honey, i'll come get my things, but i can't let go

Квартира Сокджина всегда хранила тепло и запах сладкой выпечки; в ней всегда были рады гостям и принимали с распростёртыми объятиями, даже опоздавших. Тэхён с Хосоком завалились к нему на двадцать минут позже положенного, с исцелованными губами и серебром снежинок в волосах; Чон улыбался робко и хватался за младшего, потому что скопления людей, даже небольших, пугали его в последнее время. — Привет, Сокджин-хён, — негромко улыбнулся старшему Хосок, обнимая парня несильно, до сих пор не совсем уверенный в их отношениях. Ким улыбался в ответ, выглядя совершенно домашним с его этой мукой в волосах и шоколадом на щеках. Он неловко помахал Тэхёну, отмечая яркий румянец того и исцелованные губы. Квартира Сокджина выглядела ухоженно и красиво, без особых излишек и акцентов; присутствовали тёплые осенние тона и витые деревянные люстры, размером с банку солений. На обоях его красовались скромные узоры, а старый тёмный ламинат под ногами едва слышно скрипел. Из гостиной выглядывали пары любопытных глаз, пока Ким стягивал с Хосока пуховик и изредка осматривал неловкие движения того и румянец на щеках; старшему не хватало смелости смотреть на Тэхёна в ответ, так что он просто многозначительно хватался за его руку, когда Сокджин махнул им на ванную. — Хён, у тебя тут, — запнулся Ким, после усмехаясь и качая головой; он облизал большой палец и провёл им по щеке Сокджина, что мгновенно залился краской, отступая назад. — Да, спасибо, я тут... печенье готовлю, — неловко попятился он на кухню, прижимая руки к лицу, в надежде унять румянец, — спасибо. Тэхён пожал плечами, мол 'не за что', и проследовал за Хосоком, что неуверенно смотрел на две двери, одна из которых должна была вести в ванную комнату. Он тепло рассмеялся над ухом старшего, заставляя того вздрогнуть, и подтолкнул к двери с матовым стеклом, за которой скрывалось узкое помещение, совершенно не предназначенное для двоих, с едва умещающейся раковиной и ванной, над которой висели очаровательные шторы с дельфинами. Так обыденно. — Это мыло в виде сердечек, я не могу поверить, — захихикал Хосок, хватая мыло незатейливое формы и включая небольшой кран у раковины. — Я тоже хочу мыло в виде сердечка, — насупился Ким и, выждав несколько секунд, принялся выхватывать скользкий кусочек из рук старшего; Чон возмущённо вздохнул, когда пальцы младшего настырно расцепляли его собственные, и только сильнее сцепил их в замок, наблюдая за сосредоточенным выражением лица того. Тэхён закусил губу, ослабил хватку и, заметив замешательство старшего, ткнул своим носом в щёку того, отбирая мыло окончательно, оставляя Хосока с румяными щеками и возмущённым фырканьем. — Там будет Чонгук, ты же знаешь? — напомнил Ким, когда они споласкивали руки, и Хосок, поджав губы, кивнул, — Со своим парнем. — Это в порядке, — натянуто улыбнулся Чон, передавая младшему полотенце, — я же пришёл ко всем, не к кому-то определённому. — Не волнуйся главное, — на всякий случай Тэхён взял старшего за предплечье, прежде чем выйти, — тебе не обязательно с ними разговаривать. Там будем я, Сокджин и Юнги. — Да, ладно, я понял, я в порядке, — кивнул Чон неуверенно и всё равно вцепился тонкими пальцами в предплечье младшего, — не отходи от меня. Пожалуйста. Они встретились взглядами перед тем, как выйти из маленькой узкой комнаты навстречу назойливому запаху корицы и шоколада, что мгновенно забил ноздри. Из гостиной раздавались негромкий смех и говор, эхом разносившиеся по помещению. Хосок фыркнул в плечо младшего и шагнул вглубь, натягивая неловкую приветливую улыбку, сразу же ощущая быстро бьющееся сердце в груди, которое гулом отдавалось в висках. Глаза забегали, едва заметив фигуры, рассевшиеся на просторном полу в круг. Три пары глаз мгновенно обратились на вошедших, и Тэхён аккуратно дёрнул старшего за рукав, как бы напоминая. — Привет, — выдохнул Чон, тщательно избегая глазами пары, что мгновенно напряглась, стоило тем зайти. Он нашёл взором Юнги, который тепло улыбался и распахнул объятия, в которые Хосок не упустил возможности ворваться. Тэхён помахал остальным и спокойно вздохнул, когда Чон подвился в тому, кто не заставит его нервничать, и присел рядом, подгребая под себя ноги. — И правильно вот так, м? — с лёгким упрёком зафырчал на ухо младшему Мин, аккуратно прижимая к себе худое тело, — оставлять своего лучшего друга в этой тухлятине? Сказал бы, мне ведь пару джинс и футболок закинуть только. Хосок у его плеча солнечно улыбался и кивал, вдыхая знакомый запах чего-то терпкого— одеколона — и дома Мина. Юнги совершенно не изменился с тех самых пор, как Хосок его видел в последний раз: был всё тот же ворчливый, тёплый и добрый душой. Именно поэтому они сдружились со школьной скамьи; Ким старшему уже тогда казался безбашенно влюблённым, глупым щенком, который без памяти ходит хвостом за своим хёном. — Без тебя всё равно было не то, хён, — покачал головой Хосок, выпуская старшего из цепких объятий. На лице того зияла лисья ухмылка, означавшее полное прощение и теплоту. Чон чувствовал, как в комнате пахнет Чонгуком: его собственным запахом и дурацким одеколоном, от которого слезились глаза. Ему было достаточно уткнуться носом в плечо Юнги, чтобы согнать все назойливые мысли. Тэхён близ лишь аккуратно уложил ладонь на коленку старшему, как бы напоминая, что если что — он был здесь. Улыбчивый Сокджин ввалился в комнату с тарелкой печенья и дымящимися кружками; на его лице и волосах всё так же путалась мука, а глаза по-смешному светились от того, что за время его отсутствия в помещении не возникло дискомфорта. Расставив вещи из рук на полу, он встал на цыпочки у шкафа, дабы достать какую-то пыльную настольную игру. — Это монополия? — восторженно раздалось из другого конца комнаты, и Хосок тут же навострил уши от приятного голоса, перегнувшись через плечо Юнги; там, близ Чонгука, касаясь бёдрами и усевшись под руку, находился тот самый миловидный парень, которого Чон видел ещё в кафе. На нём был большой бежевый свитер и чёрные лосины; на голове смешной рыжий беспорядок, что симпатизировал Хосоку. Мальчик был милым и, если бы не ситуация, в которой все они варились, Чон нашёл бы с ним общий язык. Хосок чувствовал себя отвратительным шпионом, когда все уселись в более плотный круг для игры, а он, отказавшись, тихонько спрятался за расслабленным Мином, наблюдая за парнем Чонгука. Он рассматривал его смешные брови и красивый нос, затем переходя на очаровательные пальцы и улыбку. Когда мальчик его заметил, с небольшим испугом смотря на Хосока, тот неловко помахал ему и улыбнулся как можно более непринуждённо, превращая в пух и прах все сплетни, которые парень мог услышать о нём в этом городе. Мальчик растерялся на несколько секунд, а затем отправил ответную улыбку, стирая возникшую неловкость. Хосоку необычайно резко захотелось обниматься. И спать. Чон тепло уткнулся носом в плечо хёна и, ощутив всю лёгкость нахождения в правильном месте, задремал. Ему было абсолютно хорошо и уютно; негромкий говор со всех сторон успокаивал мысли, а запах тёмного чая забивался в лёгкие тёплом. Было странно спать вот так, в гостях, но, если брать в расчёт его бессонницу, то вполне нормально. — Похож на щенка, — доносился до его ушей голос ни кого иного, как Сокджина. — Нет, я говорю вам, он — котёнок, — с явным возмущением шептал тот самый мальчик; Тэхён рядом захихикал и аккуратно погладил Хосока по предплечью, стараясь не разбудить, потому что ночью Чон спал четыре часа, постоянно ворочаясь и тычась носом в младшего. — Человекоподобный хомяк, — утвердительно хмыкнул над его ухом Юнги, тут же заслуживая тычок под рёбра, — ауч, а чем их предположения лучше? — недоумевал он, когда Хосок, весь разомлевший от дрёмы, с бардаком на голове, посмотрел на него с прищуром. — Ты дурак, Мин Юнги, — как бы напомнил ему Чон, заслуживая добродушных смех компании; он наклонился ближе к уху старшего, шепча так, чтобы никто, кроме них двоих, не услышал о чём речь, — у тебя есть сигареты? — неуверенный кивок, — Я сопру одну из твоей куртки? — Юнги хитро сощурился на него, но одними губами выдал чёткое 'да', зная ситуацию с Тэхёном, который со школьных лет терпеть не мог вредную привычку Хосока, несмотря на то, что курил сам. Чон неспешно поднялся, тепло щурясь, и направился в сторону коридора, дабы обшарить куртку Мина на наличие сигарет. Крепкие, терпкие — такие, какими всегда травился Юнги; от которых на языке оставалась горечь, и, несмотря на то, что обычно Хосок курил что-нибудь полегче, сейчас это было в самый раз, да и выбора особо не было. Он аккуратно выудил из полупустой пачки одну сигарету, вместе с зажигалкой, и тут же спрятал в ладони, дабы Тэхён ненароком не заметил его небольшого бунтарства и не устроил нравоучительную лекцию прямо здесь. Хосоку потребовалось несколько секунд, что сориентироваться и найти балкон в квартире Сокджина, чтобы просочиться туда неслышно и захлопнуть за собой дверь. Снаружи веяло вечерней прохладой и пахло свежим снегом. Тело морозило и трясло, но воздух казался спасительным. Ему даже не хотелось освободиться от тяжести в мыслях, потому что она казалась родной, приручённой, такой, какой надо. Он зажал круглый фильтр меж губ и щёлкнул пару раз практически закончившейся зажигалкой; прикрывшись рукой от назойливого зимнего ветра, он зажёг сигарету, оставившую за собой несмелый огонёк. Низкие дома глядели на него неприветливо, холодно, освещая одними лишь зажженными огнями в них. У Хосока пальцы дрожали, и джинсы висели на бёдрах, как необходимый атрибут напоминания о ничтожности. Пока дым бесполезно заполнял и одновременно с тем опустошал лёгкие, Чон старался не думать вообще ни о чём, поволокой скрывая все свои проблемы. Если бы. Складывалось ощущение, будто вся его жизнь стала огромной проблемой, как большой отравленный пузырь с ядовитым газом. — Застудишься — опять Тэхён лечить будет? — раздался хриплый голос позади, заставивший Хосока крупно вздрогнуть и обернуться. Чонгук, с его этим невозмутимым лицом и не уложенными каштановыми волосами, стоял, прижавшись спиной к балконной двери, словно опасаясь шагать ближе. Ещё шаг — расстрел. Хосок поджал губы и решил не отвечать, отворачиваясь обратно на померкнувший город и глубоко затягиваясь, буквально ощущая цепкий взор на себе. Над головой кружили пыльные созвездия и любопытная луна, упрямо светившая прямиком в макушку. — Тухлая вечеринка, — наконец хмыкнул Чонгук, опускаясь на перила рядом и выуживая из кармана джинс пачку сигарет, — я три раза выиграл в монополию, а потом захотел проглотить детальку лего, лишь бы не слышать визгов Сокджина при получении лейбла спрайта. Хосок беззвучно рассмеялся, выпуская дым через нос и закусывая губу; внутренности медленно сжимались от глубокого, прокуренного голоса под боком, и хотелось немного подогнуться в коленях, ближе к матушке земле. Чёртов Чонгук. Младший медленно сунул меж губ какую-то дешевую сигарету и нарочито сосредоточенно закурил, рассматривая тягучий снегопад и ощущая колючий ветер на лице. — Ты всё ещё забавно сопишь во сне, — не унимался Чонгук, тихо хмыкая и не решаясь перевести взор на старшего. Его выворачивало наружу от распирающего чувства, такого едкого и знакомого, прожигающего внутренности. От Хосока рядом было откровенно больно, тупым ножом по старым шрамам, и единственным спасением была грубость. Хотя бы какая-то защита. К горлу подступал ком от знакомого тепла, и Чонгуку правда было тяжело. Ему хотелось не то снова закинуться таблетками, не то собственными руками утопить себя в ванне. Каждое движение снова и заново приносило острую боль, и то, как Хосок смотрел на него: покорно и беспомощно, заставляло жмуриться от внутренней бури; старший действовал на него совершенно одурманивающе, так остро и метко, как никто другой, что от страха снова упасть хотелось оставлять на собственном теле созвездия синяков. И даже если бы Чонгук действительно ненавидел его, едкость этого чувства, его полнота, проедала бы тонкую кожу изнутри. С Хосоком никак иначе: только до боли, только до скрежета зубов, только до краёв. И Чонгук никогда не сопротивлялся, ни разу. Он поддался сразу же, оказался в плену, но был абсолютно не против, потому что его, потому что никак по-другому; и никто, никогда не заставлял его падать на колени, так, как это делал Хосок. Его всё, если честно. Старший, на самом-то деле, сам вызвался наказать себя, сделался мучеником, потому что Чонгук не собирался даже пальцем трогать его после произошедшего. Измена Хосока даже если и была самой настоящей болью изнутри, ноющей проблемой, Чонгук никогда не хотел выгонять его из своей жизни. Даже если Хосок был бракованным, сломанным, фальшивым, неправильным — это ровным счётом ничего не значило для Чонгука, потому что он был слишком предан, слишком зависим, слишком-слишком, чтобы оставить того. И если бы Хосок позвал с собой в неизвестность, даже заявив, что не любит и не чувствует ничего в ответ, Чонгук бы пошёл верным псом, потому что его чувства не упаковка рождественского подарка, и просто взять и изменить их словами, действиями невозможно. Потому что любить Хосока было естественным, потому что если бы старший с улыбкой на лице сломал ему пальцы на руках, всё равно горело бы и, более чем, пылало. Чонгук готов был опускаться и кусать запястья, потому что его самого сжирало изнутри, и это было не остановить. Слишком глубоко проело. — Как его зовут? — тихо проскрипел Хосок у его плеча, томно прикрывая глаза от звёзд под пальцами; Чонгук был как всегда, как всегда болью изнутри, как всегда комом в горле. — Чимин, — просто ответил младший, решая не строить из себя дурачка. Он туго затянулся, задерживая дым в лёгких до небольшого рябения в пальцах, а затем шумно выпустил через ноздри. — Он красивый. Безумно просто, — хмыкнул Хосок, а Чонгуку по вискам 'ещё и не изменяет', — кто он? — По обмену студент, — младший закусил губу, оставляя на заднем плане все попытки прогнать белый шум из головы. — Значит, он уедет, — шмыгнул носом Чон, сквозь зубы выпуская горячий дым; у потолка мыслей собрались едва слышимые мольбы о том, чтобы его подозрения не подтвердились. — Уедет, — кивнул Чонгук спокойно, подтверждая слова старшего и поджимая губы, предвкушая следующий, слишком очевидный вопрос. — А ты..? — Хосок позволил себе не ловить колючий взор младшего; позволил держать остатки собственного достоинства где-то на задворках разума. — Вместе с ним, мы обсуждали, — кивнул Чонгук, изнутри разбивая обоих и прекрасно осознавая это, с мазохистской улыбкой затягиваясь до упора, — не вариться же в этой дыре до конца жизни, — будто пытался оправдать свою откровенную глупость тот, получая неловкий кивок от Хосока, — не смотри так. — Я смотрю никак, — усмехнулся старший, качая головой и стараясь вытрясти оттуда все назойливые мысли о том, что это действительно, по-настоящему был конец. У него из-под ребёр лезли тупые шипы, и горечью оседало на языке. Повисла вязкая тишина, прорывавшая похлеще разговора, и Чонгук старался проглотить тугой ком, осевший в горле ещё год с лишним назад. Немного, совсем бесполезно хотелось пускать слёзы, потому что всё было слишком не идеальным, поломанным, таким совершенно не желанным, искажённым. И Хосок, стоявший рядом, с его этими блестящими глазами и глубокими синяками, до самых внутренностей, совсем не был похож на ошибку. Никогда не был ею. У старшего из-под свитера выглядывали круглые шрамы на красивых кистях, внутренней и внешней частях, и Чонгуку хотелось дать тому хлёсткую пощёчину, чтобы эхом разнеслась по всему обездвиженному двору, отдалась вибрацией в мозгах, чтобы тот нашёл в себе силы не быть жалким, не унижаться перед ним, Чонгуком, своей болью, вытравленной наружу посредством уродования. — Затуши, — прошипел младший, заметив затухающую сигарету в руках Хосока, и протянул руку тыльной стороной; старший поднял полный притуплённой боли взор на него и, совершенно бездумно столкнувшись глазами с Чонгуком, вязко втянул воздух. — Нет, — покачал головой он, плотно поджимая губы и стараясь сморгнуть глухую пелену с глаз, — я не хочу. — Я сказал туши, — холодно упёрся младший, цепко хватаясь взором за застывшее отчаяние в глазах Хосока. — Я не буду, — яро закачал головой старший, стараясь унять накатывающую истерику; губы его спешно поджимались, а из глаз безвольно покатились слёзы. — Блять, — выругался Чонгук, хватая того за тонкое запястье, несмотря на слабое сопротивление, и туша ещё горящий окурок о собственную ладонь, до упора и шипения вжимая в сухую, грубую кожу; Хосок тихо заскулил, пытаясь выбиться, ударяя младшего по плечам свободной рукой. — Я тебя ненавижу, — беспомощно кричал он шёпотом, всё ещё осознавая то, что о них могут вспомнить по ту сторону двери, — что ты такое творишь? Совсем обдолбался? — вцепился короткими ногтями Хосок в запястье, удерживающее его собственное, и поймал абсолютно больной взор младшего, в радужке которого плескалась агония. — Как что? А ты, ты, что такое делаешь с собой? — словил он второе запястье с особой яростью, не давая старшему и возможности выбраться, ощущая ноющую боль в месте ожога и разглядывая вместе с тем агонию на лице Хосока. — Учить меня вздумал? Я без тебя дохуя понимаю, отпусти, блять, — зашипел в ответ старший, дёргаясь с особым упорством и упрямством, поджимая губы и чувствуя то, как его глаза застилают слёзы испуга; Чонгук напротив напоминал безумца, с его твёрдым, излишне трезвым взором и крепкой хваткой, пронзающим до костей взором. — Смотри не докатись до тонких ментоловых сигарет, — хмыкнул младший, выпуская запястья из своих рук и позволяя Хосоку шокировано смотреть, — успокойся. Успокойся, я сказал. Старший, изрядно продрогнув и часто вздыхая, словно истеричный пятилетний ребёнок, отшатнулся от него, хватаясь за свитер Тэхёна, словно за спасительный круг, и вжимал ногти в собственную кожу, стараясь привести себя в сознание. — Блять, — вздохнул Чонгук, наблюдая нарастающую истерику старшего; он стянул с себя предварительно натянутую тонкую кожаную куртку, одевая в неё крупно дрожащего Хосока и застёгивая до самого горла, не ощущая никакого сопротивления, — пойдём, — махнул на улицу он, перекидывая ногу через балконную перегородку, и старший бы назвал его дураком и одарил подзатыльником, если бы Сокджин не жил на первом этаже. — Я в тапочках, — вяло напомнил Хосок, цепляясь за слабое тепло куртки младшего, от которой жутко разило Чонгуком, и старший бы покраснел, если бы на его щеках не мёрзли слёзы. — Я тоже, — безразлично пожал плечами младший, окончательно одолевая перегородку и спрыгивая на занесённую снегом землю; Хосок перегнулся через балкон к нему, оглядывая того потерянно и немного устало, с совершенно раздражёнными и красными глазами, дрожащими пальцами и сумасшедшей улыбкой. Чонгук ребячески встряхнул головой и, ухмыльнувшись, протянул руки вверх, к Хосоку, что, в последний раз неуверенно закусив губу, перекинул ногу через перегородку, практически сразу же срываясь и оказываясь в руках младшего. У того были всё те же горячие и цепкие ладони, которые судорожно сжимали Хосока у поясницы; старший аккуратно отстранил Чонгука от себя, пальцами упираясь в плечи и стараясь не обращать внимания на снег в своих тапочках. — Ты с ума сошёл, — напомнил ему Хосок, утирая сопли рукавом колючего синего свитера, второй ладонью ощущая узловатые пальцы младшего, что сжали его собственные. — С кем поведёшься, — хмыкнул Чонгук, уверенно вышагивая вдоль низкорослого дома, подгибаясь, дабы пройти под балконами, и глупо улыбаясь на улыбку старшего.

***

Под потолком собрался сладкий запах выпечки, смешиваясь с тихим хихиканьем и бурчаньем. За окном давно стемнело, и высокие фонарные столбы загорелись тёплым светом, пробиваясь через тонкие шторы. — Надеюсь, они там вывалились с балкона и не выжили, — фыркнул Тэхён, заметно напившись мятного чая и тычась носом прямиком в лодыжку Сокджину, что застыл над ним в неестественной позе. — Чимин, левая рука, красный! — подавился смехом Ким, ощущая щекотливое бурчание Тэхёна на своей ноге, сдерживая себя, чтобы не дать ему пяткой в нос. Юнги, который уже готов был сдаться без боя, выгнулся в позвоночнике и стоял мостиком, безразличным взором оглядывая комнату кверху ногами. — Не могу поверить, что делаю это, — бурчал Мин, основательно игнорируя ногу Тэхёна, что застыла перед его носом. По другую сторону покрывала Чимин, с совершенно сосредоточенным выражением лица, пошатнулся, наклоняясь в бок и дотрагиваясь кончиками пальцев до красного круга. Сокджин опустил голову, чтобы посмотреть на недовольное лицо Тэхёна через свои собственные ноги. Он мягко улыбнулся тому, рассматривая сморщенный нос, а после прокрутил стрелку на картонном указателе, заговорщицки хихикая. — Тэхён, правая рука, зелёный! — младший посмотрел сначала на него обречённо, а потом перевёл взор на место примерно под животом Сокджина, куда он должен был пролезть. — Нет.., — промычал он измученно, отмечая слишком громко сопящего Чимина за собой, которому явно сложно давалась эта глупая игра. — Да! — зловеще захохотал Юнги, после не удерживая равновесия и пластом расползаясь по всему коврику, ударяясь затылком о костлявую пятку Тэхёна и осознавая всю абсурдность ситуации. Ким, напуганный таким поворотом событий, дёрнулся, упираясь лбом в лодыжку Сокджина, пугая того в свою очередь и вынуждая упасть следом за Мином, что просто обречённо пялился в потолок. В месиве из тел, где Сокджин отчаянно просил выпустить его ногу, над всеми недоумённо возвышался Чимин, выгнув недоверчиво бровь. — Я выиграл? — хмыкнул он, принимая стойку победителя и упираясь руками в бока, гордо вскинув голову. — Не-а, — безразлично протянул Юнги, даже не стараясь отодвинуться прочь от носка Тэхёна, который упирался ему в щёку.

***

Тусклая лампа под потолком была единственным источником света подъезда, в котором пахло сыростью и разочарованием. На ступенях, бок о бок с Чонгуком, сидел Хосок, глупо уставившись перед собой и поедая мятное мороженое в стаканчике. Оба были одеты так, словно на улице поздняя весна, на ногах зияли мокрые от растаявшего снега тапочки Сокджина, и хотелось смеяться и плакать одновременно. — Тэхён меня убьёт, — хмыкнул старший, косясь на клубничное мороженое в узловатых пальцах Чонгука, что совершенно насмешливо смотрел перед собой, абстрагировавшись от ситуации целиком и полностью, сжимая левую руку на бедре Хосока. Невзначай. — Меня тоже, — кивнул он, ощущая дрожь тела рядом с собой и закусывая губу, — замёрз? — старшему этот вопрос по позвоночнику в двести двадцать вольт, и взгляд Чонгука, обращённый к нему, тёплый, насмешливый. Хосоку вдруг совсем нехорошо, Хосоку вдруг хочется исчезнуть. Он покачал головой, чувствуя то, как младший уткнулся холодным носом ему в щёку слишком явно и привязанно, зажмуриваясь, — согреть? — прохрипел, словно на последнем издыхании. По пальцам потекло мороженое, словно густым клеем слепляя меж собой, и Хосок, будто ребёнок, принялся их облизывать. Чонгук, наблюдавший за этим, мягко выпустил мороженое из рук, после медленно, неуверенно вцепляясь в подбородок старшего пальцами, измазывая и смешивая мятное с клубничным. И Хосоку было уже слишком всё равно, что он был не там, где нужно, что не с тем, что всё у него было искажённое, неправильное. Он просто позволил Чонгуку уткнуться носом в своё плечо и жадно дышать, словно стараясь вдохнуть всего Хосока в себя. — Без тебя не то, — прохрипел младший, сдаваясь и впитывая напряжение между ними, — когда ты уедешь? Старший резко втянул воздух, чувствуя то, как ситуация обухом холодной воды свалилась на него. Руки Чонгука на его теле: бедре и лице, плотно вцепились так, будто он собирается исчезнуть, и, если честно, если бы он мог, то исчез бы, чтобы младший не дышал и не смотрел так, чтобы больше не цеплялся за него. Потому что у них уже давно и ничего. Совсем. — Три недели, — просто ответил он, словно они вели повседневный разговор, и полез к Чонгуку в джинсы за пачкой сигарет; мороженое в его руках растаяло окончательно, и он просто выпустил его, пачкая джинсы и бетон под ногами. Младший сжал его руку на своём бедре, не позволяя выхватить пачку, настойчиво упираясь носом в плечо. — Пошли домой, — он переплёл их пальцы, словно так и было задумано, а у Хосока просто не было сил сопротивляться; Чонгук встал и потянул старшего на себя, поднимая того на ноги. Чон смотрел на младшего покорно, слишком повержено. В его мыслях даже не было тени сомнения, когда он заплетающимся ногами поднимался с Чонгуком вверх по лестнице, точно зная, куда они идут. Битые двери и подъездные стёкла зияли перед его взором, заново отпечатываясь в памяти. В однокомнатной квартире младшего было всё так же жутко холодно, потому что все окна были распахнуты; Хосок старался абстрагироваться от всей ситуации, пока стряхивал с себя тапочки и ощущал раздирающую боль в горле. Чонгук просто делал вид, будто всё так и должно было быть, пока аккуратно стягивал с него мокрые вещи, одевая в домашнее, своё, тёплое и сухое. — Горло болит,.. Кукки, — совсем тихо прохрипел Хосок, и младшему по нервным окончаниям ударило это уменьшительно-ласкательное. — Так и знал, — покачал головой тот, подталкивая старшего в комнату, а сам отправился на кухню, попутно захлопывая все окна. Чон медленно оглядывал знакомое место, цепляясь за детали и искренне надеясь, что Чимин тут побывать ещё не успел, что его тут всё ещё ждали, а не привели просто из жалости, просто потому что у него панические атаки случаются чаще, чем у Чонгука приступы необъяснимой заботы. По комнате всё так же были разбросаны вещи и обшарпаны обои, расправленный скрипучий диван в углу, на котором смялись простыни, подкидывал Хосоку огромное количество воспоминаний, которые вот сейчас были совсем не к месту. Он аккуратно заглянул в шкаф-купе, непослушными пальцами пробираясь вглубь и с упавшим сердцем находя свои пуловеры и несколько футболок. — Не удивлён? — хмыкнул Чонгук за его спиной, вынуждая старшего вздрогнуть и замереть, — да, не выкинул, — ответил он на безмолвный вопрос, витавший в воздухе, — можешь в них переодеться если хочешь. Хосок закусил губу и покачал головой, оборачиваясь к младшему с глухой привязанностью во взгляде; у Чонгука всё слишком откровенно плескалось в глазах, грозясь выхлестнуться за пределы радужной оболочки. Он аккуратно протянул старшему кружку с ромашковым чаем, вязко вздыхая, когда тот, вместо того, чтобы принять, уткнулся Чонгуку в грудь сопящим носом, сжимая домашний серый пуловер того в руках. Младший мысленно просчитал до десяти и обратно, после утыкаясь в макушку Хосока с особым, сильным чувством, зажимая между их телами кружку горячего чая. Слишком символично. — Оставайся, — тихо сдался Чонгук, буквально ощущая острые звёзды, впивающиеся в кончики его пальцев, что разрывали тонкую кожу, накрывая широко и небрежно, совсем знакомо, но Хосок у его груди негромко выдал 'нет' и отстранился, принимая кружку из рук младшего, пуская электрические разряды от их касания. — Я не настолько эгоист, — покачал головой старший, отпивая практически кипятка, обжигая свой язык и даже не морщась. Чонгук осмотрел его насмешливо, потирая затылок и точно зная, что спорить с Хосоком бесполезно, ведь они всё равно придут к чему-то; быть может, не совсем тому, чему хотелось бы, но придут. Нужно было просто подождать; подождать, пока горячие угли в груди хотя бы немного остынут, пока в голове пройдёт весна. И он готов был ждать на самом-то деле, ждал пол жизни, ждал год и сейчас ждал. — Идём спать, — просто ответил он, стягивая со ступней мокрые носки и находя своим взором взор Хосока. И даже когда они легли в одну кровать снова, даже когда Чонгук рядом с ним закрыл глаза и привычно засопел, старший не мог сомкнуть глаз, наблюдая за собственным совершенством под боком; его веки дрожали, а пальцы поджимались, когда он пытался коснуться младшего. Тот казался слишком далёким, недосягаемым, больше не своим, уже не своим. Мысли в голове Хосока упорно отказывались складываться по полочкам, разбросанными книгами в заброшенной библиотеке оседая в подсознании; он щипал свою кожу, дрожал всем телом от такого близкого тепла, и, вроде как, никто ему не запрещал прикасаться к Чонгуку, но собственный внутренний барьер был слишком стойким и старым, чтобы так легко его сломать. Хосок, гладивший взором мутные звёзды, появляющиеся на небе, учился дышать заново, после касаясь собственных мёртвых звёзд на запястьях и вздрагивая при каждом движении рядом с собой. У Чонгука был на редкость беспокойный сон, и Хосоку хотелось разогнать все кошмары, что могли ему сниться, хотелось выгнать самого себя из головы младшего. Сам себе он казался бесполезным, казался мерзким и, быть может, таким и являлся. Быть может, всё то, что ему говорили вокруг, было ложью, потому что когда он смотрелся в зеркало, то видел только тень от чего-то, когда-то бывшим им самим. Хосок сел в позе лотоса напротив младшего, дрожащими пальцами сбивчиво поправляя влажные от пота и не спокойствия волосы, мучая самого себя и подрывая метеоры изнутри. — Я всё ещё тебя люблю, — всё, что требовалось ему сказать, прежде чем аккуратно спуститься со скрипящего дивана, не потревожив чужого сна, и исчезнуть в дверном проёме. Вот так просто. Он выудил из шкафа Чонгука собственные вещи, медленно переодеваясь из тёплой одежды младшего в свою, холодную и неприятно прилегающую. Несколько футболок и пуловеров на одном теле сразу, чтобы ничего не нести в руках, и аккуратно сложенные вещи стопочкой на комоде — всё, что осталось от него. Хосок выудил из кожанки Чонгука пачку сигарет, мысленно извиняясь за принесённые траты и крадя одну, тут же поджигая и засовывая босые ноги в мокрые тапочки. Прежде чем прикрыть за собой входную дверь, Хосок решил не обернуться, чтобы потом не чувствовать себя ещё более виноватым. По бетонным ступенькам и вниз — к холоду и мнимой свободе. И он, наверное, простудится, подкосит здоровье, но до нужного убежища оставалось всего несколько остановок, так что Хосок позволил себе шаркать по тонкому слою снега тапочками Сокджина и курить, после задумчиво смотря на сигарету и свои ладони, вспоминая ярость на лице личного мучения и выкидывая окурок, слегка затаптывая после. Четыре, Кассиопея, Три, Большая Медведица, Два, Андромеда, Один. — Ты где, блять, был? — шипел Тэхён, сердито хмуря брови и судорожно сжимая косяк двери. На его лице был скромный отпечаток подушки, каштановые волосы находились в сонном беспорядке, но Хосок был уверен, что тот не сомкнул и глаз. Он просто ступил внутрь квартиры, за щеки хватая младшего и притягивая к себе для поцелуя, сталкиваясь зубами и сухими губами; они целовались влажно и глубоко, грубо и с ярким оттенком боли с обеих сторон. Хосоку было всё равно, а у Тэхёна были взрывающиеся планеты внутри, которые с каждым нуждающимся движением старшего шли на спад. Хосок просто приходил и крушил его вселенные, его собственные планеты и звёзды, крошил их как свои таблетки в порошок, чтобы потом не подкладывать под язык. Руки Тэхёна сжали бока Хосока, до тупой боли и грубой нежности притягивая к себе, его собственный язык был во рту старшего, который впустил его беспрекословно, без излишнего гостеприимства кусая губы и не открывая глаз, чтобы не задохнуться в этой разбитой галактике младшего. — Привет, прости меня, — прошептал он в губы Тэхёна, который смотрел на него ошарашенно, с голубым, самым опасным огнём в глазах. Ладони старшего всё так же лежали на его щеках в нуждающемся жесте, а глаза пытались не лгать, аккуратно укрывая правду пушистым снегом. И Тэхён верил, потому что у него больше не было выбора, потому что планеты в его груди были подвластны только Хосоку и потому что всю ночь до прихода старшего было тяжело дышать. Снова.