honey, i'll come get my things, but i can't let go

Светлое солнце слепило глаза сквозь не задёрнутые дырявые шторы, что пропускали свет без каких-либо препятствий. По небу рассыпалось небольшое количество серых туч, изредка съедая своей тенью лучи. Чонгук, щурясь и потирая глаза тыльной стороной ладони, привстал на кровати недовольно оглядывая пустующую вторую половину. На самом-то деле, он был не удивлён и знал абсолютно точно, что Хосок уйдёт где-то под утро. Всегда уходил. И именно поэтому у Чонгука уже третий год был сон такой, словно он психически нездоровый, потому что боялся остаться один, потому что не хотел пустую кровать рядом. И дело было даже не в том, что ему нужен был кто-то. Ему нужен был Хосок. Всегда. Ему нужно было засыпать рядом с Хосоком и просыпаться с ним же; ему нужно было чистить с ним зубы по утрам и готовить вместе завтрак; хотелось, чтобы старший не надумывал себе лишнего и неправильного, такого, о каком пишут в романах за пару сотен в киосках. Хосоку нужно было понять, что он нужен; что всё, что они делают — правильно; что всё не бесполезно. И Чонгуку правда было сложно с ним, с самого начала. Старший уже тогда загонялся по поводу и без, а Чонгука не трогало. Ему всегда просто надо было, чтобы Хосок под боком сопел и хорошо ел, потому что всегда был жутко худым, а сейчас и подавно. — Блять, — первое, что прохрипел Чон, когда попытался встать с кровати. В горле свербело от недавних прогулок в одних тапочках и свитере по морозу, а кости ломило. Он потёр переносицу уставше, усаживаясь на краю и разглядывая стопку собственной одежды на комоде. Чёртов Хосок. И было слишком предсказуемо, что вещей его больше не было в шкафу, ведь если старший не будет королевой драмы, он не будет самим собой. Чонгук ухмыльнулся, задвигая дверцу с особым остервенеем и заставляя ту пошатнуться. Под глазами Чонгука зияли тёмные круги, а на плечах появились небольшие синяки, что ему оставил Хосок на память. Ну, хотя бы что-то. Чон усмехнулся себе в зеркало ванной, рассматривая неяркие отметины и буквально сразу же проявляя в своей памяти красивые, тонкие пальцы и кисти Хосока, от которых было не грех получить синяки. Склонившись над раковиной, он упорно рассматривал своё отражение в зеркале, пытаясь понять то, что ему нужно было делать дальше, дабы не разрушить свою жизнь окончательно. Чонгук плеснул тёплой водой себе в лицо, тут же чувствуя жгущее, неприятное чувство на тыльной стороне ладони и вспоминая вчерашнее происшествие. Он аккуратно обвёл шрам узловатым пальцем, ощущая то, как тонкая кожа сейчас обтягивала повреждённое место и осознавая, что если Хосоку будет нужно, чтобы он наставил себе ровно такое же количество шрамов, как и у него самого — он бы непременно это сделал. Просто по-другому с Хосоком было никак. Тому на собственную боль было как-то всё равно, но если его заботила чужая — значит небезразлично, значит очень трогало, значит очень важно. Чонгук успел изучить старшего отчасти, разобрать некоторые детали и рассмотреть, но отнюдь не все, и именно поэтому так сложно было подобраться к нему, встряхнуть изнутри и привести в сознание. Смириться с тем, что Хосок уехал далеко и навсегда было сложно и слишком больно, слишком отвратно и до смерти пугающе. А вот с тем, что он всё ещё по уши влюблён и хочет дальше, по приезду Хосока обратно, слишком просто и честно с самим собой. Потому что никогда не отнекивался и не сомневался, Хосок — его, а по-другому он не умел. Потому что четыре года никак в сравнение с одним не шли, и потому что чересчур сильно у него было к старшему. Всегда. Даже когда Хосок яро отрицал любые серьёзные отношения между ними, даже когда прятался у Тэхёна во время очередной мелочной ссоры, и даже тогда, когда изменил. У Чонгука было всё в порядке с пониманием самого себя, и он знал прекрасно, что от того, что Хосок поступил как-то не так, чувства его никуда не денутся. И может Чонгук был слишком принципиальным и цепляющимся, но понимал, что к Хосоку у него глубоко и, скорее всего, навсегда. 'Себя не обманывай, слышишь? — как-то сказал ему старший во время очередной перепалки, — Ну, какой я тебе 'навсегда'? Не романтизируй отношения на несколько месяцев.' А Чонгуку плачь и смейся с того, что для Хосока их совместная жизнь несколько лет — 'отношения на несколько месяцев', и он не молчал. Тоже высказывал и тоже предъявлял, потому что тоже болело и ныло, а Хосок на свой счёт слишком остро принимал. И если бы не его собственная неуверенность в себе и Чонгуке, всё могло кончиться по-другому, но кончилось именно так. У Чонгука по подбородку плыла зубная паста, когда раздалась трель дверного звонка; быстро смыв с себя белую смесь и решив безразлично не оттирать её с домашней серой футболки, что на нём висела мешком, он прошёл в коридор, бездумно распахивая дверь. Чимин, с его этой пушистой рыжей чёлкой и насупившимся лицом, стоял на лестничной клетке, держа в руках подставку с двумя стаканчиками кофе. — Ты влюблённый мудак, и я пропускаю пары по экономике, чтобы сказать тебе это, — фыркнул он, хозяйски проходя в квартиру и мягко похлопывая старшего по плечу, вместо обыденного поцелуя, да хотя бы в щёку. Чонгук был благодарен, потому что у него внутри до ужаса скрипело, и как сказать об этом младшему — он не имел и малейшего понятия. На самом-то деле, Чимину он доверял, потому что у того были на редкость складный характер и доброе сердце, что, безусловно, не отменяло его красивого тела, но Чонгуку, чёрт бы побрал его неимоверно преданное сердце, хотелось другого. Ему нравился Чимин, нравились его рыжие выкрашенные волосы, но это было не то влечение, которое он испытывал, стоило только взглянуть на хмурый, поддетый поволокой задумчивости, взор Хосока. Слишком. — Мне жаль, я действительно мудак, — и действительно влюблённый, чесалось на языке, — доброе утро. Чимин махнул на него рукой насмешливо, стягивая с себя шарф в зелёную и красную клетку спешно, толкая в руки старшего подставку под кофе и снимая пальто, после вешая на скромные крючки на стене. В его волосах сверкали снежинки, сообщая о не прекращающейся метели на улице, а на щеках пылал румянец, позволяя вспомнить о скрипучих морозах за окном. — Выглядишь тухло, — сочувственно поджал губы Чимин, мельком заглядывая в комнату, находящейся в полнейшем беспорядке, и хмурясь слегка, — опять сглупил. — Что? — нахмурился Чонгук, неловко перебирая волосы на затылке и ловя укоризненный взор младшего. — Застудился и счастье своё застудил небось, — фыркнул тот, выхватывая стаканчик с кофе из рук старшего, лениво проходя на кухню с портфелем и сгребая беспорядок на столе ближе к стене, — так и знал, что ты загоняешься, и поэтому пришёл вправить тебе мозги. Чонгук поджал губы, но протестовать не стал, проходя за младшим в кухню и потирая переносицу уставше, искренне надеясь, что Чимин не подумал ничего лишнего, а в лучшем случае не подумал вообще. Младший достал из своего битком набитого портфеля пару тетрадей и устроился так, чтобы свет из окна падал на место, где он собирался писать. — Ты злишься на меня? — поинтересовался Чонгук из-за его спины, подходя к подкошенным кухонным полкам для того, чтобы найти там таблетки от головной боли, которой за прошедшие две недели у него было слишком много. — За то, что ты начал встречаться со мной, будучи по-прежнему влюблённым в своего бывшего? Да не, всё нормально, бывает, — беззаботно махнул рукой Чимин, не отрываясь от переписывания конспектов и отпивая кофе из бумажного стакана. Старший глубоко вздохнул, закидывая в рот пару таблеток и запивая их водой прямо из чайника, после уставляясь куда-то на занесённую снегом улицу. — Я не влюблён в него, — мотнул головой Чонгук; в голове его безжалостно бились мысли о произошедшем, но он старался отчаянно все их отвергать, вспоминая о том, что он, вообще-то, всё ещё встречался с Чимином, они планировали уехать вместе и целовались раз двадцать точно, а ещё однажды младший ему передёрнул, что тоже было немаловажным аспектом. — Ага, я тоже люблю сбегать со своим бывшим с вечеринки, а потом спать с ним, — младший оставался подозрительно спокойным, таким, как обычно, просто потому, что понимал ситуацию и заранее знал о том, что изменить ничего не сможет, да и он не был тем типом людей, что будут отчаянно вклиниваться в чьи-то проблемы и незаконченные отношения. — У него была паническая атака, и мы не трахались, — Чонгук опёрся локтями о стол для готовки, обводя взором профиль младшего, что сосредоточенно выводил буквы в предложения аккуратным почерком. — Не в этом дело, — отозвался Чимин, как-то неуверенно закусывая губу, — я просто понимаю, что происходит, понятно? Я вижу то, как ты себя ведёшь и как желаешь заботиться о нём, и я правда не злюсь, потому что ты просто... любишь. У нас не было каких-то обязательств, и мы никогда не обсуждали любовь до гроба. Было бы круто если бы ты выбрался из этой дыры вместе со мной, но не более, — Чонгук молчал, потому что младший был прав; ему хотелось, чтобы всё это не выглядело так, будто он использовал Чимина, но почему-то именно так и казалось, и отчасти было правдой. Чонгук действительно пытался хоть как-то забить в себе эту отвратительную дыру: друзьями, сигаретами, полным погружением в работу, но ему никогда не удавалось, да и в тайне не хотелось. Он готов был страдать ради Хосока, готов был отказаться от всех своих принципов, потому что как только тот появлялся в его поле зрения, сразу становилось ясно, что это — его. До появления Хосока в его жизни, Чонгук никогда особо не романтизировал любовь и отношения в целом, потому что не встречался с действительностью с глазу на глаз. А действительность такова, что любовь это не всегда тёплые поцелуи, понимание друг друга с двух слов и взаимовыручка, после прихода Хосока, любовь превратилась для Чонгука в некую стабильную боль, которую ты ощущаешь ежедневно, она с тобой на подсознательном уровне, всё время рядом, где-то совсем близко, у кадыка стоит комом. Чонгук не ощущал этого давления только тогда, когда под боком был старший, такой совершенно свой и на самом деле чувствительный, не боящийся раскрываться перед ним. Именно поэтому только он был в состоянии успокоить того. — Мне жаль, — покачал головой Чонгук, сцепляя ладони на затылке и всячески избегая взором Чимина, — я не думал, что он когда-либо... — Вернётся? Понимаю, — растянул губы в ухмылке младший, медленно отпивая кофе, — мне тоже жаль, что я не подошёл для того, чтобы залечить твои пробоины, но знаешь, что я тебе скажу? Ваша любовь разрушительна, Чонгук. Он тебя тоже любит и, о господи, это так сильно видно, но, пожалуйста, спаси ваши отношения, иначе, я тебе обещаю, они превратятся в ещё больший ад, чем сейчас. Выкинь из своей памяти всё, что было до этого. Попытайся молчать с ним, когда хочешь осудить. Он поплатился за всё то, что сделал, пожалуйста, Чонгук, отпусти ему это, либо не мучай обоих. Тут уже, шаг влево, шаг вправо — расстрел. Чонгук глубоко вслушивался и смотрел на серьёзное лицо младшего, что абсолютно точно знал, о чём говорил, и тот ему верил. Он слышал в этих словах действительность, и устало закрывал глаза, понимая то, что облажался в который раз, в который раз должен был всё исправить и расставить по местам, дабы не утонуть в этом болоте окончательно.

***

Тэхён забавно бормотал во сне и ластился ближе к старшему, тёплой кожей прижимаясь к чужой и мило водя губами по мягким плечам. Его карамельные волосы спутались и щекотали нос Хосоку, что лежал с распахнутыми глазами, вязко дыша в макушку младшему. У него в груди поселилось необыкновенное чувство спокойствия рядом с Тэхёном; оно не было похоже ни на что прежнее, что раньше испытывал Хосок; оно было не броское и давящее на грудь; оно было трепетное и лёгкое, словно миллиарды капустниц в воздухе, и Хосоку было сложно сживаться с этим. Это казалось ему пугающим: то, что Тэхён рядом был тёплый и точно-точно свой, не тот, кто причинил бы ему боль; тёплое, жидкое доверие струилось по венам старшего рядом с ним. Не хотелось забиться в угол от слишком ярких чувств, не хотелось прятаться от этого; именно поэтому целовать Тэхёна было просто и хорошо, очень ненавязчиво и так приятно, что Хосоку не хотелось, чтобы их поцелуи оканчивались. От Тэхёна рядом в гнилой земле в груди Хосока прорастали семена, появлялись небольшие ростки, едва заметные, но такие странные и непривычные. Хосоку отчего-то хотелось продолжать поливать их, хотелось дать жизнь. — Я люблю спать с тобой, — тихо выдохнул старший в мягкие волосы, что тёплым пучком путались под его подбородком, — мне тепло и хорошо с тобой. Я не знаю, зачем говорю это, но я хочу, чтобы ты знал о том, что я люблю спать с тобой, знаешь? Рядом с тобой я не боюсь монстров под кроватью. Не боюсь себя. Младший тихо засопел у его шеи и вытянутся изящной струной, сонно глядя на Хосока и оказываясь на одном уровне с его лицом, тепло улыбаясь уже машинально, потому что с момента приезда старшего они спали вместе практически каждую ночь; присутствие Хосока в постели не было неожиданностью, ведь Тэхён сам приходил к нему в комнату, активно игнорируя свою собственную. Они часто спали в одной кровати и до уезда Хосока, с самого детства устраивали забавные ночёвки с борьбой подушками, и со временем засыпать вместе стало чем-то обыденным и удобным, потому что рядом друг с другом им было не страшно совсем. — Доброе утро. Доброе утро, солнышко, — прохрипел Тэхён ему в губы, улыбаясь ещё шире на порозовевшие щёки старшего, тепло целуя того и мягко сминая уста. Хосок незаметно прижался ещё ближе, тонкими пальцами переплетаясь с пальцами младшего и ощущая горячий мёд в груди. Его нутро выводило импульсы в мозг: 'Смотри, что он делает с тобой. Он излечит тебя, он не обидит. Верь ему.', но горечь внутри настойчиво не унималась, стоило только вспомнить о горячих руках Чонгука, что ещё несколько часов назад сжимали его бедро, гладились подбородок, обнимали плечи. И в том, что он до сих пор любил его, Хосок решил себе окончательно признаться. Вот так просто. Это было, и это нормально. Он просто был влюблён, даже спустя год. Тэхён целовал его мягко и не настойчиво, открыто и будто отпустив свои боязни, что более пугало Хосока, чем успокаивало: младшего нельзя было слишком близко, чтобы не попал под обстрел. Он уже тогда знал, что не сможет сдержать своих обещаний, но всё же продолжал целовать Тэхёна в ответ. Их языки тепло встречались, оглаживали друг друга, и поцелуй был похож на сахарную вату, так, что Хосок невольно сравнил его с поцелуями с Чонгуком, которые были совершенно другие. Целоваться с Чонгуком было ярко, взволнованно и вязко, словно тебя захлёстывает большая морская волна, и ты не в состоянии не поддаться ей; поцелуи с Чонгуком были похожи на закон природы, они были правильными, но, в то же время, поцелуи с Тэхёном не казались неправильными, от них у Хосока в груди теплело и росло спокойствие, а это значило, что он всё делал так, как надо. — Горло болит? — поинтересовался младший во влажные от общей слюны губы. Старший тихо кивнул и зарылся носом в шею Тэхёна, что тепло блуждал пальцами по его спине, пересчитывая позвонки и изучая изгибы, которые хотелось заново запомнить и отпечатать в своей памяти. Тэхёну не было страшно, он наслаждался моментом, знал, что если Хосок решит для себя что-то, то его будет не остановить, поэтому просто ждал, когда в его черепной коробке, полной целой кучи не распутанных мыслей, созреет полноценный ответ. Тэхён слишком доверял старшему, чтобы бояться. — Будешь валяться, а я пока приготовлю завтрак и ромашку тебе, чтобы полоскал в моё отсутствие, — попытался встать с кровати младший, но был перехвачен обратно цепками ладонями Хосока, что притянул его обратно, поближе к себе, доверительно тычась носом в щёку. — Улыбнись мне, — тихо попросил он, скользя рукой по груди младшего, вверх по шее, достигая щеки и нежно оглаживая её, пока мышцы Тэхёна тянулись в тёплой улыбке; Хосок аккуратно улыбнулся в ответ, вкладывая всё своё нежное чувство в эту улыбку, а потом мягко прикрыл веки, шепча слишком близко к губам младшего, — ещё пять минут. Ким вязко вздохнул от тёплого дыхания на свои губы, а потом трепетно опустил подбородок старшего, приоткрывая влажный горячий рот и проникая в него языком, не встречая никакого сопротивления и принимаясь медленно гладить язык того. Хосок был точно уверен, что у него поднялась температура, только неясно было — отчего: от ночных похождений по заснеженной улице в одних тапочках, или от того, как нежно Тэхён обращался с ним после всего.

***

За окном комкались пёстрые тучи, тёплым покрывалом скрывая солнце и проникая в помещение лишь сквозь дырки в шторах. Запах овсянки на воде и некрепкого чёрного чая разносился по помещению, оседая приятным. Хосок, сам от себя того не ожидая, активно ел уже вторую тарелку каши, что ему ненавязчиво подсунул Тэхён после первой. На самом деле, тарелкой это было сложно назвать, потому что обычно старший ел так, будто у него желудок был размером с яйцо. Тэхён же, оперевшись поясницей о кухонный стол поодаль, лениво любовался растрёпанными волосами и пухлыми после поцелуев губами, медленно отпивая из побитой кружки кофе. — У тебя синяк на бедре, — буднично объявил Ким, намазывая себе плавлений сыр на хлеб и тут же пачкая в нём пальцы. Хосок следил за тем, как младший облизывал свои длинные, безумно красивые пальцы и хмыкнул, запуская в рот очередную ложку каши. — Чонгук поставил, — Тэхёну он врать не собирался, всё равно было бесполезно, — рукой. Просто сжал. Ким осматривал его с ног до головы, после как-то подозрительно щурясь, и, решив что-то в своей странной голове, подошёл к старшему, медленно поднимая подбородок того и пачкая слюной шею, проводя горячим языком. Он аккуратно обвёл губами чувствительное место под скулой и тут же, совершенно неожиданно, особенно для Хосока, которому подобные вещи с Тэхёном были абсолютно в новинку, укусил. Не слишком больно, но ощутимо и так, чтобы после остался след. Хосок понимал — за что это, поэтому не сопротивлялся и смысла это делать не видел, пусть Тэхён хоть до крови закусает ему горло, пусто вспорет ему артерию своей любовью. Пусть. Чтобы неповадно было целоваться с лучшими друзьями, пока абсолютно точно влюблён в своего бывшего. — Красиво, — кивнул сам себе Тэхён, рассматривая большую метку, что приобретала алый оттенок и наливалась кровью, словно спелое яблоко. Хосок буднично потянулся за чаем и, шмыгнув носом, заявил: — Я с тобой пойду, — младший на него посмотрел нахмурившись, пережёвывая заготовленный бутерброд и концентрируя всё своё внимание на засосе. — Не пойдёшь, — покачал головой он, аккуратно заправляя непослушные волосы Хосока, рассматривая так сильно контрастирующие отросшие корни с рыжим, утвердительно кивая самому себе, после мысли о том, что естественный цвет старшего всё-таки лучше всего того, что он когда-либо на себе пробовал. — Но я хочу, — насупился Хосок, отпивая сладкого чая и понимая, что Тэхён, предпочитающий чай категорически несладкий, купил для него сахар, — мне одному тут скучно. — У меня холодно, а ты простывший. К Сокджину значит пойдёшь, — пожал плечами тот, продолжая длинными пальцами копаться в мягких волосах старшего, перебирая и оттягивая, точно замечая периодически прикрывающиеся веки Хосока, который ещё с детства был маньяком на прикосновения, особенно к своим волосам. — Достань мне Стивена Кинга из своей библиотеки, — негромко попросил старший, перехватывая руку в своей шевелюре и принимаясь изучать, словно дикий зверёк, линии на внутренней части. У него изнутри холодными волнами ненависть к самому себе билась за это; за то, что Тэхёну позволил любить себя; за то, что сам подтолкнул его; за то, что тот был так безнаказанно добр к нему. Просто вот так. Ни за что. И Хосоку хотелось бежать, только он не знал — куда, да и зачем, а кто опять за него всё это будет разгребать? Лишь бы скорее конец всего, чтобы уехать по причине, улыбнуться всем тёпло и пообещать навещать, а после не вернуться никогда. Загнуться уже от своей желчи, а не копаться в себе изнутри. Разрываться в разные стороны, потому что перед Тэхёном мучила совесть, потому что Тэхён к нему всегда тепло и по-настоящему, а Хосок к нему со своими порванными внутренностями только когда больно, приходил побитый и обиженный, залечивал свои раны и снова уходил, а Тэхён всегда принимал. Без слов. Даже вот так, спустя год. С поцелуями и тёплым дыханием в шею, с его этими квадратными улыбками и горячей кожей. Хосок хотел бы любить Тэхёна. Ему бы хотелось любить в ответ, но у него, словно пожизненный приговор, во внутренности забрался человек. И Хосок пугался, бежал, кричал и дрался. Всегда. Ему всегда рядом с Чонгуком было слишком много, и главное, что ворошило его — что если у Чонгука к нему не так же? Что если. Он рад был прятать своё лицо в ладонях Тэхёна, будто покрывая поцелуями и выжидая момента того, как младший уйдёт снова, оставив Хосока одного, наедине со своими гнилыми мыслями и ростками в груди, которые Тэхён посадил будто нарочно, издеваясь над увядшими цветами повсеместно, что оставил Чонгук. Чёртов Тэхён. — Я достану, — кивнул младший, буквально ощущая, слыша то, как хрустело и ломалось что-то внутри у Хосока, — выпей успокоительного, ладно? Нет, я сейчас сам. Тэхён отошёл от него, аккуратно забирая свою руку из цепких пальцев старшего; успокоительное, что купил ему Чонгук, в красивой минималистичной коробочке, всё ещё было цело наполовину и лежало в одном из навесных шкафчиков, чтобы Хосок всегда смог до него добраться. И именно оно сейчас было нужно Тэхёну. — Думай меньше, — напомнил ему младший, суя в рот две аккуратные белые таблетки и подавая чай, — твои загоны мешают тебе жить. Хосок беспомощно вцепился в собственное запястье, рассматривая незамысловатый узор ободранных обоев кухни, искусно игнорируя тёмный взор Тэхёна, которому было страшно дать старшему утонуть; ему было страшно утонуть самому, но он точно знал, что оставить Хосока так не мог.

***

За закрытым завесом витали крупные хлопья снега, создавая стену и пряча хмурость неба за собой. Редкие дороги замело, а снежинки путались в волосах, словно назойливые насекомые, успевая растаять от человеческого тепла и тут же заледенеть водой, оставив пряди сосульками. Сокджин, со всем его упорством и любовью к миру, старался зажмурится как можно сильнее, кутаясь в меховой капюшон своей потрёпанной бардовой парки с ободранными рукавами. К его груди был прижат забавный розовый контейнер, а пальцы прятались за пышными серыми варежками, сжимая бумажный пакет. Он старался ориентироваться по памяти, чтобы буря не била в глаза, и тихо жмурился, когда от ветра в уголках глаз собирались слёзы. Завидев знакомый невзрачный баннер, он двинулся прямиком к нему, пересчитывая про себя созвездия и всевозможные породы кошек, которые приходили на ум. Четыре, Кассиопея, Три, Большая Медведица, Два, Андромеда, Один. Сокджин сам приподнял завес и ступил за порог, розовея щеками пуще прежнего и впуская за собой январский холод. Под потолком висела скромная горящая лампочка, сообщающая о том, что живые души тут ещё остались, а под приподнятой машиной копошились карамельная макушка и лоб в чём-то чёрном. В мастерской пахло машинным маслом, металлом и сквозной обыденностью. — Хён? — выглянул Тэхён, с подозрением оглядывая старшего снизу вверх, — Сокджин-хён, — хмыкнул он, неуклюже выбираясь и одаривая пришедшего широкой улыбкой, — какими судьбами? Сокджин был счастлив морозам по крайней мере потому, что они прекрасно маскировали его румянец при виде младшего и его этой нахальной ухмылочки. — Да, вот, ты забыл вчера забрать ботинки Хосока, я, эм, решил отнести, мало ли, — замялся тот, с придыханием оглядывая то, как Тэхён вытирал перепачканные смолью руки о столетнее дырявое полотенце, после проходясь предплечьем по лбу, избавляясь от испарины. — Оу, да, спасибо, — рассмеялся младший, принимая чистый, красивый пакет перемазанными маслом пальцами и мгновенно пачкая его, — ещё раз прости за произошедшее, мы, хмпх, не планировали испортить твою вечеринку... Хосок не хотел, я уверен, — кивнул он себе, как бы убеждая обоих в правдивости своих слов. У Сокджина от неловких взоров младшего по венам летали хвостатые кометы и сшибали все звёзды, что успели приспособиться за всю его не слишком долгую жизнь. От Тэхёна у него бурлило по-дурацки внутри это детское чувство, щекоткой оседая в животе; он смотрел на него и вязко кусал губы, пытаясь утихомирить своё встрепенувшееся сердце, что заходилось совершенно быстро и отчаянно, стоило Тэхёну быть хотя бы в поле зрения старшего. Подавлять это в себе на протяжении, казалось, миллиардов лет было довольно сложным занятием, потому что каждому недалёкому в их кругах было видно то, как Тэхён смотрел на Хосока, и то, как ходил за ним хвостом повсюду. Конечно, со временем вся их химия сменилась просто затяжным распитием не совсем хорошего алкоголя и проведением времени вместе, во время очередной мелочной ссоры с Чонгуком, от которого Хосок всегда бежал к Тэхёну. Дело было даже не в этом. Сокджину просто было не подобраться к предмету своего вожделения: во-первых, потому что у Тэхёна была затянувшаяся весна по Хосоку, а во-вторых, потому что для Тэхёна он всегда был просто отличный заботливый хён; просто забавный любитель печь булочки с маком и корицей; Сокджин-хён был заботливым и отзывчивым, Сокджин-хён не был сексуальным, и Сокджин-хён был старше его на четыре года. Чёртов Хосок, в любом случае. Как только Чон фактически сбежал из города, оставив после себя половину вещей по разным квартирам и кучу воспоминаний, Тэхён вдруг вспомнил о существовании такого хёна, как Сокджин. Он вдруг понял, что вместо того, чтобы пусто смотреть в стену после работы и пить дешёвое пиво, можно приходить к старшему в кафе и пить бесплатный американо, плюсом получая слова утешения и пару тарелок домашнего супа с длинной смешной вермишелью. Конечно, Тэхён знал, что Сокджин был в него по самые уши. Тэхён не был глупым и уж тем более не был тем, кого было просто обвести вокруг пальца. Просто когда любовь всей твоей грёбанной жизни уезжает неизвестно куда, оставив по всей квартире свои запах и вещи, не остаётся вариантов, кроме как искать замену. Потому что Тэхён жил в настоящем, не кукольном мире, и понимал, что жизнь не продолжит делать свои привычные обороты вокруг солнца, если не крутануть самому хорошенько. И Тэхён крутанул, решив заменить сбежавшее с немногочисленными вещами солнце пластмассовым заменителем сахара, коим являлся Сокджин. И, вероятно, это было бесконечно подло и мерзко, но Тэхёну, с его обрушившимися мечтами и всеми целями в жизни, было откровенно плевать. Он упивался вниманием в свою сторону и совсем не был примером для подражания в такие моменты, коим являлся со многих своих сторон. А, собственно, что такого? Хосок всю жизнь настоятельно обделял его вниманием, ярко влюблялся в кого попало и целовался с парнями за школой, в то время как Тэхён пытался хоть как-то собирать своё сердце в нужную форму, при этом путая детали и вспарывая кончики пальцев об особо острые осколки. Тэхёну хотелось отыграться, что свойственно обычным людям, и он отыгрывался. На Сокджине, который всегда краснел при виде его, как хотелось, чтобы краснел Хосок; он всегда кормил домашней едой, в то время, как Хосок никогда не любил готовить; и Сокджин всегда был спокоен к его проступкам и прощал чуть ли не разруху собственных планет, а Хосок сам всегда был тем, кто крушил и ломал вселенные Тэхёна. Несмотря на всё это, Тэхён позволял вспарывать себя изнутри только Хосоку, словно особый вид мазохизма, принимая всё то, что старший дарил ему. И, опуская все преимущества Сокджина, его бесполезную преданность и удобство, любил он всегда Хосока, который ни капли не был совершенным, который был со своими тараканами в голове, который им откровенно пользовался. Не нужны были пальцы, чтобы считать чистых людей, потому что все они были перепачканы смолью своего эгоцентризма и увлечённости не тем. И Сокджину следовало бы обходить Тэхёна за три километра минимум, но его, словно надутую воздухом пластиковую бутылку, всегда прибивало к берегу, к Тэхёну, который его не ждал, который в нём не нуждался. Так тоже бывает. — Вы не испортили ничего, просто было немного неловко сообщать Чимину, что его парень смылся со своим бывшим через балкон, — покачал головой с неловкой улыбкой Сокджин, сжимая тонкими пальцами розовый контейнер и откидывая с волос пушистый капюшон, на мехе которого активно увядали снежинки от тёплого воздуха мастерской, — ты сам как? У Сокджина вопросы звучали сочувствующе, так, будто Тэхён был поистине жалким с его этим чувством бесконечной привязанности сквозь года и тысячелетия. Сокджин сам был таким, ему так это было знакомо, что оседало горьким порошком на горле. — Он... вернулся, поздно только, совсем поздно, — Тэхён уставше потёр лицо рукой, пачкая свою смуглую кожу ещё больше, — я не знаю, хён, — он звучал разочарованно не то в себе, не то в ситуации в целом, но видно было, что старался абстрагироваться хоть каким-то образом. — Вы..? — неуверенно протянул старший, поднимая брови многозначительно и рассматривая покусанные губы Тэхёна. — Я не знаю, — вздохнул младший и опёрся поясницей о стойку с инструментами, — слишком запутанно. — В любом случае, — встряхнул намокшей чёлкой Сокджин, протягивая небольшой розовый контейнер и надеясь на небольшое прикосновение к своим пальцам, — это те... вам. Тебе, Хосоку. Просто опробовал новый рецепт. Попробуй. Тэхён пусто улыбнулся и принял коробочку, аккуратно переворачивая её в своих руках и решая открыть по приходу домой. Он отложил её и наткнулся на какой-то жалкий взгляд старшего, что неловко мялся на самом пороге. — Спасибо. Спасибо большое, я уверен, это будет очень вкусно, — Тэхён протянул перепачканную руку и похлопал Сокджина по плечу ободряюще, — спасибо, что пришёл, занёс. Хочешь чаю? У меня оставался чёрный и.., — он прошёл вглубь мастерской, проникая в какую-то ободранную дверь, затем выкрикивая, — чёрный! Просто чёрный. Сокджин глупо хмыкнул, разматывая шарф на своей шее и попутно разглядывая беспорядок в тесном помещении. На стене крепился кривой постер 'Доктора Кто', ободранный по краям, и пару небольших фотографий всей их компании вместе. Качество давно подпортилось, глянец сошёл, и мелкие трещины и помятости расходились по неплотной бумаге. Вот Хосок с Тэхёном и Юнги в старшей школе, с портфелями на плечах и солнечными улыбками, облокотились о столовые столы. Хосок прибился к Тэхёну, уложив ещё каштановую макушку ему на плечо; младший легко обнимал его за плечи, в то время как Юнги лениво косился в камеру, стоя чуть поодаль. А тут они уже старше, вместе с самим Сокджином и когда-то бывшим в их компании Намджуном, но уже давно выбывшим, по понятным причинам. Тусклое освещение и небольшая толкучка была вокруг: день рождения Чонгука праздновался в каком-то безымянном клубе. На фотографии чуть пьяный тогда Хосок с забавным колпачком на голове высунул язык, облизывая щёку Чонгуку, а Тэхён неловко стоял близ, наступив на ногу Намджуну и показательно скривившись для полноты картины; Сокджин неловко смеялся и оттягивал Хосока за плечи, пока Юнги ухмылялся на довольную пьяную улыбку Чонгука, которого, судя по всему, всё устраивало. Тогда ещё никто не подозревал, как всё обернётся через два с небольшим года. — Нужно бы их обновить, да? — хмыкнул Тэхён, хлопая старшего по плечу, — собраться остатками и сфотографироваться. — С Чимином? — вскинул брови Сокджин, косясь на младшего и его лохматую макушку. У того на лице застыло непонятные эмоции, вскоре превратившись в водоворот какой-то плохо скрытой печали. — Ну да, Чонгук же должен быть на фото, — хмыкнул Тэхён неловко, понимая, что никакой новый снимок не вернёт им той крепкой дружбы и теплоты в отношения. Ни ему с Чонгуком, ни компании в целом. Всё было изначально обречено на провал, ещё когда Тэхён, по уши влюблённый в Хосока, провозгласил его своим лучшим другом; ещё тогда, когда позволил Чонгуку забрать его; ещё тогда, когда отчётливого разглядел чувства Сокджина, но ответил вполне понятным безразличием. Большинство из них не были просто друзьями, в большинстве из них плескались слишком яркие чувства, начиная с горькой ненависти и заканчивая растоптанной влюблённостью; они все были обречены на провал, потому что не могли обуздать себя. Среди них не было кого-то лучше или хуже, наоборот, вся их грязь находилась на одном уровне. — Он не уедет, — покачал головой Сокджин, заранее зная, какое разочарование вызовет этим у младшего, но поделать ничего не мог, потому что не хотел, чтобы Тэхён пичкал себя ложными надеждами. — Я знаю, — тяжело хмыкнул младший, отводя взор от выцветших фотографий и решая отправиться на зов свистящего чайника, уже из другого помещения добавляя, — блядский Чонгук никуда без Хосока, так же, как и чёртов Хосок никуда без Чонгука, да? Неимоверно прекрасная история чистой, мать её, любви. Сокджин грустно улыбнулся, упираясь плечом о дверной косяк. Он следил за напряжённой спиной Тэхена, обтянутой свободной серой кофтой и тихо смеялся над их разваленной, такой разочарованной жизнью. Быть может, на провал они были обречены ещё тогда, когда родились в этой дыре. — Ты же знал это. Знал то, что Хосок не для тебя вернулся. Так зачем сейчас злишься на них? Позволь им быть, — негромко ответил Сокджин, заставив младшего едва заметно вздрогнуть и остановиться. — Знал, — кивнул он после нескольких секунд молчания, — но... ты ничего не знаешь о том, что происходит, — покачал он головой, продолжая окунать пакетики с чаем в две кружки. — Быть может, и правда не знаю, — пожал плечами старший, даже не принимая агрессию в свой адрес, — но я вижу то, что происходит между ними. И то, что вижу я, никогда, слышишь, никогда не сможет быть между тобой и ним. Могу поспорить, что для него ты просто замена, затычка для раны, именно так. И сколько бы ты ни старался для него и не залечивал хронический кашель, он не сможет чувствовать к тебе так же ярко, как чувствовал и чувствует к Чонгуку. Ты знаешь это. Так смирись. Ты ни в чём не лучше Хосока, с твоей хронической любовью и бесконечным киданием гороха в стену. Ты такой же. Магниты так не притягиваются, помнишь? — Заткнись. Заткнись, пожалуйста, — не поворачивался Тэхён, которому будто обухом с ледяной водой ударили по голове. Не так, между нами всё не так, он ничего не знает, — продолжал он успокаивать себя изнутри, но знал уже тогда, что Сокджину со стороны гораздо лучше видно, и то, что в действительности его слова были правдой без цветастых красок, которыми Тэхён так упорно пытался закрасить пробоины в своей собственной правде. Тэхён, с его этой заботой к Хосоку и абсолютно чистым чувством, казался самому себе неимоверно хорошим человеком. Не идеальным, нет, но он всегда опускал в своей памяти те моменты, когда был грязным. Например тогда, когда пользовался чувствами Сокджина в свою пользу. Например, когда сам себя ненавидел за то, что познакомил Хосока с Чонгуком, буквально презирал. Он ведь надеялся, что тот нагуляется, а потом всё будет как в яркой раскраске с принцессами: Хосок поймёт, кто был рядом с ним всю его жизнь, и приползёт чуть ли не на коленях, сокрушаясь словами о любви. В целом, примерно так и произошло, только без чувств и с каким-то отчаянием. Хосок действительно пришёл к нему, действительно целовал и, вроде как, что-то испытывал, но, на самом-то деле, в своих размышлениях, когда оставался один, Тэхён понимал, что это не более, чем попытка замены. Он — замена. Он и сам слышал то, как Хосок по ночам скулил ему в грудь, закусывал зубами тыльную сторону ладони, чтобы не разбудить младшего, и выл. Выл отчаянно и очень болезненно, сильно скучая и слишком явно пытаясь погубить в себе что-то изнутри. Тэхёну так явно хотелось быть чем-то, что смогло бы помочь Хосоку, что он готов был выть в унисон. Чёртов Хосок. — Как скажешь, — пожал плечами Сокджин, напоследок оглядывая младшего снизу вверх по длинным ногам в мешковатых штанах и красивой спине, — спасибо за чай. Тэхён вцепился в две полные кружки тонкими пальцами, чувствуя обжигающий кипяток и отчётливо слыша то, как завес поднялся, а после был закрыт за собой предельно аккуратно. Ещё одну планету из его немногочисленной галактики только что разбил Сокджин. Кто бы мог подумать. Тот, чьи вселенные привык крушить сам Тэхён, нашёл лазейку в его так тщательно спрятанную галактику. Тэхёну не хотелось думать о том, что Сокджин знал слишком много. Сокджину со стороны явно было виднее то, как они варились в этом котле гнилых чувств, и это пугало более только потому, что Тэхён не мог знать теперь, с какой стороны мог бы подойти Сокджин. Тэхёна пугала та лёгкость, с какой старший вспарывал его идеальные полотна, где люди живут правильными эмоциями и яркими улыбками, где у всякой сказки счастливый конец. Тэхён боялся того, что все его слова окажутся правдой.

***

Хосок чувствовал бы себя намного лучше, читая потрёпанные книги Стивена Кинга в бумажном переплёте из небольшой библиотеки Тэхёна в кладовой и пытаясь пить теперь уже сладкий чёрный чай, а не стоя перед открытой нараспашку дверью и видя абсолютно взлохмаченного Чонгука, с его этой странной, беспричинно счастливой улыбкой, антистресс раскраской в руках и двумя бумажными стаканами. Хосок действительно чувствовал бы себя лучше, если бы ему не хотелось прямо сейчас поцеловать Чонгука, который совсем сумасшедший, раз не унимается даже после того, как старший стащил все свои вещи из его шкафа и снова скрылся у Тэхёна. Некоторые вещи не меняются. — Это, что, антистресс раскраска? — поднял брови он, рассматривая довольного младшего, что зачем-то бежал по ступеням вверх, как и несколько лет назад, когда звал Хосока на очередное свидание. — Верни мне свои мои вещи, — хмыкнул тот, так же беззаботно проходя в квартиру и скидывая насквозь промокшие ботинки. — Чонгук… — отошёл старший от двери, стоя в одних шортах чуть ниже бёдра с какими-то пальмами и футболке Чонгука, безусловно. — Да, Королева Драмы, что ты ещё хотел сказать? Ах, мы не можем быть вместе, потому что я обременена своею подлостью и, вообще, звёзды сошлись так, что мы не подходим по знаку зодиака, или какая-нибудь ещё херня, — Чонгук нагло сунул в руки старшему принесённые стаканчики, от которых веяло теплотой, и раскраску, вынуждая Хосока потерять дар речи и явно покраснеть, — а теперь закрой дверь и найди нам карандаши или цветные ручки, хочу, чтобы было ярко. И так слишком ярко, — про себя судорожно выдохнул старший, тонкими пальцами хватаясь за бумагу и прослеживая взором за смело шагающим в сторону ванной Чонгуком. Он неспешно прошёл в кухню и положил всё принесённое младшим, после отправляясь выполнять поручения и в первую очередь закрывая дверь. Хосок точно помнил, что где-то в кладовке у Тэхёна должны храниться предметы былой юности, какие-нибудь заточенные до состояния огрызка художественные карандаши точно. Пока Чонгук шумел водой в ванной, старший просочился в кладовую и привстал на носочки, стукая стеклянную лампочку, которая не имела выключателя, тем самым заставив её загореться. — Где-то тут, — бормотал он себе под нос, ковыряясь в старых бумагах и пыльных коробках, тихо чихая и морщась. У Тэхёна в кладовой хранился целый мир прошлого: незаконченные рисунки, фотографии, парные браслеты лучших друзей и перепачканные пуловеры с пятнами на груди. Хосок частенько боялся туда заходить, не то что искать что-либо, потому что дышать воспоминаниями было по части Тэхёна, а Хосока они пугали пуще неожиданных фейерверков в ночи. Огромные альбомы с фотографиями громоздкими полками возвышались к потолку, ближе к томам книг, а забавные детские рисунки, заботливо перевязанные потемневшей со временем верёвкой, были сложены ближе к стенам изображением вниз, на всякий случай. — Спорим, где-нибудь здесь есть фотография тебя, пьющего слишком много прямо на выпускном? О, или флиртующего с парнями из десятого! — неожиданно появился за спиной Чонгук, вынуждая старшего вздрогнуть и чуть обернуться через плечо, обнаруживая того слишком близко к себе. Хосок покраснел, вытягивая руку для того, чтобы снять большую коробку, что предположительно содержала художественные принадлежности, с полки, но младший нагло его опередил, как любил делать всегда, прижимаясь грудью к спине и хватая громоздкую коробку. — Я не пил, — тихо бормотал себе под нос старший, роясь в предоставленной ему ёмкости, что Чонгук гордо прижимал к груди. — Я знаю, что вы, вообще-то, курили что-то не слишком позволительное, — сощурился младший, с неопределённым удовольствием наблюдая за ещё более краснеющими щеками Хосока, — Юнги рассказывал, что ты даже пытался флиртовать со своими одноклассницами, а потом кричал лозунги в пользу коммунизма. Восхитительно. — Так и знал, что Юнги не стоило оставлять в живых, — наморщил нос старший, хватаясь за небольшой пенал и тут же вздрагивая, ощутив на своём запястье крепкую хватку тёплой ладони Чонгука. — Я первый его нашёл, — негромко хмыкнул младший, буквально чувствуя ту неловкость, которую сам заставил испытать старшего. Хосок вязко вздохнул, жалея о том, что не использовал заначку Тэхёна с дешёвым вином. Было бы хоть какое-то успокоение. — Я злой и страшный серый волк, — наклонился Чонгук ближе к его уху, не отпуская худощавого запястья и шипя слова прямо в скулу старшего, — я в поросятах знаю толк, — тёплый поцелуй в висок. — Вот же блять, — вздрогнул Хосок, готовый поклясться, что Чонгук говорил ему что-то подобное ещё в начале их отношений, когда у них случился второй первый раз (потому что в первый младший напился и только потом решил сообщить Хосоку о том, что он, вообще-то, девственник). Старший не имел и малейшего понятия, что делать в таких ситуациях, как и в общем с Чонгуком, поэтому стоял покрасневшим столбом с застывшей на лице просьбе о помощи. Чёртов Чонгук. — Отдай пенал, — выдал прямо в ухо Хосоку младший, скользя узловатыми пальцами по искажённой шрамами коже, ближе к внутренней части, щекоча прикосновениями. — Но это нечестно, — слабо пытался протестовать старший, уже не так крепко держа пенал в руке, — я действительно нашёл его первым. — А я заметил первым, — совсем горячее дыхание в скулу, и Хосок уже думал кричать на помощь, когда младший упёрся своим лбом в его висок. — Так не считается, — напомнил едва возмущённый старший, надеясь, что прямо в данный момент на Землю упадёт метеорит и окончит его страдания. — А как считается? — насмешливо поднял брови Чонгук, отчетливо понимая, что Хосок этого видеть не мог, но зная, что почувствовал. — Вот так, — старший неожиданно впился зубами в плечо Чонгука, заставляя того издать нечленораздельный звук и отскочить, роняя огромную коробку со старыми художественными принадлежностями на пол, отчего те разлетелись в разные стороны, — пиздец, Чонгук. — За что? — негодовал младший, обиженно потирая повреждённое плечо, на котором абсолютно точно останется след, что заставляло Хосока тихо радоваться. Небольшая месть за то, что Чонгук... просто Чонгук. Старший осел на пол, с совершенно умиротворённым выражением лица принимаясь собирать вещи, выпавшие из коробки. Лампочка над головой сильно мигала, готовая выключиться в любой момент, а между двумя так и витала та самая неловкость, которая обязана была объявиться уже давно. — За всё, — тихо ответил старший, тонкими пальцами забираясь под пыльный плинтус и выковыривая оттуда очередной акварельный карандаш. — Отлично, — кивнул Чонгук, хмурясь на него и подмечая яркий засос под тем самым местом, — охуенно. Хосок негромко вздохнул и тут же продрог, будто в одной футболке под январским снегопадом, когда младший крепко схватил его за запястье, при попытке поднять перепачканную кисть. — Зачем ты так? Зачем ты так со мной снова? — Чонгук настойчиво вцепился взором в его лицо, словно жвачкой к волосам прилип, и перехватил вторую руку, когда старший попытался выбраться из его пальцев. — Мне больно, Чонгук, — тихо напомнил Хосок, не поднимая на младшего взора и глупо рассматривая разбросанные по полу тюбики с засохшей краской и отвердевшие кисти. — Мне тоже, — у Чонгука изнутри пробивались завядшие, погибшие цветы с бледными и жалкими бутонами, но они так сильно обдирали ему грудную клетку и горло, так сильно старались жить и расцветать, что хотелось кричать навзрыд. А у Хосока, видимо, всё было хорошо; у него были тёплые пуловеры, сладкий чай и утренние поцелуи. А Хосоку, видимо, даром не сдалось бороться за что-то между ними, что-то ещё совсем живое, что-то не угасающее годами упрямо. Хосоку, чёрт возьми, видимо, было абсолютно плевать на то, что Чонгук уже никуда и ни с кем не ехал, что разрушил для него своё построенное заново будущее снова, что у Чонгука снова было никак внутри, что у Чонгука сквозная дыра где-то у солнечного сплетения, там, где должен слышаться стук, но отчаянно тикает лишь бомба обратного отсчёта. А Чонгук тихо сходил с ума, потому что всё было плохо, потому что до отвратительного неправильно, и чёрт бы побрал любвеобильного Хосока, которому, видимо, совсем никак не жилось без внимания в свою сторону. Чёрт бы побрал день, когда они встретились. Нет, не так. — Серьёзно? Тэхён? Не пойму, ты издеваешься над собой, мной или ним. Что тебе, чёрт возьми, нужно? — младший говорил слишком беззлобно, скорее уставше и подавленно ситуацией и происходящим в целом. Перед его глазами на щеках Хосока расцветали горячие капли слёз, быстрыми ручьями скатываясь вниз, по шее и к яремной ямке. Красиво, — думал Чонгук, вглядываясь в старшего с особой проникновенностью, как в общем и всегда, когда смотрел на него, — как жаль, что ядовито, — думал он. — Мне ничего не надо. Дай мне спокойно дожить тут последние недели, дай мне уехать, не оставив в тебе пробоин, Чонгук, — Хосок захлёбывался в себе, кусал губы и тихо всхлипывал, ощущая неприятно лезущие в лицо отросшие волосы, назойливо липшие к мокрым щекам. — Что ты за придурок такой, а? — младший раздражённо отпихнул коробку с художественными принадлежностями между ними и подполз к Хосоку, обхватывая того неимоверно крепко и прижимая к себе, ближе к груди, чтобы, быть может, сердце наконец ощутило то, чего так яростно желало. Чонгуку хотелось спихивать все свои глупые побуждения на метафорическое 'сердце', — Плачь, плакать хорошо, после слёз становится легче. И Хосок плакал, рыдал младшему в тёплую толстовку, от которой пахло домом Чонгука, и задыхался слезами; он цеплялся за него и тихо не отпускал, несмотря на то, что младший никуда не собирался. Глупая лампочка назойливо мигала над их макушками, а у Хосока к горлу подбирались утёсники и амаранты, пробивая ветвями голос и забивая дыхательные пути мелкими цветками, липнущими к горлу. Ему казалось, что вся его чёртова жизнь — сплошная бесконечная трагикомедия с дешёвыми декорациями и охрипшими микрофонами. И если бы он сам был вынужден купить билеты на этот спектакль, то выбрал бы самый последний ряд. Чонгук действовал лучше любого успокоительного, с его этими тёплыми пальцами в волосах, крепкими объятиями и густым дыханием в макушку. Старший искренно прижимался к нему, чувствуя своё приближающееся спасение, ощущая его на кончиках пальцев; он отчаянно сопел тому в шею и жмурился, потому что слишком сильно скучал, потому что не дышал вообще, потому что никогда не простит себе. — Солнце, — шептал Чонгук уже тогда, когда слёзы Хосока начали понемногу высыхать и стягивать кожу на щеках, а пальцы его всё так же крепко сжимали пуловер младшего, — знал бы ты, сколько пробоин оставил уже. Знал бы ты, что только тебе дозволено их оставлять. И действительно, через сквозные раны Чонгука, что были уродливыми и рваными, пробивалась горькая пряность амброзии, вцепившись корнями минимум на метр вниз. Но, даже несмотря на упорство и вязкость цветов, они не давили ему на грудь и, мешая жить только повсеместно, давали новое дыхание. Посадив себе в грудь Хосока однажды, Чонгук совершенно точно не подписывался на всё это, но, если бы ему дали возможность отмотать плёнку назад и не позволить старшему пробраться в свои внутренности, он не стал бы этого делать, потому что никто и никогда не отравлял его изнутри приятнее, чем это делал сам Хосок.