fourth;; full of empty dramas
25 марта 2017 г., 09:43
Небо куталось в плотной серой пелене, нарочито не пропуская свет сквозь свои сети и не позволяя облакам разрывать плотную консистенцию сахарной ваты. Деревья, совершенно потерявшие свою листву и местами заваленные снегом, бесполезно раскачивались от несильного ветра, поддаваясь холодному воздуху. Почерневшие листья, покрытые инеем, вертелись у асфальта в судорожной манере: им давно было пора сгнить в глубинах чёрной земли.
Тэхён, с величины своей мизерности, просто наблюдал за происходящим вокруг безразличным взором: глаза сузились от ветра и дыма, что витыми клубами поднимался от его сигареты, а обветренные руки, не в силах сжиматься, неприятно зудели. Меж зубов его застряло необдуманное решение, кажущееся совершенно сумасшедшим, а в голове метался некрасивый, уродливый рой мыслей, что гадкой патокой струился в сознании.
Зима ему не симпатизировала вовсе: холодная, сухая и предвзятая; настоящая дрянь. В драных джинсах было не тепло совсем, но его скромный гардероб ограничивался только ими и парой пуловеров, что таскал Хосок с предельной любовью; кутался в них, похожий на котёнка, которого стоило оберегать и периодически чесать за ухом, чем Тэхён и предпочитал заниматься во все времена: с самого начала их дружбы, когда сам Чон только предложил обменяться вещами, потому что изорванные, совершенно бедные кофты младшего ему нравились больше, чем собственные: привезённые щедрыми родственниками из более больших городов.
Тэхёну нравился Хосок, потому что он был добрым и тёплым, настоящим и преданным, не таким, какими были остальные мальчики в его группе в детском саду: задирами и просто глупыми; они дразнили Кима за большие уши и дырявые носки, Хосок же говорил, что уши его красивые, и он хотел бы такие иметь, а сам втихую разрезал собственные носки, чтобы младшему было не обидно.
Они учились в одной школе и университете, потому что других в их городе и не было; стали единым целым, неделимым, и каждый видел в них не двоих, а одного человека. Тэхён бил парней Хосока за малейшую провинность, а Хосок приносил Тэхёну сэндвичи в школу и гладил отбитые костяшки на руках, причитая о его безалаберности, а потом помогал с химией. Чон всегда был таким, сколько Ким его помнит: самоотверженным и прекрасным, самым лучшим другом на свете, более чем, и именно поэтому Тэхёну было так сложно принять разруху внутри него, его отъезд и просто медленное умирание.
Ким, если честно, винил во всём себя украдкой, потому что именно он привёл старшего в компанию, именно он познакомил его с Чонгуком, и именно он, несмотря на ярые протесты Хосока, вручил тому его номер телефона и рассказал про любимый кофе. Вот так просто: увидел в них чуть ли не истинных, таких подходящих друг к другу, явно похожих на детали одного пазла. Не ошибся ни разу и не был виноват, они сами выбили друг другу почву из-под ног: Чонгук своей ревностью, а Хосок такой простой изменой, под градусом и с обидой в горле, но изменой.
Тэхён отлично помнил, как тот пришёл, приполз, к нему под утро, где-то в пять утра, с полопанными капиллярами в глазах, некрасивыми, уродливыми, чужими засосами на шее и искусанными губами, такой испорченный и испачканный, но всё ещё родной. Хосок много плакал, действительно много, прерываясь лишь для того, чтобы выпить какие-то таблетки, что в него пихал младший, и воду: на большее был неспособен. Ким его словам не хотел верить и смотрел ошарашенно, когда Чон перед ним, непонятно зачем, объяснялся.
Чонгук узнал скоро, практически сразу же, ведь спать с лучшим другом своего парня не казалось хорошей перспективой: пьяное и униженное эго Хосока так не считало. Его швыряло яростью из стороны в сторону, кидало беспощадно, и он совершенно не знал, что с собою сделать, потому что в его голове у них с Хосоком отношения были идеальные, заранее построенное лучезарное будущее и семья, собака, дом. И Хосок ведь всегда был из тех мальчиков, что рядом, когда надо, промолчит, когда стоит, и спит в кровати под боком всегда. Может, Чонгук где-то ошибся, не доглядел, а может, сам был виноват, не заметил пробоину в отношениях, но факт оставался фактом: измена была, любви, видимо, и воздушных замков — нет.
— Застудишь мозги оставшиеся, — послышался хриплый голос из-за плеча, и тут же на голову Тэхёна был заботливо надет капюшон.
Ким харкнул и медленно обернулся на источник, потревоживший его умиротворение и покой, состоящие из бессмысленного обдумывания старого, ненужного, бесполезного совершенно.
— Отвали, короткошёрстный, — фыркнул он на Чонгука, что улыбался ему криво, совсем некрасиво и затравленно, но как умел. Он совершенно не обидчиво толкнул старшего в плечо и задиристо усмехнулся, словно подбитый жизнью уличный пёс.
Несмотря на то, что младший был, вообще-то, одного роста с Тэхёном, тот иронично предпочитал краткое и ёмкое 'короткошёрстный', обозначавшее всю его снисходительность к этому, как ему казалось, ребёнку.
Он оглядел младшего, что стоял перед ним в своих любимых поношенных синих джинсах и болотной кожаной куртке: холодно, но ведь Чонгук был пуленепробиваемым, упрямым, даже к погодным условиям. На макушке его густых каштановых прядей умостилась та самая смешная серая шапочка, которую так любили стаскивать друзья с его головы во время очередных подшучиваний. Младший перед ним сам не свой, уже как 378 дней, но по-своему домашний.
Чонгук ловко стащил из тонких пальцев старшего практически окурок и, абсолютно довольный своей работой и раздражённым закатанными глазами Тэхёна, вытянул последнюю затяжку, делая свои скулы ещё более выделяющимся, а синяки под глазами — неимоверно большими.
У Кима к горлу тошнота подкатывала от всего вокруг, а особенно от разбитого взгляда Чонгука, даже когда тому, вроде как, весело, даже когда тот, вроде как, счастлив рядом со своей новой пассией; вот только глубинная пробитая пустота, она всегда виднелась, даже сквозь бутылки выпитого пива и пачки выкуренных сигарет: такой простой алгоритм; затянулся, запил, всё ещё не забыл.
— Чего припёрся-то? — пробубнил старший незаинтересованно, через плечо оглядываясь на потрёпанную машинную мастерскую, в который работал сам; совершенно не по образованию, что в этом убогом месте значения не имело.
— Я тебе должен, — буркнул Чон и полез в карман кожанки, доставая оттуда прямоугольную пачку сигарет тёмного зелёного цвета, с витиеватыми золотыми узорами по краям, после протягивая старшему.
Тэхён поднял брови вопросительно и смерил младшего жалеющим взором, всё же принимая пачку из обветренных рук.
— Хён, я.., — запнулся Чонгук, прерванный понятливым смешком старшего, что уже представлял в своей голове дальнейшее развитие разговора, детально.
— Дай угадаю, — протянул он, тонкими пальцами крутя упаковку в руках бессмысленно, — Хосок? 'Как там он, хён?' и 'Мне всё равно как-то, просто спрашиваю.', — Тэхён покачал головой, когда младший пару раз открыл и закрыл рот, словно рыба, после съеживаясь от холода будто и принимаясь задумчивым взором смирять руины близ мастерской.
— Не всё равно, — промычал он повержено, рассматривая очередную помятую железку, размером с него самого, которой, он был уверен, с лёгкостью можно было убить человека.
— Ну хоть в чём-то себе признался, — хмыкнул Ким, пиная носком старых шнурованных ботинок, что доходили чуть выше щиколотки, некрасивый камень.
— Не скажешь? — помялся Чонгук неловко; вся его поза выдавала напряжение и отдавала жалостью, Тэхёну было неприятно смотреть на это, и он учтиво отвернулся, рукой в кармане нервно царапая новую упаковку сигарет.
— Скажу, мне, собственно, скрывать нечего, он же тут не из-за меня, — ухмыльнулся Ким многозначительно и заметил, как Чонгука слегка тряхнуло, — тебе почестнее или подраматичнее?
— Желательно, как есть, — кивнул сам себе младший, скорее для успокоения бури внутри, которая зарождалась новыми и новыми волнами, ударяясь о грудную клетку изнутри.
— На учёт к гастроэнтерологу и психиатру нужно его ставить, — просто ответил старший, начиная мяться на месте от затянувшегося бессмысленного разговора; ему хотелось уйти и отработать свою смену поскорее, чтобы к вечеру вернуться домой и наблюдать драму всех веков в лице хёна, который, Ким был уверен, как обычно провёл весь день в кровати, рассматривая излюбленный потолок и временами пытаясь найти сигаретные заначки, которые Тэхён уничтожил до единой, на всякий случай.
— Хочешь сказать..? — не успел договорить Чонгук, как тут же словил неимоверно утомлённый взор старшего.
— Ну чего ты как ребёнок, Чонгук? Иди и спроси у него сам, пиздец, он не собирается ебать тебя на глазах у твоего нового идеального парня, ему вообще на всё вокруг теперь похер. Не делай вселенскую трагедию из измены, ты взрослый мальчик, и его можно понять, — Чон напротив обидчиво поджал губы, — Ты же знаешь, что заебал его своими подозрениями и ревностью, вот он и набрался и решил получать вечные лекции от тебя хоть за что-то. Если тебя конкретное что-то интересует — сам сходи и поговори, а от меня отвали ради Бога, я терпеть эти ваши драмы не могу, — Тэхён харкнул недовольно и, не дожидаясь ответа, направился обратно в мастерскую: его перерыв и нервы давно закончились.
Чонгук смотрел ему в спину и неприятно ёжился от слов, адресованных ему; Ким оголял всю правду вот так просто: не колкими словами, но едкой истиной, и именно поэтому младшему было неприятно. Тэхён абсолютно во всём был прав, это было его исключительной особенностью: оставаться трезвым, когда все вокруг посходили с ума и шарили вокруг себя руками, в поисках сладкой лжи.
Тэхён был прав, и именно от этого Чонгуку было отвратно.
***
В воздухе витала отвратительная сырость и разнообразные неприятные запахи, смешавшиеся в один, ещё более резкий. Обшарпанные стены зияли бетонными дырами, а штукатурка, облупившаяся по большей степени, расходилась некрасивыми трещинами вдоль и поперёк. Дверь перед носом казалась слишком знакомой, и от этого неприятный ком подкатывал к горлу. Чонгук думал, что он откровенный придурок, если действительно пришёл туда снова, отлично зная то, куда и зачем идёт. Сердце в его груди заходилось неприятно быстрым ритмом, а ладони потели, заходясь лёгкой дрожью; было страшно притронуться к дверному звонку. Изнутри его распирало чувство волнения и тревоги, отдаваясь лёгкой болью в висках. Он абсолютно точно был сумасшедшим. В руках у Чонгука были чёртова связка бананов, пачка творога и какие-то таблетки, а во рту изжёванная мятная жвачка липла к нёбу. Четыре, Кассиопея, Три, Большая Медведица, Два, Андромеда, Один. Чон нерешительно нажал на ободранный звонок, ощутив то, как палец скользнул по шершавой поверхности, и замер с гулким стуком в груди и тяжёлым дыханием под руку; хотелось сбежать и желательно не появляться тут больше никогда, но ноги будто приросли к холодному бетону, отдавая лёгкой дрожью в коленях. Минут пять не было слышно никаких признаков жизни за дверью, и Чонгук уже успел подумать о том, что, быть может, старшего нет дома, и нет надобности стоять тут глупым столбом, но медленный, ленивый щелчок раздался в считанные секунды, и сердце Чонгука успело остановиться. Дыхание стало ощутимо тяжелее, когда перед ним предстал Хосок: измученный и с красными глазами, худыми конечностями и растрёпанными волосами, которые у корней уже успели отрасти, раскрывая пред окружающими естественный, красивый оттенок каштанового; натуральный цвет Хосока. Старший сначала сонно или, быть может, устало потёр глаза тыльной стороной ладони, морщась от неприятных ощущений, а затем с лёгким удивлением уставился на младшего, что глупо стоял перед его дверью с бананами. — Чонгук..? — прохрипел Хосок болезненно, осматривая того с головы до ног и держа дверь за ручку, не решаясь впускать гостя. На нём были лишь разные носки Тэхёна с суперменами и чёртова футболка Чонгука, болотного цвета и вся потрёпанная, покрытая катышками и небольшими пятнами повсеместно. Младший смотрел на него непонятно, стойко чувствуя в груди желание сбежать, но всё равно оставался на месте, разглядывая бледные ноги Хосока и его бардак на голове, что пушистыми прядями тянулся в разные стороны. Они выглядели совершенно глупо тогда, Чонгук с продуктами в руках, а Хосок в футболке младшего, и у них давно и ничего, но Чонгуку где-то внутри, совсем глубоко, грело, то, что старший всё ещё ходит в его вещах; просто мимолётно ощущалось в груди. — Я... эм.., — младший неловко помялся на месте, не имея и малейшего понятия о том, как объяснить Хосоку, и себе, в частности, что он пришёл сюда позаботиться о нём; его губы напряженно поджимались, и старший знал, что это значит, оттого, что изучил того вдоль и поперёк. Хосок нерешительно сглотнул, смиряя младшего ничего не выражающим взглядом: у него не было способности на эмоции; отметил то, что Чонгук заметно похудел, и скулы его осунулись, представая перед взором выделяющимися костями; у младшего под глазами были большие океаны несоизмеримой тоски, что даже сейчас омывали льдом Антарктики. Хосоку захотелось поёжиться, но Чонгук всё ещё стоял на лестничной площадке, пришедший туда непонятно с какой целью. Старший вздохнул глубоко и, поняв, что Чонгук перед ним объясняться не собирается, просто отпустил ручку двери, впуская того внутрь. Младший шумно выпустил воздух через нос, переступая порог знакомой квартиры и тут же ощущая стойкий запах старых бумаг, вперемешку с крепким чаем. Всё вокруг него было тем же: ободранным, старым и некрасивым, даже на прозрачных занавесках в кухне были будто прорезанные специально дыры. Сняв ботинки ногами, Чонгук прошёл по знакомой схеме в кухню и молча положил продукты, стараясь не встречаться со старшим взглядом; его пальцы немного дрожали, а губы непроизвольно поджимались, потому что Хосок следил за ним из-под опущенных ресниц. Тот стоял со скрещёнными на груди руками и хмурился, наблюдая за тем, как младший тупо уставился на свои собственные руки. Молчание плотным комом повисло в помещении, потому что говорить им было не о чём, но Хосок понял, для чего тот пришёл туда. Ему не казалось сложным считать всё это с такого тщательно скрывающего эмоции лица, по губам и бегающим глазам; складочке меж бровей и напряжённости скул. Чонгук был слишком простым, вот таким обыкновенным: если приходил, значит не было всё равно. И даже если просто не ненавидел, Хосоку тяжёлым свинцом в крови это глупое чувство; некрасивым зудением в круглых шрамах и томной дрожью изнутри. Старший аккуратно разглядывал красивый, изученный, совершенно не позабытый профиль. Ему вдруг захотелось одеться, скрыть своё тело перед ним, несмотря на то, что Чонгук даже не смотрел на него, казалось, будто он своим тяжёлым, уродливым дыханием насквозь видел всего Хосока изнутри, со всеми его внутренностями и переживаниями, горьким смехом и некрасивыми косыми взглядами на других. Хосоку было страшно, что младший увидит всё то, что так хотелось скрывать; всё то, что, наверное, сказал Тэхён. Или наоборот недосказал. А сказал ли вообще что-нибудь? Земля ведь не крутилась вокруг Хосока, но, даже несмотря на убитую наповал самооценку, он знал, что Чонгук пришёл ради него сейчас, чувствовал. — Зря ты пришёл, — тихо отозвался старший, запуская пятерню в копну сальных волос; ему не хотелось тогда ничего и никого откровенно, только пересчитывать созвездия трещин на потолке Тэхёна; хотелось заварить себе несладкий чай и разлить его на диван. Чонгук в лице не изменился, лишь ещё больше сжал губы в плотную линию и взгляда на старшего поднять не решался. — Я сам решу, что мне делать, — колко и практически ядовито ответил он, заставляя Хосока неприятно поёжиться и тихо кивнуть; старшему казалось, что, несмотря на то, что абсолютно каждый человек пугал, Чонгук был его главным кошмаром, фантомным призраком, который с завидной частотой приходил к нему во снах, снова и заново крушащий мебель и первые попавшиеся под руку вещи, а сам Хосок в этих снах сжимался, ощущал себя мизерным и пропитанным мерзким ядом насквозь; ненависть Чонгука заставлялась его давиться болью и презрением к самому себе. Эту ненависть, обиду можно было ощущать за версту, даже не смотря на младшего, что горбился непривычно сильно. Хосок боялся пошевелиться; ему казалось, что Чонгук может его ударить или что-то такое, даже несмотря на то, что тот в жизни его и пальцем не трогал, потому что губы его поджимались в нервном жесте, а пальцы были сжаты, в попытках не дрожать. — Ты если есть не будешь, только язву себе заработаешь, ясно? Завязывай с дерьмом, — слова младшего звучали грубо, а Хосоку казалось грёбанным благословением слышать его снова, так что он лишь покорно опустил голову и закусил губу, надеясь утихомирить взрывающиеся внутри пачки попкорна.
