eighth;; short sweaters and thoughts
1 мая 2017 г., 14:07
У Тэхёна всегда было неимоверно выразительное лицо; у него были красивые глубокие глаза и густые брови, всё время сходящиеся на переносице, когда он злился. Губы нервно поджимались, а веки то и дело щурились на старшего.
Сон всё ещё окутывал его сознание, когда он заметил Хосока, торопливо скидывающего какие-то вещи в небольшой рюкзак; его бёдра были голые и прикрывались лишь большим безразмерным розовым свитером с высоким горлом; его рыжие и отросшие у корней волосы влажно путались, а лицо напряжённо нахмурилось.
Младший непонятливо скорчился и потёр лицо ладонью, приподнимаясь на локтях, дабы хотя бы немного прийти в сознание.
— Куда ты... собрался? — его хриплый голос прорезал тишину комнаты и заставил Хосока вздрогнуть; старший остановился и медленно откинул лезущую в глаза чёлку. На часах было около двух ночи, и солнце ещё не встало, небо оставалось тёмным, — Какого хуя?
Чон аккуратно подошёл к нему и торопливо поцеловал в губы, глубоко и влажно, проникая языком и щекоча нёбо младшего; он уселся голыми бёдрами на бёдра Тэхёна, шустрыми пальцами пробираясь под его домашнюю футболку и поглаживая нижнюю часть живота.
— Тише, не ругайся, — прошептал он в самые губы ошарашенному младшему, что непонятливо наблюдал за ним и всеми движениями, что тот производил; Хосок был похож на какой-то ночной фантом, лунный свет с балкона проникал в комнату и нимбом обводил старшего, — всё хорошо.
Рука Хосока пересчитала выступающие рёбра под кожей и резко спустилась на боксёры Тэхёна, поглаживая член через неплотную эластичную ткань, вырывая из младшего удивлённый вздох; Чон грязно ухмыльнулся, второй рукой нежно поглаживая скулу Тэхёна. У Хосока были мальчишечьи широкие плечи, что обтягивал свитер, а его цепкие ногти аккуратно проходились по младшему.
— Какого хера происходит? — между делом поинтересовался Ким, нерешительно поднимая руку к бёдрам старшего, проникая под толстую ткань и вцепляясь пальцами к нежную кожу.
— Заткнись, — прервал возможный поток слов изо рта младшего Хосок, проникая рукой под боксёры и принимаясь дрочить тому резкими движениями, пошло улыбаясь и приоткрывая рот, чтобы ловить все те вздохи, что выходили изо рта Тэхёна вязким потоком; тот выглядел совершенно потерянно, но старший ощущал, как Ким возбуждался от действий, производимых над ним.
По правде говоря, он не планировал мастурбировать своему лучшему другу в два часа ночи, но так сложились звёзды, что его собственное нутро срочно советовало ему сбежать из этого дома сейчас же, а неожиданно проснувшийся Тэхён не входил в его планы.
У самого Тэхёна же мыслительные процессы, до этого пытавшиеся сопоставить всего несколько фактов друг к другу, сейчас сконцентрировались лишь в одном направлении — Хосок голыми бёдрами сидел на его ногах, дрочил ему и скалился прямо в рот; тот был не похож сам на себя, и в глубине души Ким осознавал, что у старшего очередной приступ непонятно чего, что тот чувствует себя на редкость отвратно и просто ужасно; Тэхён мог видеть, как Хосока что-то сжирало изнутри, но делать что-либо, по крайней мере сейчас, он был не состоянии. Возбуждение стремительно скапливалась внизу живота, образуя гадкий комок, а мысли воспроизводили всевозможные вариации так же сидящего на нём Хосока, только немного в другом положении.
— Вот видишь, какой ты у меня хороший, — промычал в губы младшего Чон, большим пальцем нажимая на головку, ощущая то, как с каждым мгновением под боксёрами Тэхёна становилось влажнее, и выбивая из того хриплый стон; руки у Хосока были аккуратные, безумно красивые и умелые, о чём Ким старался не думать слишком активно, да и возможности не предоставилось.
Чон явно торопился, двигал рукой слишком быстро и размазывал естественную смазку меж своих пальцев и по члену Тэхёна, который отчаянно кусал губы и цеплялся за бёдра старшего, оставляя широкие отметины и полосы от ногтей. Возбуждение его было неестественным и отчасти болезненным, потому что с Хосоком он, как человек внутренне крайне чуткий и мечтательный, представлял всё немного иначе. Ладно, если не жаркий секс в идеальном номере отеля, то точно не дрочка в два часа ночи, и то только потому, что он застал старшего за попыткой некого побега. Он бы всё равно не стал его держать, это не в его компетенции.
— Блять, — шумно выдохнул Тэхён, кончая в руку старшего и ощущая болезненные покалывания во всём теле; Хосок над ним был похож на клоуна отдалённо, его лицо исказил странный оскал, мгновенно сменившийся чем-то старательно нежным, и он склонился к младшему, мягко целуя того в нос, будто маленького ребёнка, и попутно обтирая руку, измазанную в семени, о белоснежные простыни.
— Спи сладко, — выдохнул Чон в лицо ошарашенному Тэхёну, прежде чем слезть с его бёдер, и, не получив ответа, натянуть на свои худощавые ноги свободные серые штаны.
Ким следил за ним взором с туманной поволокой, всё ещё ощущая на своих руках тепло чужого тела; он не стал останавливать старшего, когда тот, с каким-то странным выражением лица, совсем туманным, исчез за дверным проёмом. Самого Тэхёна кинуло в жар, и дрожь пронзила тело — ему было страшно, Хосок его пугал своими сумасшедшими глазами и странными, резкими словами. Казалось, что оболочка его выстроенного взрослого характера надрывалась, и сквозь неё пробивалось что-то новое, страшное.
Он не смог успокоить свою дрожь даже после того, как дверь щёлкнула, оповещая младшего о том, что Хосок ушёл, так и не взяв чёрный рюкзак, которого Тэхён раньше не видел никогда. В нём он нашёл три пачки сигарет, новые, не начатые, и несколько упаковок металлических лезвий; ни одно не было использовано до, и Тэхёну не стоило долгих раздумий, чтобы догадаться о том, что это была некая заначка Хосока. Там же он нашёл толстый вязаный свитер, которому явно было больше десяти лет, и в клочья разодранный их с Тэхёном браслет дружбы. Память Хосока хранила многое.
Заначка на последний день? — Тэхён потёр переносицу и вязко выдохнул, понимая, что точно не уснёт этой ночью; он не знал, почему не отправился вслед за Хосоком в этот же момент, но догадывался, что старший определённо этого не хотел. Ему не было нужно, чтобы за ним шли, ему зачем-то нужно было, чтобы Тэхён остался дома. Это он понял по закреплённой кружкой недопитого кофе записке на кухонном столе: 'Я сам вернусь.'
***
На улице было слишком холодно для кожанки Хосока, которую тот надел совершенно не подумав; у него безумно болело горло и ломило кости, а ещё уродливые вспышки сверкали перед глазами. Казалось, будто вселенная разрывается перед ним, и Тэхён бы точно покрутил пальцем у виска, узнав о таких мыслях старшего. Хосоку казалось, будто перед его глазами старый телевизор со специальным кассетником, где плёнка заживалась и то и дело прерывала запись, долго загружалась и давила на виски. Хосоку срочно нужно было сделать что-то; на улице в самом разгаре расцветала зима, и снег сверкал в его волосах. Он нащупал в кармане совсем новую пачку сигарет, но честно не имел понятия, откуда она у него взялась. Быть может, Тэхён спутал его куртку со своей, что казалось довольно подозрительным. На самом деле, это было неважно, потому что у Хосока дрожали губы, и грубела кожа рук, когда он затянулся впервые за долгое время и выдохнул с облегчением, прикрывая дрожащие веки. Пальцы немного липли к друг другу, и сперма Тэхёна на них была вполне реальной, о чём Чон предпочитал даже не размышлять. Он чувствовал, буквально ощущал всем нутром то, как у него едет чёртова крыша, и Хосок просто не успевал её поймать. И не то чтобы Земля под ногами больше не вертелась и снег падал в другом направлении, но что-то подсказывало ему о том, что всё вокруг него искусственное, ненастоящее. Казалось, будто кто-то говорил в его голове или совсем близко; ему казалось, будто его звали, и это пугало даже больше, чем возможный менингит. В его пальцах путались собственные мысли, и он спотыкался о них; путался в ногах и много, очень много плакал. Лицо его застывало от холодного ветра, и если бы Хосок знал, куда и зачем ему идти, то обязательно пошёл бы. Это глубокое, потерянное чувство засело в его груди ножом, плотно вскрывая ткани и не давая им заживать. Метель казалась ему безумно красивой и по-своему тёплой, она не диктовала ему свои правила, не говорила о том, какой он мудак и сколько ошибок сделал, не осуждала, только резко била по щекам, но не со злости, Хосок был уверен. Он осел где-то близ высокого фонаря, глядя в тёмное небо и закуривая ещё одну сигарету с трудом: пальцы уже начали основательно замерзать и неметь, даже губы практически не шевелились, но это почему-то приносило лишь искусственную, ненастоящую боль, Хосок чувствовал её будто сквозь пелену. Ему казалось, будто лицо Чонгука, красивого мальчика с каштановыми волосами и добрыми глазами, стиралось из его памяти, и это безумно пугало. Пугало до такой степени, что Чон тушил окурки о свои запястья снова, чтобы привести в чувство, чтобы вселенная перестала вскрываться над его макушкой. '— Знаешь, мне кажется, — младший провёл по обнажённому животу, спускаясь ладонями к бёдрам, — что ты причинишь мне много-много проблем, — щёки Хосока покрылись румянцем, и он схватился за край лежащего рядом пухового одеяла, прикрывая себя от вездесущих глаз Чонгука, — ты ведь любишь драмы, Сок-а? — поцелуй в пупок и неразборчивое мычание в ответ, — Думаю, да.' У Хосока в руках был собственный разблокированный телефон с тремя процентами зарядки и введённым телефоном Чонгука, и он смотрел на него слишком враждебно и недоверчиво, несколько раз в голове пересчитывая цифры и ухмыляясь своей блестящей памяти. Четыре, Кассиопея, Три, Большая Медведица, Два, Андромеда, Один. Хосок аккуратно стёр всё написанное и опёрся ладонью о землю, покрытую ледяным снегом, чтобы помочь себе встать. Он взглянул на практически закончившуюся пачку сигарет, сунул её в карман вместе с телефоном и неспешно отправился по направлению к дорожным остановкам, запахивая кожанку и застёгивая её до самого горла. Он, быть может, был уверен, куда идти, чтобы было не обязательно звонить.***
Яркий звон разнёсся по бетонному подъезду, ударяясь о стены с хлёстком и вспыхивая эхом удивлённого вздоха. — Блять, за что? — Хосок распахнул глаза на старшего и прижал обе замёрзшие руки к поврежденному, покрасневшему от холода и начинающего рябеть, месту. Юнги в дверном проёме с бардаком на голове смотрел на него недовольно, скрестив руки на груди и хмурясь. Спальные шорты и свободный свитер висели на нём мешком, и он совершенно точно выглядел как человек, который спросонья способен залепить щедрую пощёчину. За его спиной горела коридорная лампа, и был заметен беспорядок: кучи картонных коробок, выстроенных в ряды и стопки пыльных вещей. — Ты придурок? — поднял бровь Мин, наблюдая за тем, как младший чуть не валился с ног перед ним, но выглядел довольно трезвым и пах только табаком, — Как тебя Тэхён отпустил? Или ты удрал? — старший было протянул руку, чтобы дать Хосоку ещё один подзатыльник, но тот шарахнулся от него испуганно, всё ещё глядя на того широко распахнутыми глазами. Они смотрели друг на друга как-то слишком долго и молчаливо: Юнги заносчиво, а Хосок так, будто ему больше некуда было идти. И на самом деле, старший был зол на него. Зол по многим причинам, уже слишком давно, чтобы встречать его сейчас тепло. — Извини, хён, — голос младшего уродливо скрипел от простуды или чего хуже, и сам он выглядел совершенно неважно: в волосах спуталась вода снежинок, лицо всё приобрело болезненный розовый оттенок, а пальцы заметно плохо сгибались. Юнги стало не то чтобы жаль, но заныло где-то глубоко, старое и родительское будто. — Я задолбался дверь нараспашку держать, — Хосок робко улыбнулся и прошёл вглубь помещения, которое насквозь пропахло специфичным ароматом растений и табачного дыма. Его хён любил заботиться о чём-то таком, что не стало бы загружать мысли или давить. Его хён тоже был немного безнадёжный, — не знаю, зачем ты припёрся, но я тебе не Тэхён и не Чонгук, сам себя обслуживай. Кухня и зелёный чай всё на том же месте. Одежду попытайся найти в этой куче, — он указал бледным пальцем на вещи в коридоре, — но ты так вымахал, что всё тебе короткое будет. Я спать. У Юнги всегда был этот некий собственный купол, под которым он любил проводить время только с собой, своими мыслями и странными теориями, но Хосок знал, что это никогда не значило, что он безразличен к своим друзьям и близким; то, что к нему было сложно подобраться — да, но безразличие — никогда. Его забота проявлялась в незначительных вещах, вроде помощи с переездом или выпускными экзаменами, он никогда не был особо заинтересован в чём-то, но глубоко привязан на самом деле. Хосок это чувствовал, он знал это с тех времён, когда мама выгнала его самого из дому за то, что он напился, и Юнги, хмурясь и недовольно фырча, провёл с ним ночь на улице, как только Хосок позвонил ему, неразборчивым голосом от пьяных слёз сообщая, что он прямо сейчас собирается уехать от родителей и вести распутную жизнь. Юнги был особенным. Не в романтическом плане, нет, Мин, сколько Хосок его помнил, был асексуалом, и скорее его привлекала эстетика людей, чем их сексуальность или романтический подтекст. И не то чтобы Юнги не был красивым и харизматичным, Хосок помнил те времена, когда, ещё в старшей школе, страдал по нему пару месяцев, но потом всё улеглось, как только Мин дал ему подзатыльника за признание в любви, а потом посоветовал больше думать об экзаменах. Юнги для Хосока был чем-то вроде старшего брата, который не будет возиться и дарить излишнюю заботу, но в трудной ситуации всегда поможет. Хосок знал, что старший не поддержит его решения сбежать из города, поступив грязно и отвратительно с Чонгуком, но так же он знал, что Юнги бы отправился с ним. Мин всегда любил какие-либо неожиданные вылазки и приключения так сильно, что Хосок боялся, будто в один день тот возьмёт всё необходимое, оставит небольшой прочерк и прикрепит на доисторический холодильник, после исчезнув. Как ни странно, таким человеком оказался сам Хосок. И Мин скорее обижался на него, чем был зол; на Хосока всегда было сложно злиться, особенно, когда он приходил весь подбитый, отмороженный насквозь, и скрипел 'извини, хён'. — Можно я тебе тоже чай сделаю? — у младшего голос осел совсем, и Юнги смотрел на него недовольно из-под одеяла одним глазом, щурясь, словно кот, и бледными пальцами перебирая свои смольные волосы. — Нет, нельзя, — Мин нахмурился, закутался обратно в одеяло и отвернулся к стене. Хосок слабо кивнул и вышел из тесной комнаты, заставленной какими-то непонятными вещами и подёрнутой только светом луны из окна. Он стянул с себя мокрые и холодные вещи, стуча зубами в старательных попытках найти хоть что-нибудь в кучах одежды. И действительно, сам Чон и не заметил, как все они вымахали ещё в старшей школе, переросли своего хёна и смотрелись довольно забавно, такие большие и похожие на детей рядом с серьёзным Юнги. Чон отрыл себе несколько больших пуловеров, которые, не считая коротких рукавов, были ему в пору, и смешные выцветшие серые бриджи до колена. Он стащил с полки хёна резинку и связал свои отросшие волосы в небольшой хвостик на макушке, чтобы не мешались, после отправляясь делать себе чай, стараясь не размышлять над тем, зачем он вообще сбежал от Тэхёна, и что начало происходить в его собственной голове. Кухня была старой и пахла специфически: многочисленно использованным маслом и старым хлебом, но Хосок помнил этот запах. Тут даже не было гарнитура, лишь один неудобный стол из дерева, старая плита и подкосившаяся раковина; холодильник казался более-менее новым, и Чон мысленно прикинул, сколько Юнги копил на него со своей небольшой зарплаты бухгалтера. Он достал из навесного шкафчика единственную коробку с чаем, которая там была: зелёный. Хосок недовольно поморщил нос, но всё равно поставил потёртый чайник на плиту, старательно нажимая на кнопочку для газа, попутно используя зажигалку. Юнги наверняка это всё слишком приелось. Под тихий звук огня и закипающей воды Хосок медленно подошёл к окну, разглядывая скромный вид на потрёпанные гаражи и низкие пятиэтажки; за забором тянулся небольшой заброшенный стадион и порванные сетки ворот. Всё это вместе взятое нагоняло на Хосока тоску и непонятную печаль, что ножом оседала где-то в животе: урчала громче кита и немного портила аппетит. Он совсем не знал, что ему делать дальше и как продвигаться; он просто надеялся, что с отъездом всё наладится как-нибудь само собой, потому что со временем, что он провёл здесь, становилось ясно: ему тут не место. Даже если по нему скучали, и даже если скучал он сам — они все слишком зависели друг от друга, слишком безоговорочно заботились и слишком были привязаны. Когда чайник вскипел, Хосок наполнил две забавные кружки с изображением пейзажей каких-то городов зелёным чаем, умудрившись забыть про прихватки и обжечься о металлическую ручку. Он тихо просипел носом, услышав травянистый аромат, и отправился к старшему в комнату, будучи уверенным, что тот не спал. Юнги в комнате кутался в одеяло в позе лотоса, рассматривая густой снег за окном; с его каменным выражением лица было совершенно непонятно о чём он думал, но Хосок и не старался угадать его мыслей, потому что если хён хотел бы, чтобы кто-то об этом знал, то сказал бы напрямую, без излишней загадочности и манерности. Чон молча протянул ему горячую кружку с чаем и сел близ, складывая ноги под себя. Юнги мягко вздохнул, принимая ёмкость в руки и грея узловатые, покрытые уродливыми шрамами пальцы о неё. — Хён, прости меня, я не хотел тебя подводить, — Чон поджал губы, рассматривая дом, стоявший впритык напротив и только что выключившийся там свет, — мне просто... стало страшно. Я знал, что должен был поговорить с тобой, прежде чем уезжать, но я просто... не мог. Мне было так стыдно и страшно, я знал, что тебе это не понравится, и ты будешь зол на меня. Тэхён злился очень сильно. Он начал часто повышать на меня голос, и я... Я просто понял, что это клеймо для меня. В нашем-то городе, где каждый в курсе в каком возрасте ты потерял девственность, и когда тебе впервые мать дала подзатыльник, это было просто невозможно. Я понимаю это даже сейчас, поэтому я не останусь. Но мне правда жаль, и сейчас, если ты хочешь, я смогу взять тебя с собой. Чтобы ты получил хотя бы близкое будущее к тому, что ты хотел. Я там снимаю однушку, первое время поютимся, пока тебя не пристроим, а потом всё наладится, я обещаю, хён. Хосоку становилось легче с каждым предложением, что он произносил; казалось, будто он впервые мог выговориться за прошедший год, мог действительно доверять кому-то. Юнги не был из тех, кто растреплется в порыве гнева или без угрызений совести будет раскидываться личным. Мин не выглядел удивлённым или даже немного заинтересованным, но Хосок знал, что тому не было плевать, хотя бы потому, что его пальцы нервно сжимались на кружке горячего чая, и он не сделал ни одного глотка: слушал внимательно. Чон не ожидал от него ответа и даже думал уже спать укладываться, только хён подал негромко голос. — Я знаю, — Юнги едва заметно кивнул и отпил чая из кружки, немного обжигая язык, — иди к мелкому, — у Хосока насквозь по нервным окончаниям кипятком, — любит он тебя как пиздец. И страдает. Всё время страдал, так сильно по тебе у него горит. Не ебись с Тэхёном из жалости, я тебя прошу. Ты его не любишь и всё тут. Ну было конечно что-то, может в старшей школе, но у тебя гормоны, а у него по тебе шарики за ролики. Это глупо. У вас с Чонгуком по-настоящему, и сам Тэхён это знает. Забирай его и съёбывайте отсюда, я серьёзно. Я как-нибудь сам выкарабкаюсь. Молодец, что приехал разобраться, хвалю тебя, придурка, — Мин потрепал младшего по голове и чуть ухмыльнулся, по-отцовски так, забавно. И Хосоку вдруг понятно и действительно ясно стало, так просто и не сложно совсем, как будто Юнги его в какую-то истину просветил, до которой он сам никак добраться не мог. Чон аккуратно положил старшему голову на плечо и тепло вздохнул, ощущая меньшую тяжесть на груди. Его хён всегда умел расставлять вещи по полочкам в голове, но раскидывать их наяву, устраивая хаос в квартире. — Как скажешь, хён, — Юнги самодовольно хмыкнул и вскинул голову к окну, в котором загорелся свет на седьмом этаже, рассматривая женщину, которая каждый день, в районе трёх или четырёх ночи, шла пить снотворное в кухню. Стабильность ударила в лёгкие, и Мин мог слышать, как младший засопел на плече.***
По каким-то причинам Юнги позволял Хосоку прятаться от своих проблем в своей тесной однокомнатной квартире, наполненной хламом, ещё с неделю. Они питались какой-то дрянью вроде горячих сэндвичей из ближайшего ларька и чипсов, потому что никто из них не умел, да и не имел желания готовить. Так же они пили исключительно зелёный чай, потому что его запасов в доме Мина хватило бы на целую роту, и Хосок временами подозревал, что тот как-то подпольно выращивал травы. Юнги делился с младшим своими крепкими сигаретами и смеялся всякий раз, когда тот по привычке затягивался слишком сильно и начинал кашлять. Они решали старые сканворды из стопок с газетами за несколько лет назад из коридора Мина, и однажды, когда Хосок в очередной раз недовольно оглядывал свою макушку в зеркале, прежде чем связать волосы в хвостик, Юнги предложил нечто интересное. — Господи, я не могу поверить, что мы действительно это делаем, — Чон нервно улыбался своему отражению в разбитом стекле ванной, одетый в старую растянутую розовую футболку и наблюдая за старшим, что стоял с машинкой и ножницами за его спиной, ухмыляясь так, будто он выиграл в лотерею. — Как в старые добрые, — Юнги хмыкнул, прежде чем начать кромсать сухие, окрашенные волосы младшего до более-менее нормально состояния. Чон наблюдал за ним в зеркало с каким-то восхищением, потому что буквально ощущал, как некий груз спадает с плеч вместе с уродливыми волосами. В его памяти вспыхивали миллиарды моментов, когда Чонгук делал ему комплименты, говорил о том, как же ему идёт рыжий, тянул за волосы во время секса и постоянно дышал в макушку: относился с некой манией. Именно поэтому в дешёвом супермаркете они с Юнги выбрали блонд, успешно пропуская стенд со всевозможными вариациями оттенков рыжего. Хосока часто посещали воспоминания о Чимине, который так же носил рыжие волосы, и это казалось ему отвратительным: то, что Чонгук действительно выбрал кого-то похожего на него самого. А может дело было и вовсе не в Хосоке, какая к чёрту разница. В любом случае, если Чонгуку так будет легче остыть к нему — Хосок выкрасится во все цвета радуги. — Идеально, — закусил губу Мин, заканчивая на затылке и откладывая ножницы на край раковины лишь для того, чтобы включить машинку, — блять, прямо как в десятом, чёрт, твоя мать тогда надавала тебе пощёчин, — Чон рассмеялся, рассматривая ошмётки собственных волос на плечах и действительно вспоминая тот момент, когда они с хёном впервые сбрили друг другу затылки с помощью машинки его отца. Юнги чуть склонил его макушку, приближая прибор к вискам и с довольной ухмылкой принимаясь сбривать всё ненужное, что успело сильно отрасти за год с лишним. К концу процесса Хосок забавно походил на горшок, как и всегда, в общем-то, и больше был похож на человека. — Хён. Хён, это лучшее, что происходило со мной за последний год. Хён, я серьёзно, — Мин за его спиной рассмеялся и смешно сощурился, глядя на свою работу и светящиеся глаза младшего: цвет его волос теперь стал ещё непонятнее, потому что ровно на половину состоял из натурального цвета, а на другую — из рыжего. — Замечательно, — старший потрепал Хосока по голове, прежде чем схватить уже заранее заготовленную кухонную тарелку с намешанной внутри краской, — а теперь самое главное, — кисточка коснулась волос, и Хосок вдруг почувствовал себя другим человеком.***
За окном уже сгущались сумерки, и ярче выглядывала луна из-за облаков, слабо освещая улицу. В комнате царила идеальная чистота: пыль была заботливо расфасована по углам, все вещи были сложены и скрыты в шкафу, кровать была заправлена потрёпанным покрывалом. Чонгук, уже минут как сорок вернувшийся с суток, во всём уличном курил на балконе, выпуская дым через саднящий нос. У него по всем костяшкам была разбита кожа, а единственный круглый шрам на внешней стороне ладони уже окончательно зажил и совсем не саднил, лишь иногда напоминал о себе чувствительностью. Чёртов Хосок. Он жал сигарету меж пальцев и потирал переносицу, ощущая то, как мысли метались в его голове с новой силой по мере того, как проходили секунды: он периодически порывался просто пойти и напиться куда-нибудь, либо пойти за Хосоком, чтобы забрать и всё тут. И правда, солнце не вращалось, притяжение не действовало и вода текла вверх: настолько ему было никак без своего хёна. Совсем и до выкуренных двух пачек в день. У него зарплаты оставалось только на коммуналку, чай и сигареты. Ну и на пакетированные супы с вермишелью в виде звёздочек. Ему по голове каждый божий день ударяло воспоминание о вот этом самом взгляде Хосока, которым он провожал его из квартиры Тэхёна: какой-то обречённый, будто Чонгук для него тюрьма, будто что-то хроническое в лёгких, как рак или тому подобное; Хосок страдал от Чонгука изнутри, и если бы у младшего была возможность как-нибудь остановить их взаимное умирание, он бы обязательно это сделал. У него самого в горле был ком уже будто пожизненный, а Хосок не приходил даже во снах; Чонгуку вообще ничего не снилось — видимо, его подсознание тоже понимало, если не Хосок, то зачем тогда вообще. И, быть может, Чонгук действительно был слишком зациклен на этом всём, может и правда его мир сузился до одного человека ещё несколько лет назад, и он просто не успел разобраться что к чему, но факт в том, что Хосок был его чёртовой первой влюблённостью, и, даже если все назвали бы его на голову больным и зависимым, Чонгук его так просто не отпустил бы. Может, это и было насилие, Чонгуку было абсолютно плевать, хотя бы потому что это всегда было взаимное насилие, а остальное не было важным, ну, совсем. А если Хосоку действительно больше с ним не хотелось никак, и, вообще, чувства были гнилыми и грязными, то хотя бы раз, хотя бы чёртов раз, сказал бы Чонгуку, что не любит больше, что, мол, Кукки, так получилось, я влюбчивый, ты же знаешь, а Тэхён бы в это время очень вовремя подбился под боком. Чонгук схаркнул, вспомнив Тэхёна. Тэхёна, который просто отвратительный хён; Тэхёна, который больной на голову просто, если свёл любовь всей своей жизни с грёбанным Чонгуком, потому что не знал, что всё получится так. Тэхён всегда слишком много занимался рыцарствованием, что приводило просто к ужасным последствиям, и доказательством тому были Хосок и Чонгук, чёртовы карикатуры в музее глупых поступков Тэхёна. И, наверное, Чонгук был слишком категоричен по отношению к Тэхёну, но, на самом деле, он просто не понимал — зачем? Зачем тот убивал себя изнутри всё это время, зачем позволял Хосоку любить не себя; Чонгук действительно не понимал, потому что если у него самого по старшему было так сильно, что он не мог даже допустить мысли о том, чтобы позволить тому любить кого-то другого. Его и всё тут. Глупо, собственнически и необдуманно, но Чонгук никогда по-другому не умел и учиться не собирался, а в чём смысл, если у Хосока к нему всегда было точно так же? Чонгук до сих пор помнил затяжные истерики старшего о каких-то надуманных ситуациях, обвинения, а потом слёзы, слёзы, много слёз, потому что Хосок себя в руках держать никогда не умел. И вот именно в такие моменты хёна очень сильно хотелось ударить, чтобы в себя пришёл, чтобы хотя бы немного головой думал о том, что несёт, но Чонгука всегда хватало только на пощёчину, неразборчивый шёпот в макушку и на поцелуи в лоб. У Хосока всегда были какие-то проблемы с самоконтролем, и Чонгук понимал, он отлично знал, что это нужно было решать, но хороших врачей по этой части у них в городе было не найти, а если уезжать, то с концами. Продать квартиру и просто с концами из этой отвратительной жизни, людей, улиц. Чонгук это место никогда не любил, а если и любил, то за воспоминания с Хосоком, когда они часами, бывало даже днями, напролёт гуляли, исполосовали подошвами город, садились где-нибудь у реки на самом краю, там, где начинались густой лес и один дорожный знак в несколько часов, курили и пили чай из термоса Сокджина, который для мелких ничего не жалел. Чонгук даже как-то подхватил клеща, чистого, но даже самого факта, что он не уследил за младшим, Хосоку хватило для того, чтобы вместо действий начать рыдать. То, как Юнги смеялся над ним нужно было видеть. Весь красный и весёлый, хён вылил на ногу Чонгука пол бутылки масла, а потом вытащил насекомое, напоследок похлопав того по плечу и сказав, что умирать лучше всего не близ Хосока, а где-нибудь в одиночестве. Затушив фильтр, Чонгук улыбался воспоминаниям, улыбался тепло и тихо, едва слыша отдалённый стук в дверь сквозь свои мысли. Он ожидал увидеть практически кого угодно, но не выглядевшего так, будто он сошёл с ума, Тэхёна, в нескольких пуловерах, не застёгнутой куртке и перчатках-митенках; он выглядел так, будто очень сильно боялся, и Чонгук буквально за несколько секунд понял. — Сбежал что ли? — младший облокотился о дверной косяк, закусывая губу и глухо смеясь, потому что их жизнь начинала походить на цирк. — Да пиздец, — Тэхён нервно рассмеялся в ответ, прочёсывая затылок. Они выглядели безумно смешно, потому что ненавидели друг друга, потому что у обоих была абсолютная каша в голове и бездействие, а ещё одна красивая проблема на двоих. И Чонгук как-то понятливо отошёл, пропуская старшего в квартиру, смутно припоминая, что у него точно должны были остаться три бутылки пива в холодильнике и пол пачки сигарет. Проводить часы с фактическими врагами тоже было довольно интересным времяпровождением; всё равно они оба кипели в одном вареве.***
Над макушками разливалась полнота ночных созвездий, брызгая акрилом и взбивая тучи в плотный смог. Снег падал неразборчивыми редкими хлопьями, покрывая землю пушистым одеялом, зарываясь в волосы водой. Тэхён пытался понять, что он делал тут, рядом с Чонгуком, на ступенях круглосуточного супермаркета, с дешёвым пивом в руках и просто отвратительными сигаретами. Они практически не говорили, лишь иногда перекидывались банальными фразами и предпочтениями в алкоголе, в конечном итоге всё равно покупая то, что особо не разорит карман. У них было слишком много общих поводов, чтобы пить и травить лёгкие, поэтому каждому было плевать, что они выглядят как чёртовы грустные мальчики из книжек. Тэхён слишком много думал, и Чонгук это видел, ему, если честно, даже стало жаль его на секунду, потому что он знал, каково это — думать. У них было слишком много времени, чтобы делать это. Они знали, что один из них точно утонет, и знали, у кого больше на это шансов, но молчали. Потому что они не были друзьями, они даже не были хорошими знакомыми, они фактически ненавидели друг друга, но это не отменяло того факта, что пить и страдать вместе им было легче. Ну, хотя бы потому, что в головах у них было одно и то же — чёртов Хосок, который был непонятно где, непонятно с кем, непонятно жив ли вообще, и это уже почти не пугало. Тэхён был слишком много раз готов к смерти старшего, Чонгуку слишком разъело грудную клетку, чтобы стало ещё хуже. Счёт равный. — Может, вскроемся? — младший затушил отвратительную сигарету о перила супермаркета, тут же запивая горечь ещё более отвратительным пивом. Всё равно было легче. — В новостях скажут, что мы были любовниками, а я бы с тобой ни за что в жизни не переспал, так что нет, — Тэхён втянул щёки, затягиваясь, глотая воздух, задерживая и отпуская сквозь зубы. Несколько простых действий, а голова уже понемногу кружилась от табака и алкоголя. Не то чтобы сильно. — Я бы с тобой тоже, — Чонгук хмыкнул, запахивая куртку и крепче затягивая клетчатый шарф на шее, быть может, надеясь задохнуться, — не могу поверить, что мы когда-то были лучшими друзьями. — Никогда не были, — пожал плечами старший, зажигалкой открывая новую бутылку пива, морщась от холода и присутствия Чонгука. — Не завирайся. Ещё как были, — младший сощурился, наблюдая за компанией задорно смеющихся девушек, спускающихся из магазина близ них, — ты меня на скейте учил кататься. Я с тобой впервые водку попробовал. — Заткнись, — Тэхён сомкнул губы на горлышке и сделал два больших глотка, разукрашивая свою реальность в чёрно-белый. В холодном неплотном воздухе повисла неловкая тишина, потому что Чонгук действительно заткнулся и решил просто напиться рядом с хоть немного живым телом. У него в кармане ещё оставалось денег на три бутылки пива, либо две пачки сигарет, а может восемь проездов на автобусе. У него леденели чувства и пальцы, сковываемые алкоголем и мнимой лёгкостью внутри от сигарет: ничего из искусственных увеселителей никогда по-настоящему не помогало, и он это знал, но того, кто мог бы помочь, не было рядом, так что выбор был не велик. — Я, блять, не понимаю, что ему нужно, — старший снова подал голос, не в состоянии больше травиться и выкидывая не докуренную сигарету, после топча её старым ботинком, — я ему всё прощаю, кормлю и, вроде как, люблю. Я, блять, с ним хоть на ёбанный край света, да хоть утопиться вместе в ванной, я не понимаю, как ему хочется, чтобы было. Я не понимаю, почему он разговаривает со мной, когда я сплю, и не понимаю, какого хера творится в его башке. Это просто какой-то пиздец. Чонгук близ него хмыкнул и затянулся глубоко, растягивая мгновение откровения Тэхёна, даже не даря ему заинтересованного взгляда. — Не в этом дело, хён, — младший опустил взор на тыльную сторону своей ладони, где не идеальным кругом вырисовывался шрам, — ему не это нужно ведь. Ты хоть думал о нём, переступая свои чувства? Хоть раз? Я — да. И знаешь, ему даже неважно, чтобы его любили безумно и были готовы пойти ко дну, нет, он всегда мог существовать в одиночку, для него быть с другими людьми — не проблема, потому что людей много, они интересные, они не дадут заскучать. Но фишка в том, что если ты его не понимаешь, то это всё. Ну не нужен ты ему со своими чувствами и любовью до гроба, у него несложные микросхемы, но спрятаны очень глубоко, я проверял, — Тэхён поджал губы, большим пальцем оглаживая стеклянное горлышко, — и просто любить его недостаточно. Можно даже не любить — понимать. Ему ведь всегда так важно было знать, что кто-то рядом такой же сумасшедший, как он. Пробовал хоть раз быть в его шкуре? Чтобы тебя пичкали таблетками, чтобы тебе кто-то ежедневно пихал под нос свою любовь? Да кому нахер твоя любовь нужна. Ты бы прежде чем любить, разобрал его как конструктор, посмотрел на детали изнутри, вскрыл то, до чего у других просто не хватало терпения добраться. Физическую близость можно найти на каждом углу, а так, чтобы наизнанку чувства все такие же, как у тебя самого — навряд ли. Именно поэтому, хён, ты ему нахер не сдался со своей любовью, я тебе это как специалист говорю. Не души его своими чувствами, он от своих дышать не может. Старший рядом уставился вглубь домов, туда, где кончался свет фонарей, и начиналась грязная жизнь. Он кусал внутреннюю часть щеки от правды, которую знать не хотел, которая ему даром не сдалась, которая его самого вспорола изнутри. И Тэхён смотрел на себя со стороны и понимал, что его практически двадцать лет недодружбы с Хосоком никак в сравнение не шли с четырьмя годами отношений Чонгука с Хосоком. Потому что Чонгук, как бы то ни хотелось признавать, глядел не на свои чувства эгоистично, а на их с Хосоком чувства. Глядел на старшего изнутри, аккуратно разбирал по частям и вглядывался в конструкции, не имея цели присвоить себе Хосока, но стараясь понять того. Не вскрыть ему горло своими чувствами, но аккуратно показать, мол, хён, у меня к тебе тепло, очень-очень, хён, тепло. А Хосоку всегда по нервным окончаниям била эта лёгкость, но и настойчивость одновременно. Чонгук его самого поменять никогда не хотел, просто полюбил такого, какого нашёл, просто знал, что к хёну, у которого до него ещё с десяток отношений было, нужен немного странноватый, отчасти глупый подход. И именно поэтому у них с Хосоком отношения были не месяц, а четыре года, и именно поэтому у Хосока была измена на пустом месте. Потому что всегда было сложно кому-то основательно принадлежать, и Чонгук его честно понимал и злился не потому, что тот с кем-то переспал, а потому что не до конца доверял, чтобы прийти и в лицо сказать, чтобы нормально извиниться, мол, Кукки, я мудак, прими меня обратно — нет. Зато Хосок был достаточно трусом, чтобы сбежать, и именно это, то самое, что прожигало Чонгука насквозь — неполнота, незаконченность, ошибка в схеме; значит, что-то всё-таки упустил, значит что-то не так сделал, значит где-то облажался. Вязкую тишину прервала глухая вибрация телефона в кармане Чонгука, вспарывая оболочку их с Тэхёном раздумий на пополам, и оба вздрогнули на мгновение. У младшего отчего-то сердце глубоко так, сильно-сильно забилось при виде выученного по куплетам номера, засветившегося на экране. У него в голове было только: 'лишь бы всё нормально, блять, лишь бы жив, лишь бы не скололся в каком-нибудь подъезде; лишь бы не Юнги с его этим каменным голосом и несоответствующе отвратительными новостями'. Но на связи проявилась лишь шипящая тишина, тугие вздохи в динамик, и: — Кукки, забери меня, — у Чонгука резко по всему телу горячо-горячо кипятком, до самых кончиков пальцев и закрытых глаз, до яркой трезвости и боли где-то очень глубоко, там, где у него вместо органа человек. И, наверное, этого бы было достаточно, ведь всё стало ясно: Хосок может говорить, он, скорее всего, у кого-нибудь из многочисленных знакомых, и можно с чистой совестью сбросить звонок, ведь они с Тэхёном настрадалась просто по горло, но. — Говори адрес, — Хосок на том конце провода впился ногтями в ладонь.
Примечания:
обнимаю крепко. ценю.
