у него тяжелый. Длинные, ниже плеч волосы небольшой петлей стянуты на затылке, руки грубые, а губы вечно сложены в прямую линию, выражающую недовольство. Такой способен отравить или зарезать, не моргнув глазом. Но де Моне смущал нож, вытащенный из тела Ришаля. Он был обычным, столовым, а не охотничьим или боевым. И этот «пункт» в сторону Августа, который, кажется, еще сильнее поседел со дня отъезда из герцогства. Он даже боялся отойти от своих лошадей и то и дело перешептывался с Грэмом, косясь в сторону де Бошема. В общем, де Моне окончательно запутался. Он не мог найти ниточку, которая вела бы к разгадке. Одно только успокаивало: рядом была Медея. Она сильно смущалась своего признания, но не отказывалась от него. В ее глазах появилась какая-то твердость и вера. Во что или в кого? Но эта вера чудесным образом передавалась и де Бошему. То, что в этой девочке было достаточно смелости и чувств, предавало сил Джереду, хотя он вполне понимал, что ее любовь — преступление против отца-герцога, родины и будущего супруга. Но и она прекрасно понимала это. Между тем, оба хранили молчание, просто не находя нужного момента для разговора. Не так, не впопыхах он должен объяснить, что они не могут быть вместе (хотя, она — не глупышка и сама все знает). Но молчание с его стороны будет равняться бесчестью. …Очередное хмурое утро, пахнущее сырым лесом, принесло дурную весть. Мораган Блоуз был найден задушенным собственной веревкой, которая когда-то связывала его ноги. Веревка на руках была цела. Джеред смотрел на искаженное мукой лицо, и на сердце его упал тяжелый камень. Позади послышались стенания Августа и тихий, со всхлипами плач Медеи. Их осталось всего четверо. — Ты! — взвыл Август, дрожа всем телом и указывая на побелевшего де Бошема. — Ты погубил их всех! Ты пришел, чтобы чинить свои злодейства! — обезумевший старик бросился к лошадям и принялся распрягать карету, но де Моне грубо оттащил его. — А ну стой! — рявкнул он. — Прекрати наводить панику, иначе я не пожалею твоих лет! — тяжело дышащий, озлобившийся Джеред оттолкнул от себя воющего старика и обернулся к Грэму и Медее. — Всем сохранять спокойствие. До земель де Моне осталось всего ничего. Ни шагу назад, ясно? На шее Грэма заиграли жевалки, но он смолчал, вцепившись в меч на бедре. Август скулил и трясся, словно раненая собака, и де Бошем, не услышавший возражений, взял за локоть Медею и увел ее в карету. Она была белой, словно полотно, из глаз ее то и дело срывались слезинки, но девушка не жаловалась. — Не плачьте, — как можно успокаивающе проговорил мужчина, не веря в собственные слова. — Господь не оставит вас. Я сделаю все, чтобы вы целой и невредимой попали к Джедайту. — Почему, почему же это происходит? — всхлипнула герцогиня, доверчиво прильнув к мужскому плечу. — Кому я сделала столько зла? — Дело не в вас, — Джеред прижал ее к себе. — Во мне. Сейчас мужчина понимал это настолько ясно, будто всегда знал эту простую истину. Медленно, а потом все быстрее и быстрее к его смерти прокладывали дорогу, словно играя в шахматы. И вот теперь де Бошему поставили «шах», а он не успел и моргнуть глазом. Все происходило так хитро и бесхитростно, что Джеред не уловил нужную струну, ведущую к разгадке. Зато теперь де Моне готовы растерзать, кляня во всех бедах. — Медея. — М? За стеклом, прикрытым тонкой шторкой, зарядил дождь. — Если со мной что-то случится, — мужчина сунул руку за пазуху, достал тонкий конверт и положил его герцогине на колени, — немедленно бегите. Вы умеете распрягать лошадь и отлично ездите на ней. Сверните левее, вы выйдете на широкую дорогу. Она приведет вас к границе государства де Моне, — встревоженная девушка хотела возразить, но блондин не дал ей этого сделать, приложив палец к губам. — Отдайте это письмо стражникам, вас проводят ко двору. Но сами не читайте этого письма, слышите? Пообещайте мне это. Медея, отерев с лица остатки слез, серьезно кивнула. Ей казалось, что они прощаются навсегда, и она больше никогда не увидит человека, которого успела полюбить. За что? Она и сама не знала. Но разве любят за что-то? Сердце само велит, для кого вставать по утрам и засыпать ночью. И герцогиня ясно понимала, для кого стучит ее сердце. Пусть ей никогда-никогда больше не почувствовать того, что она сейчас ощущает, Медее не жаль ничего, ни одной минуты. — Я не буду его читать, — пообещала Медея. — И последнее… — де Бошем помедлил, садясь так, чтобы видеть лицо девушки. — Я должен сказать вам, пока за мной не придут. — Придут? — вздрогнула она. — Не сомневаюсь, что это случится очень скоро. Но не тревожьтесь, думайте о себе. С вами ничего не должно случиться. Я себе этого не прощу. — Я слушаю, — тихо молвила герцогиня. — Я не сказал вам две важные вещи. Между мной и леди Амелией ничего нет и не было. Я очень уважаю ее и совсем не уважаю ее отца. Но нас ничего не связывает, лишь, наверное, искренняя привязанность к вам. — Спасибо, что пощадили мои чувства, мистер де Бошем, — смущенно потупилась Медея, вспыхнув. — В другой момент я не приняла бы вашей жалости. — Вам не нужна жалость, моя леди, — грустно усмехнулся Джеред. — Вы будете счастливой. Очень-очень счастливой. О какой жалости идет речь? Скорее, это я нуждаюсь в вашей снисходительности. — О чем это вы? Почему? — нахмурилась герцогиня, и у Джереда почему-то сжалось горло. — Потому что полюбил вас, — жарко признался мужчина. — Наверное, с того момента, как увидел. С того момента, как понял, что никогда не смогу быть с вами. — Но разве, — вскричала пораженная герцогиня, — мы не можем все бросить и быть счастливы? Если в том мире есть еще справедливость… — Ее нет, — с последним спокойствием остановил ее де Моне. — И если сейчас вы немного подумаете, то сами это поймете. Медея, закусив губку, отвернулась. И чем дольше продолжалось молчание, тем яснее понимала правдивость его слов. Разве позволила бы себе Медея так бесчестно поступить? Окутать позором отца и все герцогство? Сможет ли забыть, что отдана другому и не имеет права не сдержать слова? Нет, жить, будто преступник, она не может. Ни гордость, ни честь не позволят ей опорочить род Лемингов. — Я вижу, что вы понимаете, о чем я, — печально сказал Джеред, нарушая шум дождя. — Вы сможете уйти со мной, оставив все и всех? — Нет, — ответила шепотом Медея, даже не представляя, как порадовали ее слова мужчину. — Я помолвлена. Назад хода нет. — Я знаю. Джедайт — мой добрый друг. И он влюблен в вас. А я не могу стоять на его пути. Надеюсь, он сможет сделать вас счастливой. Снова тяжелое, гнетущее молчание, полное безысходности. — Я буду всегда помнить вас, — молвила герцогиня. — Особенно наши прогулки в лесу. Вы дали мне надежду, что кто-то меня понимает, а не считает просто глупой девицей. — Я тоже буду, — мужчина нерешительно наклонился над бледным девичьим лицом, как дверца кареты с грохотом распахнулась. Грэм заслонял проход, словно медведь, с шерсти которого струями стекают капли дождя. Он тяжело дышал, а налитые кровью и ненавистью глаза впились в Джереда. — Выходи, убийца, — прохрипел Грэм. — Пришел твой последний час.