third;; images stuck in your head
7 марта 2017 г., 19:33
Стойкий запах хлорки разносился по всему помещению, ударяя в ноздри и смешиваясь с отвратительной плесневелой влажностью.
— Дыши, блять, через нос, — шипел Тэхён над задыхающимся старшим, что склонился над крышкой унитаза в сидячем положении.
Желудок его ещё минут десять назад извергал непонятные бежевые массы, похожие на кашу, что скормил ему Ким утром, но теперь просто исходился желчью, потому что больше в организме Хосока не осталось ничего, ровным счётом.
Из уголков глаз его беспощадно текли слёзы от напряжения мышц и спазмов, а вязкое, тяжёлое дыхание отказывалось выходить через нос.
Тэхён, не сводя взора со старшего, вышел из уборной, отправившись на поиски активированного угля и стакана, дабы хоть как-то облегчить положение Хосока.
Мысли его путались в огромный безумный комок, и он, конечно, подозревал, что у Чона что-то посложнее вековой грусти по разорванным отношениям, но, чтобы до проблем со здоровьем — никогда.
Собственные пальцы дрожали, распечатывая завалявшуюся пачку активированного угля, что в полке находилась непонятно с каких пор.
Он налил оставшуюся воду из чайника в стакан и быстрым шагом отправился обратно, в уборную.
На кафеле, в совершенно беспомощной позе, полу-лежал старший, тяжело выпуская воздух через ноздри, как приказал Тэхён, и взор снисходительно был направлен в гущу, что вышла из него в канализацию.
— Пей, — сунул не менее шести таблеток Ким ко рту Хосока, даже не собираясь ловить беспомощный его взор, настойчиво проталкивая активированный уголь в сухие губы старшему.
Он закатил глаза и поджал губы безмолвно, когда Хосок обидчиво замотал головой на таблетки перед ним, и опустился на корточки рядом, рассматривая влажные дорожки на его щеках.
— Ну же, тише, Хосок-и, всё хорошо, я тут, да? — постарался звучать он успокаивающе, свободной рукой поглаживая впалую щёку старшего, — давай ты выпьешь эти таблетки, хорошо? Вся грязь выйдет из тебя.
Хосок грустно ухмыльнулся на слова младшего, и Тэхён задумался на секунду над тем, когда в последний раз лицо того озаряла настоящая, та самая улыбка.
Чон взглянул на него из-под влажных ресниц и медленно приоткрыл рот, позволяя втолкнуть сухие пресные таблетки; Ким аккуратно придерживал его челюсть, вливая воду следом за активированным углём, после пристально следя за тем, чтобы старший всё проглотил.
— Вызову врача? — поинтересовался Тэхён вкрадчиво, усаживаясь рядом на пол окончательно и оглядывая старшего, что выглядел совершенно измученно.
Хосок на его слова резко завертел головой из стороны в сторону, цепко хватаясь за запястье младшего; взгляд его был отчаянным и испуганным, и Тэхёну на секунду показалось, что тот заплачет.
— Не надо, Тэ-тэ, пожалуйста, всё нормально, я сам, — начал бормотать он, ощущая очередные вязкие рвотные позывы у горла.
Всё, что Чон успел сделать, так это схватить младшего за руку и склониться над туалетом вновь.
Тэхён заботливо убирал его влажную рыжую чёлку со лба, стараясь не вслушиваться в давящиеся звуки и не смотреть на то, что выходило из друга; он мягко поглаживал его макушку и вычесывал волосы, не отпуская узкую ладонь из своих рук.
Мысли его были заняты тем, лучше ли Хосоку было за пределами этого места, и стоило ли отправить его обратно, потому что такими темпами он долго не продержался бы, это было ясно по бледному лицу, впалым щекам и его состоянию в целом.
Тэхёна волновало отсутствие в старшем жизни и былого яркого света, что, казалось, исчез ещё давно; Чон лишь поддерживал своё существование, довольно неумело, но поддерживал, и Тэхёна это трогало, потому что ему, откровенно говоря, было всё равно на то, что случилось в их с Чонгуком отношениях, тогда он просто желал, чтобы старший начал дышать.
***
Привычные трещины зияли под потолком, тонкими паутинами расползаясь по посеревшей побелке; Хосок, наблюдая изученную картину и ощущая тепло под боком от младшего, что настоял на том, чтобы остаться в одной постели, понемногу задыхался, спирал дыхание в груди и старался утихомирить гул сердца. Бессонница тем плоха, что мысли бесполезные так и стараются просочиться в закоулки разума, захватить нутро кипятком. У Хосока в голове совсем отчаянно бились воспоминания и ударяли по черепной коробке, раздражая нервы. Хосоку, если честно, не хотелось Чонгука в мыслях, потому что уже год прошёл, и пора бы двигаться дальше, как поступил младший, начав встречаться с кем-то другим, но у него просто не получалось. Чонгук, будто самая стойкая жвачка из всех, запутался в его волосах и всячески отказывался выпутываться, оседая прочнее с каждым днём. В желудке было абсолютно пусто и урчало китом, после ночных посиделок с Тэхёном в сортире, а к горлу медленно подкатывал ком. Тонкие его пальцы аккуратно перебирали мягкие волосы младшего, что заботливо сопел у шеи, сторожа Хосока от монстров под кроватью и новых шрамов на запястьях. Красивые воспоминания вспышками мелькали перед глазами, и Чон не знал, что стоит ему делать: улыбаться или плакать. Вот Тэхён притащил его в свою безбашенную компанию, состоящую из хипстеров, скейтеров и любителей науки. Чонгук искоса сверлил его взором, пока Хосок тёрся близ плеча Кима, маньячески ластясь и упоённо перебирая тонкие пальцы. Следующая картинка, та, где Хосок, проиграв в карты на желание, показывает милую родинку на пояснице, с красными щеками замечая ухмыляющийся взгляд Чонгука. Вот младший подлавливает Хосока у булочной и, не имея и малейшего понятия о том, что у того аллергия на пыльцу, вручает букет собственноручно собранных цветов с парка. Чон активно чихает и покрывается румянцем, непонятно от чего: внимания младшего или аллергии, а Чонгук настойчиво повторяет 'будь здоров', искренне не понимая, что на того нашло. Следующее изображение, там, где они сидят на семейном ужине у родителей Чонгука, и, дождавшись, когда за столом останутся только они с Хосоком, младший тянется через весь стол, проливает чёртов чай и целует Чона, путая пальцы в колючем затылке и проталкивая язык меж зубов. Мать заходит как нельзя кстати, наблюдая расфокусированный взор Хосока и довольную ухмылку своего сына, что укусил старшего под подбородком. Немного смазанная картинка их первого свидания и сердитого взора Тэхёна, когда Чонгук кладёт ладонь на поясницу Хосоку. Чон помнил точно, что в это день его вырвало прямо в кабинке колеса обозрения, потому что Чонгук благородно купил им билеты, а отказываться было как-то совсем неудобно. Хосоку стыдно, а младший обеспокоено покупает тому воду и на всякий случай остаётся до самого вечера у них с Тэхёном дома, дабы быть уверенным, что со старшим всё в порядке. Ким выгоняет его взашей и смеётся в кулак, наблюдая драму всех времён, когда старший ходит чуть ли не зелёный от стыда, а Чонгук изо всех сил пытается выпросить его номер телефона уже на лестничной площадке. Вот Чонгук просит старшего сходить с ним в салон, дабы пробить ещё одну дырку в ухе и побыть крутым в глазах хёна, когда даже не моргнёт при щелчке пистолета. Он и правда не моргает, лишь недовольно шипит, а Хосок наблюдает за всем этим с замиранием и хочет потрогать остальные проколы в его ушах. — Я тебе нравлюсь? — спрашивает Чонгук, когда они идут с салона до дома старшего и разглядывают масляный закат над своими макушками. — Нет, — краснеет Хосок, опуская взор на свои подранные кеды; младший многозначительно хмыкает и переплетает их пальцы. На следующей картинке Чонгук преисполнено энтузиазма целует внутреннюю часть бедёр старшего, оставляя небольшие метки и заставляя того скулить. Мелкая комнатушка, что снимает он, выглядит совершенно раздолбано, а окна раскрыты нараспашку, впуская свежий весенний воздух, но оба тела всё равно излучают жар. 'Сильнее' — хрипит Хосок под младшим, подаваясь бёдрами навстречу и ощущая силу рук, что сжали его запястья властно. — Прекрати ворочаться и ложись спать, — бубнил Тэхён под боком, прерывая глупый, не хронологический поток воспоминаний старшего, но в ответ получил лишь тяжелый вздох, — обнять? — Хосок кивнул, тут же прибиваясь к тёплой груди в поисках утешения. Ким в полусонном состоянии притянул того к себе, укладывая ладони на острые крылья лопаток, слегка поглаживая и бубня что-то успокаивающее пухлыми губами сквозь пелену забытья. Старший пару раз поморщил нос и устроился удобнее в длинных руках, носом утыкаясь в шею; его веки трепетали, и рядом с Тэхёном было не сложно прогнать назойливые воспоминания, поэтому, спустя несколько долгих минут тёплого сопения младшего над ухом, ему удалось провалиться в некрепкий, беспокойный сон.***
Утро теплилось неяркими лучами сквозь тонкие занавески, окрашивая в тёплые тона помещение. Под потолком уже витал запах каши, вперемешку с лёгким ароматом горелого: Тэхён опять не уследил за кофе. Хосок пусто смотрел сквозь старые окна на противоположный, омрачённый серостью, дом и восходное солнце. По чистому голубому небу плыли редкие пушистые облака, стесняясь пачкать лазурный акрил. Ему хотелось немного курить и проспать ещё часов так пятьдесят, а лучше — всю жизнь, но Тэхён спрятал все сигареты и строго запретил покупать новые, а ещё разбудил с утра своим неуклюжим телом на кровати, желанием объятий и запахом каши. Ким с готовкой был совершенно не в ладах, но желудок старшего просил чего-то, что не будет растворимой лапшой или чипсами, так что готовить овсянку на воде казалось не таким уж и плохим выходом. Особенно, когда делать ничего не надо: стой себе, помешивай, да не расплёскивай туда свой кофе: с этим Тэхён, кстати, напортачил. — Кручина, — тяжко вздохнул Хосок, сползая с кровати мешком; любимая футболка болталась на худом теле, а нагие конечности безвольно свисали. Из кухни слышалось тихое бубнение, что напоминало какую-то незамысловатую мелодию, и Чон хмыкнул, рассматривая младшего, который с недовольным видом склонился над плитой, зачерпывая пальцем немного каши и пробуя, после чуть морщась. — Отравить меня решил? — прохрипел Чон насмешливо, подходя к Тэхёну ближе, разглядывая красивый профиль и длинные ресницы, — ты похож на искусство. — Твой желудок другого просто не примет, — ответил Ким просто, чуть пожимая плечами, после ощущая ластящегося старшего, что носом тыкался в плечо. Хосок касался неловко и непривычно для самого себя, как человек тактильный, он совсем забыл давно изученную схему за год взаперти офиса и съемной однокомнатной квартиры. Ему хотелось касаться, но что-то внутри, очень прочное и вязкое, будто ставило преграды перед ним, стоило только попытаться стать с кем-то ближе. Он корил себя больше, чем кто-либо в этом городке, и он заплатил сполна за свои ошибки. По правде говоря, человек такой маленький, а ситуация такая дрянь, что, быть может, отчасти, Хосок этого не заслужил. Тэхён, за время, что они успели провести вместе на тот момент, уже практически кардинально изменил своё мнение о ситуации. И если раньше непроизвольное осуждение сочилось сквозь его взоры и фразы, то сейчас он просто принял и отодвинул на задний план, потому что здоровье Хосока оставляло желать лучшего, а помочь ему было некому, кроме самого Кима. Они ведь лучшие друзья, даже спустя год молчания, даже если живут на разных концах света, и даже если планета сойдёт с орбиты. Их дружба — что-то нерушимое, настоящее, включающее в себя принятие ситуации и человека, его мысли, его чувства. Старший как никто другой нуждался в нём. За год неустанных нервов и, Ким считает, абсолютно бесполезного причинения вреда себе, Хосок порядком подбил свои здоровье и нервную систему в целом. Если раньше Чон на любое прикосновение реагировал минимум улыбкой, то сейчас стойко вздрагивал и выглядел, словно забитый щенок. Тэхёна трогало, Тэхён волновался. Ему хотелось, чтобы мир Хосока встал на орбиту, хотелось гладить его по голове до тех пор, пока дрожь не исчезнет, и хотелось мазать эти дурацкие шрамы специальным кремом, стоящим половину собственной зарплаты, для заживления. Ким хотел, Ким делал. Потому что, если не он, то кто? — Иди сюда, пушной зверь, — ухмыльнулся Тэхён, замечая понемногу уходящего старшего, что пытался исчезнуть с кухни до того момента, как в него засунут пресную овсянку. Хосок издал вымученный стон и чуть обернулся, одаряя младшего тоскливым взором. Он опёрся лбом о дверной проём и пару раз почесал запястье, где клумбами вяли цветы, которые Чон самолично так упорно сажал окурками сигарет. — Не заставляй меня принуждать тебя, — Тэхён всегда такой, забота его горчичная будто, а слова — вата. Старший неспешно проплёлся к нему, останавливаясь лишь тогда, когда оказался совсем вплотную. Он уложил свою голову Киму на плечо аккуратно, а затем обвился вокруг источника тепла, тихо сопя в шею. — Провести меня вздумал? — смеётся младший, но обнимает в ответ, длинными пальцами расчёсывая спутанные волосы на затылке. От Хосока пахло потом и разочарованием, но Тэхёну это не казалось отвратительным. Хосок не заслуживал отвращения, если честно, — давай, большой ребёнок, тебе нужно поесть и смазать шрамы прежде, чем я уйду на работу. — Я отдам тебе все деньги, клянусь, — шептал старший в плечо, после трепетно потираясь носом и вдыхая запах терпкого кофе вперемешку с заботой. — Ну и зачем мне твои деньги, — снисходительно произнёс Ким, качая головой, — давай ты поешь и дашь мне помазать свои руки, иначе я опоздаю. Хосок сморщил нос недовольно, но отлепился от младшего, послушно усаживаясь за стол, в предвкушении того, как в него запихнут тарелку безвкусной водянистой смеси. Он подогнул одну ногу под себя, для удобства, и беспрекословно открыл рот. — Молодец, — кивнул Тэхён и уселся напротив, зачерпывая ложку каши с глубокой пластмассовой тарелки выцветшей голубизны. Хосок ел и морщился, но чувствовал, что ему становится лучше, и тело уже не словно ватой наполнено. Он рассматривал сосредоточенные черты лица напротив и пытался не думать о вселенской усталости, что разрывала его изнутри. Когда хочешь спать, но не можешь. Когда нужно есть, но не получается. Когда хочется быть правильным, но вот ты уже в чужой постели в неродных руках пытаешься уверить себя, что это сон. Хосоку не хотелось испытывать всё это и пропускать через себя, но у него не было выбора. Часто ночью, когда уже россыпь белоснежного акрила проявлялась на небе, ему виделись глаза Чонгука, который смотрел на него самого и не верил. Засосам на шее не верил и синякам на запястьях. Не верил искусанным губам, что были истерзаны не им, и не верил разбитому взгляду старшего, в глазах которого стояли слёзы; Хосоку хотелось иметь пульт отматывающий время назад, чтобы нажать одну кнопочку и вернуть всё неправильно сделанное на свои места. Чонгук не заслужил этого, и Хосок знал, но делать что-либо было уже поздно, потому что ходы сделаны, судьбы сломаны, а планета вертится в другую сторону. — Умница, — погладил старшего по голове Тэхён, убирая недоеденную наполовину кашу в старый холодильник, на углах которого была сколота краска, — давай руки. Чон проследил взглядом за тем, как младший выдавливал полупрозрачную мазь себе на длинные пальцы. Ким опустился на корточки перед ним и аккуратно взял в руку тонкое запястье, осматривая немногочисленные шрамы. Холодная консистенция коснулась его тонкой кожи, а заботливые пальцы аккуратно водили по рубцам; совсем не больно, даже немного щекотно, потому что большинство из них уже успели устареть. — Почему не запретишь делать этого с собой? — поинтересовался Хосок откуда-то сверху, а после почувствовал холодные пальцы на своих ключицах и встретился с пронзительным взором; Чон всегда боялся серьёзного Тэхёна. — Потому что это даже не обсуждается, — поднял брови он, растирая мазь в областях, где образовались шрамы, — у тебя не зависимость. Прекрати строить из себя страдальца, Хосок, я хочу тебе помочь, но ты сам погрязаешь в этом дерьме. Прекрати. Чего ты хочешь? Чон сжал губы и почувствовал себя капризным ребёнком, которому вечно мало и всё не так. В каком-то смысле так и было; Хосок просто не вырос из того состояния, когда другие люди сами делают 'хорошо' вокруг тебя, даже если испортил всё ты. Ему хотелось залечь на дно или испариться, потому что больше выходов он не видел. — Хочу посмотреть на него, — негромко отозвался он, и Тэхён, будто заранее знавший ответ, горько хмыкнул на это. — И не жалко тебе мальчишку? — просто для галочки поинтересовался он, закончив со шрамами хёна и выпрямляясь, — он страдал не меньше тебя, если хочешь знать. Твоего любовничка чуть ли не до полусмерти забил после твоего отъезда, ты в курсе? А о том, что в больницу попал, после того, как нажрался каких попало таблеток, знаешь? Что ты так смотришь, думаешь, шутки шучу? Да нет, Хосок-и, ты ему жизнь сломал. Что, больше не принц на белом коне? Чон тяжело дышал и пытался переварить ту информацию, что на него только что вывалил Тэхён: беспощадно и отчаянно. Осознавать всё то, что он наделал было сложнее, чем казалось. Сердце в его груди забилось в непонятном ритме, со скоростью света разгоняя кровь по венам: Чонгук страдал, делает это до сих пор, что говорило о том, что ему не всё равно. Далеко нет. Хосоку не хотелось задыхаться от шквала эмоций, но по-другому просто не получалось. Тэхён над ним наблюдал с неким пониманием и сочувствием, но сделать ничего не мог: две жизни были разбиты слишком вдребезги, чтобы пытаться сделать с этим что-либо; Ким не хотел говорить старшему об этом, потому что знал о том, что ничего хорошего это не принесёт: только новые шрамы и более беспокойный сон ночами. Хосок и Чонгук, на самом-то деле, были словно детали одного пазла: слишком подходящие, слишком идеальные, слишком-слишком. И, словно так прописано в какой-то бумажке с правилами, всё просто не могло было быть так хорошо. — Ну не плачь, — тяжело вздохнул Тэхён и присел снова на корточки, наблюдая за слезами, что по-новой покатились по бледному лицу; он принялся утирать их тыльной стороной ладони, игнорируя икоту старшего. Чон рыдал совсем как ребёнок: истерично и давясь собственными слезами. Щёки его краснели, а грудная клетка часто поднималась и опускалась. Тэхён мысленно корил себя за несдержанность в словах, наблюдая за истерикой, что накатывала на Хосока обширными волнами. — Хосок-и, пойдём, ты поспишь, — пытался дозваться старшего он, поглаживая щёки двумя ладонями, — ты очень устал, тебе нужно отдохнуть. Чон качал головой истерично и пытался оттолкнуть от себя руки, что назойливо ощупывали его лицо и плечи, в попытках вразумить, но атака изнутри диктовала другое: Хосок крупно дрожал и кусал губы до крови; он медленно сжимался в комок, пугаясь ладоней, что касались его, и часто моргал. Младший тряс его за плечи, но осознавал, что делает только хуже, поэтому в панике поднялся с колен и принялся судорожно искать хоть что-нибудь, что помогло бы Чону побороть атаку. В скудной аптечке в навесном шкафу он обнаружил лёгкое успокоительное, дрожащими пальцами тут же вскрывая бумажную упаковку. Он распечатал три таблетки: все те, что остались, и плеснул в стакан воды из чайника, что ещё явно не успела остыть и вилась паром к потолку. Тонкие пальцы Тэхёна привычным движением надавили на челюсть с двух сторон, будто это было его ежедневным занятием на протяжении всей жизни, и сунул таблетки в рот; он приставил стакан к губам и молился, чтобы Хосок не захлебнулся на его кухне, потому что глаза того бегали совершенно непонимающе, когда Ким массировал горло, собственноручно имитируя глотание. Во рту у старшего образовалась вязкая горечь от таблеток, и он поморщился, слабыми движениями пытаясь оттолкнуть от себя Тэхёна: слишком слабо, чтобы сработало. — Не... не трогай меня пожалуйста, — попросил он скрипуче сорванным от рыданий голосом, и Ким неуверенно убрал руки от по-прежнему дрожащего тела. Тэхён уселся на ближний стул, мысленно смиряясь с мыслью, что он как минимум опоздает на работу и как максимум вообще туда не придет; его взор прочно впился в Хосока, что нервно кашлял непонятно отчего и щупал свои измазанные запястья, в попытках ущипнуть. — Это пиздец какой-то, — вздохнул Ким устало: ему казалось, что он обзавёлся несколькими детьми сразу, потому что заботиться о Хосоке было отнюдь нелегко. Тэхён честно корил себя за такие мысли, но размышления о том, что лучше бы Чон не возвращался, появлялись в его голове всё чаще. Старший пытался успокоить самого себя: руки его блуждали по плечам в смирительном жесте, а грудная клетка с каждой минутой вздымалась всё спокойнее. Ему честно казалось, что он слетает с катушек окончательно: Тэхён напротив казался пугающим, жизнь в этом городе — тоже, но ещё страшнее было возвращаться обратно, где никому не было дела до него. — Ты меня боишься что ли? — поднял брови младший, подпирая лицо рукой, облокотившись об стол; Хосок кинул на него мимолётный взор и тут же отвёл: боялся, — Кого ты тогда не боишься, блять? Я забочусь о тебе, кормлю и пытаюсь не дать сдохнуть, какого хера, Хосок? — на него накатывала не злость, скорее многолетняя обида на старшего, который всё же бросил и его тоже, не только Чонгука, не только каждого, кто любил и ценил его там. Чон молчал и уже не дрожал практически: атака отступила, давая волю стыду и всепоглощающим мыслям. В его груди разрасталось чувство раскаяния, красивыми цветами пробираясь к горлу и становясь неприятным комом. Он перевёл взор на младшего, завидев в глубине глаз тоску и обиду: Тэхёну было сложно помогать кому-то, кто не доверял ему. Чон, пересилив себя и закусив губу, положил руку на стол и медленно проскользил ею по скатерти, достигая ладони Кима; Хосок медленно и аккуратно переплёл их руки и поджал губы, рассматривая длинные изящные пальцы меж своих. — Спасибо, за то, что стал единственным, кто не отвернулся от меня, — пробормотал он хрипло, даже через сплетение их ладоней ощущая отдачу и то, как младший сжимал его ладонь в ответ. Тэхён глубоко вздохнул и потёр переносицу совершенно устало, несмотря на ранее утро за окном. Его глаза закрылись, а нутро впитывало сказанное старшим. — Иди спать, — просто ответил он, не желая поднимать глаз на Хосока; он буквально мог чувствовать то, как Чон поджал губы послушно и поднялся со своего места, отпуская тёплую ладонь. Тихие удаляющиеся шаги ударяли эхом по слуху младшего, и только когда он был точно уверен в том, что Хосок ушёл, Тэхён открыл глаза. В куче мыслей крутилась лишь одна, самая важная: старшему нужна была помощь, гораздо большая, чем мог дать Ким; ему нужен был тот, кто пожирал все его мысли до единой и тот, чьи цветы вяли у Хосока в груди.
