Первая любовь профессора Громова

      Профессор… человек странный. Нет, не потому, что взялся заново изобретать человека, и даже не потому, что позволил сыну навестить в больнице его же похитителя… Нет, скорее из-за его лощёной правильности, сверкающей маски… которую он, кажется, и сам уже принимает за собственное лицо. А ещё потому, что он вдруг решил подсесть ко мне, да не просто… Заговорить! — Значит, тоже кого-то ждёте? — Положим, жду, — я испытующе ухмыльнулся и закинул ногу на ногу. Высокий, глаза голубые… Красавец!..       Он задумчиво прищурился, но пока не сказал ничего. Только поднял взгляд куда-то на окна. — И, вероятно, сегодня совсем не дождётесь. — Не дождусь, точно… Но хоть знать будет, что я здесь… — Сын? — Как сказать?.. Ученик. Дурак, конечно, а жалко… — Что-то подсказывает: если спросить, где и чему Вы учите, Вы не ответите… Но определённо, это не официальное учебное заведение: настолько внимательных там либо нет, либо они есть, но дураками своих учеников не презентуют. — По мне, так официальность и государственность — убийство талантов… Впрочем, это не умаляет Вашей правоты. — А я бы вот с Вашей поспорил, если Вы имели в виду стопроцентное убийство, — признался он. — Ну, не стопроцентное… Может… Но исключения случаются скорее вопреки, чем благодаря. — И всё же, бывают учителя, которые разжигают интерес… Которые помогают таланту расцвести. Согласен, большая редкость. Но отрицать нельзя. — Учителя — да. Системы — нет. Согласитесь, образование сейчас слишком уж хотят превратить в конвейер, а индивидуальный подход… Очень важен. Но всячески отвергается. — Да, вынужден согласиться… — он негромко вздохнул. Заметив, что он как-то… чересчур поник, я решил перевести тему. Хотя бы… — Я так понимаю, профессор Громов? — Верно понимаете, хотя я не представляю — каким образом. — Ну как же? Ваши фотографии во всех газетах, а Ваше имя у всех на слуху, как не знать? — В самом деле?.. — он совершенно растерянно улыбнулся. — Хм… К этому тяжело привыкнуть. Да и не стоит. А Вы?.. — Я?.. Моя фамилия… Да пёс с ним, я просто не люблю свою фамилию, зовите Александром. — Что ж, хорошо… В таком случае, можете называть меня просто Виктором. Думаю, это уже намного ближе… — Ближе… Позвольте, к чему? — Ближе… — он будто сам растерялся от собственных слов. — Надо полагать, к дружбе?       Вот тут, могу поклясться, я не услышал ни ноты фальши. Профессор, ну как, после всего, Вы можете?.. Пусть для меня вопрос о Вашем сыне давно закрыт, но… Найдутся ведь и другие. Тем более сейчас… И зачем я волнуюсь за Вас, профессор?.. И… Зачем Вам тогда… Что Вам скрывать? — Польщён, что с таким скрягой и болтуном, как я, Вы ещё захотели дружить! — я рассмеялся. Может, слишком театрально. — О, я… только заметил, что Вам не нравлюсь. А это странно: не нравиться тому, кого даже не знаешь, — Громов развёл руками. — А теперь Вы говорите, что, вроде, знаете, но кажется… всё уже не так плохо? — Поймите, это мой обычный тон для начала разговора, потому и говорят со мной, мягко говоря, немногие, и… Конечно, не так плохо, раз Вы рискнули, — я наконец вернул собственные ноги к нормальному положению и немного, полагаю, незаметно, придвинулся к нему. — Прошу меня извинить, но я говорил не про тон, а про взгляд. Когда я подошёл я, предположим, Вас потревожил и дал гипотетический повод для неприязни. Но до этого… вроде бы, никак не мог. — С такой жизнью, как у меня… из кого угодно будете делать потенциального противника. — Противника? — оживился он. — Хотите сыграть? — Сыграть? А… — В шахматы. Если не против, я схожу к машине, там всё есть. Стол… найдем. — А чем Вам скамейка не угодила? — надо признать, с достойным соперником я не играл уже давно. — Наклоняться низко, — обезоруживающе улыбаясь, пояснил Громов. — Как скажете!.. — и тишина. Подозрительная тишина в голове, замолк и смеющийся надо мной сколько себя помню едкий внутренний голос. Не к добру… — Значит, скоро вернусь, — пообещал учёный, поднялся с места и двинулся к дороге. Конечно туда, где оставил машину. — Да уж возвращайтесь! А то знаю я Вас — «дела»! — и с чего приспичило вспоминать?.. — Не волнуйтесь, пока не увидите Элека, я отсюда точно никуда не денусь! — Что ж, верю! Вы производите впечатление образцового отца… — А Ваша фраза производит впечатление, что я только произвожу впечатление, но им не являюсь. — Хотя… — он вдруг остановился и обернулся ко мне. — Понятия не имею, что такое этот Ваш «образцовый отец». Кто он? Что Вы вкладываете в эти слова? — В первую очередь — добрый. Обо мне, знаете, такого не скажешь… Может, потому детей у меня и нет. — Пока что — не знаю, — пожал плечами Громов. — А детей… я-то думал их нет у того, кто… избегает контакта с женщинами. К сожалению они с недобрыми людьми часто люди разные, — тут он будто что-то вспомнил и невесело улыбнулся. — Совсем разные… — Подождите-ка… Избегает или просто не хочет? Избегать-то и монахи могут, а вот не хотеть… Хотя, что это я? Просто так ведь ни с кем не захочешь… — А?.. — он вздрогнул. — А, ну… Да, я имел в виду нежелание, но… Но ведь бывает так… Что выходит… В общем, нежелание контакта ещё не обозначает его отсутствие, к сожалению. — Конечно, бывает… — и попытки свести это к минимуму окончились, фактически, полным одиночеством. — Вы не смущайтесь. Вернётесь — поговорим. — Да, точно…       Вернулся он на удивление быстро, а вот стол… — Ну так всё-таки скамейка, или… Мои колени, может, повыше будут… — Колени… — растерянно повторил он, уставившись на мои брюки, потом замотал головой. — Думаю, играть мы будем долго. Не стоит. — Подоконник… Ну, тогда придётся вот так, — и я, фыркнув, встал на эти самые колени на такой неугодной скамейке, а локтями опёрся о подоконник, к которому она, к слову, стояла спинкой. — Эм… А Вас… эта поза не смущает, А… Александр? — Думаете, должна?.. А, и то верно, — я не торопясь слез. — Какие ещё варианты? — Ну… я так понимаю, никакого дворика со столиком тут нет и в помине… Говорите: колени, значит… Ещё какая-то подставка. Правда, где бы её взять… — он всерьёз задумался, потирая подбородок. — Знаю я поблизости один домишко… — Урри будет, конечно, не в восторге… — Хозяева уехали на лето, ключи оставили, — но это, положим, вклад в перемирие, хоть и весьма… своеобразный, — правда, всё равно нужно будет тащиться сюда: там внутри как ураган прошёлся! — ага, как же! Всё чисто, всё по местам, но профессору-то со мной идти не обязательно… — Но они оставили отменный чемодан, только что не настоящий стол! — лишь бы не включился в самый неподходящий момент… — Странно, что хозяева оставили всё в таком виде… — тихо заметил Громов. — Я, конечно, не спрашиваю Вас, — с чуть лукавой улыбкой добавил он, — можно ли Вам брать этот самый чемодан, но он вообще-то… поместится на скамейке? — В принципе, должен… — Что ж, будем надеяться… Довезти Вас? Ну, всё-таки, чемодан, вероятно, тяжелый. — Если уж Вам не трудно… — светить водителем явно не стоит… — Мне нет, но тогда прошу подождать… Нужно сказать Элеку, хотя, полагаю, он оттуда выходить не торопится. Этот человек и правда ему… — тут он осёкся. — Хорошо? — Хорошо. Понимаю, не безразличен… Что ж, случается. — Случается… нет, «не безразличен» это мало… Элек сказал… Сказал, для него этот человек самый светлый во всём городе, а это… То ещё заявление, учитывая, что он в городе почти никого не знает, кроме бандитов. — Ну… Иногда это не мешает людям быть близкими к истине… Хотя, право, мне откуда знать? — Вы здесь живёте, — просто пояснил учёный, — в общем… ждите. Снова.       Вот и… Жду. А чего жду — сам не знаю, хоть и прекрасно знаю, кого… Весело живёте, профессор, весело… Со Стампом в шахматы играть собираетесь, это Вам не грибной бульон, прошу заметить!

***

      В палате было тихо и как-то даже для меня сонно. Ещё с того раза, когда лежал с профессором, я успел понять, как приятно лежать с людьми, но здесь было нечто особенное. Такое, алогично-нравящееся… — Элек.       Вот почему приход профессора меня совсем не обрадовал. Я неохотно… отделился от Урри и взглянул на создателя. — Мы уже уезжаем? — Нет-нет, ну что ты… Совсем другое… Здравствуйте, мистер Урри… — Здравствуйте, профессор. Вы не думайте, это… — Что не думать? — обескураженно посмотрел на него профессор. — Я… знаю… И, уверяю Вас, подобных намерений я не имею. — О, это… — учёный вдруг покраснел. — Не сомневаюсь. Элек бы всё равно не позволил… — Потому что я теперь знаю, — счёл нужным пояснить я, и поднял взгляд на Урри. — Но что случилось? — Ах да. Точно. Элек, ты ведь не торопишься уходить? И, как я понимаю, мистер Урри, он Вам тут не мешает? — Не мешает, совершенно! Кто бы сомневался? — Ну, это прекрасно, — профессор улыбнулся. Что бы это могло значить?.. — Дело в том, что я сейчас уеду. Нет, не домой, определённо, буду в городе, но всё же… Возможно, вернусь не очень скоро.       Нехорошо, конечно, радоваться, когда тебе говорят, что долго кого-то не увидишь… но ведь это значило, что можно оставаться здесь долго, действительно долго! — А куда Вы? — всё-таки уточнил я. Профессор развёл руками. — Пока не знаю. Играть в шахматы.       Ну точно, до завтра не уедем… или до послезавтра… или вообще никогда… — C кем, позвольте уточнить? — Скажем… с одним интересным человеком. Правда, я знаю только его имя, а имени мало, не так ли? — Смотря какого, Виктор Иванович, смотря какого… — Он назвался Александром…       Я посмотрел на Урри. Ну, больше-то профессор всё равно ни с кем… — Осторожно, папочка, в этом городе много опасных людей… — Не переживай, Элек, — тут же весело откликнулся он. Вот что меня всегда и удивляет… он называет меня сыном очень легко. Запросто. И так же запросто воспринимает, когда я… а для меня, порой, целая проблема… — Денег у меня с собой почти нет, а в остальном… Как-то не думаю, что я кого-то из преступной среды смогу заинтересовать.       Не смеяться было тяжело. Очень. Тяжело… — Не по части ограблений — точно, — с явно ироническими нотками в голосе констатировал Урри. — Ну вот и прекрасно. До… думаю, до вечера, — учёный на секунду задержал на нас взгляд и кивнул. Вышел. И неужели правда… теперь тут до вечера? — Даже поверить тяжело… — А что? Шеф, как ни странно признавать, человек умный… А поговорить ему тут не с кем… — Да нет, я не о том… Профессор людей, которые потянут играть с ним в шахматы чувствует за сто километров… — и если честно, меня это слегка пугает. — Я о том, что вот… что до вечера… — А что им может сделаться до вечера? — и ведь говорит так, будто знает!.. — Да не про них я говорю, не про них, — наконец прижавшись обратно, пояснил я. — О том, что… что очень рад… что могу с тобой остаться… — Остаться… Пока, знаешь, слишком смело… Побыть — да… А вот остаться… Это придётся решать уже после больницы. — Хоть так… — прошептал я, вновь берясь за его ладонь. — Профессор… точно разрешит. — Шеф… Может, отстанет, если я пообещаю ничего не говорить, а может… — Не бойтесь, он либо будет так же увлечён шахматами, либо всю оставшуюся жизнь будет прятаться от профессора. Он готов играть в них вечность! — Вечность, говоришь?.. Да наш дорогой шеф без штанов рискует остаться… — Что? Почему? Профессор не играет на… деньги. Обычно, по крайней мере. Или пока не поймёт, что вообще шансы относительно равны. — Зато шеф не играет на интерес… А играть-то охота! С ним вообще из-за этого никто из банды даже в «дурака» играть не берётся… — Ну… ну что… видимо, мистер Урри, придётся Вам принять меня подушкой на свой корабль до самого утра. Если Ваш шеф правда умный человек, спорить с ним профессору тоже понравится… — Хмм… Подушкой? Весьма соблазнительное предложение… Тем более, здешние… Ни то ни сё, сплошное недоразумение! — промурлыкал он, прижимаясь крепче. — Да-а-а… а я ещё температуру менять умею… — понизив голос, сообщил я. — И вообще много… всего. — Хотя бы не убегай… — почему-то тише буркнул он и коротко чмокнул меня в щёку. — Не убегу… — слишком смущённо, чтобы скрывать радость, пообещал я. — А можно я Вас… тоже?.. — Ещё спрашиваешь… — кажется, стесняется он ничуть не меньше меня, а может и чуть больше… — На всякий случай, — совсем тихо выдал я, повернулся, не отстраняясь потянулся наверх и коснулся губами его щеки. — Ну… Не страшно?.. — Нет… ты ведь не толпа чужих… — я прикрыл глаза. — Ты… хороший…       С полминуты он, вполне может быть, искал слова для возражений, но не найдя, выдохнул лишь: — Ты тоже…