honey, i'll come get my things, but i can't let go

Утро аккуратно располосовало небо в светлые оттенки акрила, красило закатные краски в оранжевый и бледно-жёлтый, размывая, словно водой, по небу. Негромкий напев птиц постепенно возрастал, становясь всё ярче, яснее. В потрёпанной кафешке, со скрипящими деревянными полами и только несколькими работающими лампами, пахло похлёбкой и несвежими овощами, тёмным кофе без сливок и сушёными травами. Зал был абсолютно пуст, за исключением угрюмой официантки за барной стойкой, листающей что-то в своём телефоне, мужчины в самом центре с газетой и тремя чашками кофе и Хосока с Чонгуком, что разместились близ обшарпанного окна, запачканного не то мылом, не то слюной. За старым деревянным столом, с какой-то непонятной въевшейся грязью, Хосок ковырялся палочками в очень, очень дешёвой лапше, которую только можно было найти; в тарелке, больше походившей на миску, было много воды и совсем немного длинной лапши, которую Хосок то и дело вытягивал и ронял обратно: пальцы ещё не отмёрзли. На его голове ютилось птичье гнездо из высветленных волос, а на щеке выскочил забавный прыщ, напоминая ему о том, что он всё ещё живой. Он был одет в колючий розовый свитер с высоким горлом и приталенные голубые джинсы, на запястье приютился их с Тэхёном браслет лучших друзей. Чонгук, наблюдавший за ним со своего места, умиротворённо прикрывал глаза, ощущая себя так спокойно, как никогда. Он осматривал пушистые стриженные волосы старшего с некой ухмылкой: ему безумно шло. Возле его руки стоял бумажный стаканчик с кипятком, потому что денег, которые у них были, не хватило даже на чай. Так было даже лучше, у Чонгука не было жажды или аппетита: сейчас было раннее утро и организм в какой-то степени спал, дожидаясь окончательного пробуждения. Да и спокойный, не плачущий и не дёрганный Хосок рядом заставлял что-то внутри бушевать в животе волнительно, будто они были на первом свидании или что-то вроде того. На нём самом была только свободная серая толстовка и подранные от старости джинсы. Они встретились у дома Юнги, близ заброшенного детского сада, и Хосок выглядел изнывающим, когда дрожал под несколькими слоями одежды, что щедро отдал ему Мин; как только тот завидел Чонгука, то буквально расплакался, не то от скуки, не то от волнения, и практически сразу вцепился с объятиями, вынуждая яркую улыбку появиться на губах младшего. Они стояли молча с минут десять: Хосок ничего не говорил и шумно дышал, крепко вжавшись в Чонгука, который медленно гладил его лопатки. Младший не имел понятия, что такого сказал ему Юнги, или что вообще происходит, но и не особо нуждался в этом: слишком быстро устаканилась буря внутри него, и пришло спокойствие — за себя, Хосока, их всех. Обратно они пошли пешком, потому что автобусы ещё не ходили, у Хосока не было денег совсем, а у Чонгука, после такси, осталось совсем немного. Старший нервно подбился к его плечу, а потом шёпотом попросил взять его за руку — тогда Чонгук почувствовал, что буря медленно, но верно минует их. Пальцы Хосока были сухие, как и его собственные, покрытые множеством гладких шрамов, но младшему это прикосновение дарило только умиротворение. Они мало разговаривали, пока шли; старший рассказал ему о том, что Юнги купил себе новый холодильник и обзавёлся новыми тараканами в голове, а также о том, что он очень скучал по нему, Чонгуку. У Мина была чудесная способность к промывке мозгов, в этом Чонгук уже не сомневался, потому что после недели, проведённой у хёна, мозги Хосока встали на место, а некоторые вещи просто исчезли оттуда: беспричинные загоны, надуманные проблемы и истеричность на пустом месте. — Тебе идёт, — вопреки ожиданиям Хосока, Чонгуку безумно нравилось то, что сделал с его волосами Юнги. Хосок чуть вздрогнул, явно погружённый в свои мысли, и аккуратно поднял голову на младшего, казалось, впервые за прошедший час. Он провёл несколько секунд за рассматриванием лица Чонгука, а после робко, тепло ему улыбнулся. — Спасибо, Юнги не утерял своих способностей к кромсанию моих волос, — старший вытянул длинную вермишель из тарелки и, намотав её на палочки, положил в рот, медленно пережёвывая. Чонгук мысленно возликовал, что ему больше не придётся вталкивать в Хосока еду насильно. Господи, он собирался отправить Юнги благодарственное письмо или половину своей зарплаты. А лучше, всё вместе. — Я заберу тебя к себе, — не вопрос, утверждение, на которое старший спокойно кивнул, протягивая руку к стакану с кипятком Чонгука, но останавливаясь рядом с его рукой, засматриваясь на красивые суставы и небольшой круглый шрам, так похожий на многочисленные его. Хосок протянул несколько секунд, находясь в каких-то собственных раздумьях, прежде чем двинуться вперёд и аккуратно переплести их с Чонгуком пальцы: официантка на заднем плане недовольно фыркнула, громко оставляя металлическую кружку. Хосок чуть наклонил голову вбок, сталкиваясь взором с тёмными глазами младшего, ощущая теплоту, словно горячая нуга, разливающаяся внутри, он мягко вздохнул, когда Чонгук едва заметно улыбнулся ему, так, чтобы только Хосок смог поймать это изменение, и старшему вдруг стало так легко, очень хорошо, будто всё то, что было ранее, весь этот груз, что он носил за собой огромное количество времени, спал с его плеч вместе с близостью Чонгука. И ему снова так просто стало любить, дышать, существовать. — Я думаю, нужно зайти за твоими вещами к Тэхёну. Я не знаю, дома ли он, но, когда я видел его в последний раз, он не выглядел так, будто ему есть куда ещё идти, — при упоминании о Тэхёне сердце Хосока на секунду пропустило удар; ему ещё нужно было объясниться с ним, расставить всё по полочкам и просто извиниться за то, что всё случилось вот так. Ему действительно было жаль, но эта жалость не была губительной, она не съедала его изнутри, как съедала бы ещё неделю назад, и это определённо был прогресс. Хосок чувствовал, что теперь мог встретиться с проблемами лицом к лицу и решить их наконец, чтобы начать жить. — Ты видел Тэхёна? — старший взволнованно сжал ладонь Чонгука, который, казалось, спал с открытыми глазами, похожий на довольного кота. Безумно красивого довольного кота с бардаком на голове и спокойствием в мыслях. — Да, он искал тебя, а потом мы вместе выпили, но я уверен, он будет в порядке. И... ты ни в чём не виноват, понятно? Не смей думать о таком, — голос младшего звучал настойчиво и твёрдо, и казалось, будто он считывает Хосока изнутри, по определённой диаграмме, что казалось просто безумным, но будоражило в старшем витиеватые тёплые чувства, настоящие и живые, будто возросшие заново, такие, будто в нём снова наступила весна. — Хорошо, — он кивнул, дотягиваясь свободной рукой до бумажного стаканчика и отпивая тёплой воды, — но мне нужно извиниться перед ним, я... Поступил плохо. Он этого не заслужил. — Это правда, — согласился Чонгук, большим пальцем оглаживая сухую кожу на руке старшего, — Ты не хочешь спать? Сейчас... — он достал из кармана толстовки телефон, на котором оставалось два процента зарядки, нажимая на экран блокировки, — четыре семнадцать. — Нет, я спал около тринадцати часов до этого, — буднично пожал плечами Хосок, облизывая губы после очередного глотка, — Юнги-хён напоил меня какими-то травами, названия которых я в жизни не смогу произнести, но это было что-то вроде терапии. Ну, для моей бессонницы. Он сказал, если я буду пить их хотя бы раз в неделю, мне должно стать лучше, — после этих слов он аккуратно отпустил руку младшего и потянулся к своей куртке, что висела на спинке его стула, выуживая из кармана подозрительный прозрачный пакетик с тёмно-жёлтой травой, — вот, — он протянул её Чонгуку, и тот недоверчиво её принял, начиная рассматривать. — Мне плевать, что это, если оно работает, — хмыкнул младший, стаскивая пакетик к себе в карман джинс, — я сам это проконтролирую. Просто на всякий случай, чтобы ты не забыл, — Хосок насмешливо закатил глаза, но протестовать не стал, ощущая себя под самой сильной защитой, которая забавно улыбалась ему с противоположного стула и возила пустым стаканчиком по столу, ни в какую не отводя глаз от старшего. На часах было 4:22, когда Хосок влюбился заново.

***

Когда разлеплять глаза стало совсем непосильным занятием, Тэхён потёр их руками, жмурясь и сопя от нулевой ориентировки во времени и пространстве. Рядом с ним валялось куча одеял, и кровать была непривычно мягкая, точно не своя, от которой у него вечно ныла поясница; хотя, и на этой ныла, но уже по привычке. Плотные шторы, которых в его дома никогда не водилось, были закрыты и не давали солнечному свету тревожить его крепкий пьяный сон без каких либо сновидений. Под потолком висела до жути знакомая деревянная плетёная люстра, и Тэхён почти до синяков сжал своё запястье. Нет. Нет, нет, нет. Он тяжело поднялся на локтях, слепым взором оглядывая чистоту и идеальный порядок вокруг себя, цеплялся за мелкие знакомые детали и морщился с большей силой. К своему удивлению, почти всю одежду Ким обнаружил на себе: драные джинсы, несколько пуловеров, от которых под одеялом становилось жарко, и носки с дырками на больших пальцах; полный набор. Зато в голове бурлила каша; он помнил, что сделал вчера, но не помнил — зачем и, собственно, почему. Под потолком собрался сквозной запах кофе, не растворимого, и яичницы; в животе у Тэхёна заурчало, но вставать казалось равносильно смерти, потому что у него в голове не было ни единого объяснения тому, что он натворил. В голове работала неутомимая дрель, и Тэхён, рассматривая подушку в наволочке с цветочным узором рядом с собой, подумал о том, что, кажется, он везде был третьим лишним. Ну, когда всем, вроде как, весело и без тебя, а ты на вечеринке только потому, что твой лучший друг — несостоявшаяся любовь — тут; и когда тебя вскользь игнорируют и опускают детали, потому что разбитый мальчик в компании никому не нужен. Не то чтобы Тэхёна сильно волновало. — Доброе утро, — у Сокджина голос был приятный и по-утреннему тихий, когда он появился в дверном проёме, чтобы достать из своего шкафа шорты: бежевые и в забавный горошек, — ты уже минут сорок тупо пялишься в потолок, завтрак остынет. Тэхёну очень хотелось расхохотаться от всего происходящего; ему в голове вдруг ударило, что весь его — их — мир вертелся вокруг Хосока, который тёплые объятья, невкусный чай и громкий смех, а на деле Хосоку никто не нужен был, сколько бы вокруг него не вертелись. И вот так приползать к Сокджину, которому Тэхён вообще любой, даже пропахший дешёвым пивом и горькими сигаретами, был нужен, не противен и до глупости приятен; кололся в животе тугой влюблённостью и прогнившими чувствами, но Сокджину даже нравилось ухаживать за ростками, что никогда не взойдут и не дадут абсолютно никаких плодов; Сокджину до боли было непонятно наблюдать за тем, как его собственное помешательство сходило с ума по другому, тому, которому было нужно, но не в том плане, в котором посвящают баллады и кучи стихотворений — в обыкновенном, болезненно дружеском, но красивом. Сокджину были понятно, как сходить с ума по Тэхёну; ему сходить с ума по Тэхёну было привычно и правильно, так, будто это было его назначением по жизни, и, если честно, ничего неправильного он в этом не находил и искать не собирался. — Завтрак, — как-то глупо повторил Тэхён, переворачиваясь на живот и прослеживая за спиной старшего, что копался в шкафу и что-то невнятно бормотал себе под нос, жутко похожий на енота с его этими повадками мелкого копошения и бурчания. Сокджин обернулся на него, как-то неаккуратно глянул, и, подойдя к тому со стопкой одежды в руках, погладил по волосам нежно, позволяя длинным пальцам путаться в не расчёсанных прядях; глаза его теплились беззаботностью и беспрекословной привязанностью, на которую Тэхёну было стыдно смотреть, от которой Тэхён отводил глаза в сторону. И Сокджин это видел, понимал, пропускал сквозь себя, словно сито для психологии Тэхёна, и ему уже давно не было обидно. Не то чтобы было когда-то. Он просто не был тем человеком, который имел привычку долго и протяжно сидеть в углу, пока его не вытянут тисками. Для этого нужно было уметь хорошо абстрагироваться от всего мира, а жить Сокджин любил бесконечно сильно. В диапазоне любви к Тэхёну пряталось множество небольших вещей: готовка, восьмичасовой сон и жизнь. — Давай, вставай, — тихо проговорил старший, цепкими пальцами оглаживая острую ушную раковину, и, разглядев чуть ли не животное отчаяние на лице Тэхёна, убрал руки, оставив на груди того стопку одежды, — хочешь — оставайся, одежда есть, не хочешь — я приготовил завтрак, поешь, и выйдем вместе. Мне на работу пора. Тебе, кстати, тоже. — Я... Не могу остаться, ты же знаешь, хён, — привстал на локтях младший, пряча глаза в цветочных стенах. Он чувствовал на себе пристальный взгляд Сокджина, но отвечать на него не спешил. — Хосок не вернётся. Ты это знаешь, я это знаю, так в чём смысл? — выгнул бровь старший, останавливаясь в дверном проёме, освещённый ярким утренним солнцем, — Столько времени прошло с того момента, как он выбрал Чонгука, а ты всё не можешь смириться. Я поражён человеческой привязанностью. — Тогда почему ты влюблён в меня, хён? Ты сам знаешь, что это так не работает. И вообще ничего не работает так, как нам хотелось бы. Поэтому остаётся только смириться с положением вещей, — Тэхён поднялся с кровати, тут же обвисая несколькими тоннами груза этого утра: мятые пуловеры тянули его вниз, а от ощущения скованности всю ночь в груди образовывалась неприязнь. — Неправда, — старший обернулся, длинными пальцами оправляя неловко уложенные волосы, — я выбирал, кого мне любить. В горле у Тэхёна встал ком, когда Сокджин, в последний раз поджав губы, вышел из комнаты. Тяжесть мыслей не оставила его даже после шестичасового сна, мысли скомкались в голове, крутясь подле своего излюбленного центра событий. И после случившегося и сказанного Тэхёну просто хочется сдохнуть.

***

На улице стоял колючий утренний холод, что пробирался в рукава курток и щипал за щёки. Снег, морозный и острый, падал лёгкой пеленой на асфальт и безжизненные деревья, а солнце еле выглядывало из-за горизонта, когда Чонгук с Хосоком только прошли район, в котором жил Юнги, и направились в сторону дома Тэхёна, который, по всем предположениям, должен был отсыпаться дома. Старший сильно цеплялся за Чонгука, но разговор не завязывал, лишь подбивался очень близко и шмыгал носом, переплетая их с младшим ладони между собой, создавая плотный замок из пальцев. По покорности Хосока Чонгук понял — смирился. Наконец-то смирился, не отталкивал, не вырывался и не плакал — смирился; не надумывал ничего, а даже если и надумывал, то держал это глубоко в своём подсознании и аккуратно прикрывал от всеобщего обозрения. Чонгук тихо, благоговейно вздыхал — смирился. Ему дышалось легче намного, шаги давались проще, а тяжесть больше не встревала ножом в его грудной клетке; хорошо ощущалось спокойствие собственного сумасшествия под боком, который совсем-совсем тихо бормотал что-то Чонгуку в плечо, робко улыбаясь после, что казалось намного интимнее поцелуев, секса. Хосоку наконец-то начали даваться глубокие вдохи и выдохи, ощущение мягкости внутри, а не привычных съеденных гвоздей, не колючей проволоки, которую он сам когда-то создал; ему наконец-то немного, совсем чуть-чуть, захотелось жить, не существовать. Юнги, с его этими братскими подзатыльниками, зелёным чаем и долгими ночными разговорами, слишком хорошо прочистил ему голову, вымыл всё ненужное и нужное тоже, совсем немного. Он провёл с Хосоком слишком много своего времени, практически сразу после работы занимаясь его загонами и разбиранием проблем по полочкам; не то чтобы Мин что-то понимал в психологии, но достучаться до Хосока, который с младшей школы носился за ним почемучкой, ему оказалось довольно легко. Хосок уважал и доверял Юнги, как старшему и вообще умному человеку, так что после пары подзатыльников до него кристально чисто начал доходить смысл его слов. Сам Хосок подсознательно скучал по Чонгуку слишком сильно, чтобы долго продержаться в бездействии поблизости него. Рано или поздно это должно было случиться, потому что Хосок, как бы он того яро не отрицал, приехал обратно не за Тэхёном, Сокджином или Юнги, а именно за Чонгуком, к которому безумно тянуло даже спустя год. Болезненно. Хосок просто понимал, что у него нет выбора, отказываться от чувств к Чонгуку — отказываться от самого себя, не своей оболочки, но того, что внутри. И не то чтобы ему неимоверно хотелось существовать поодаль от Чонгука, но что-то ему подсказывало, что из связь была нездоровой, пропитанной бесконечной привязанностью и слишком сильными чувствами, которые себя изживать, похоже, не собирались. И даже если бы Хосок выдержал, даже если бы сам не вернулся, не смирился, Чонгук бы вернул сам — всегда знал, что его, а что его, всем известно, от него никуда не денется. Даже если было нужно вылавливать по углам и пьяным тащиться в другой конец города, чтобы Хосок просто уткнулся носом в плечо и тихо засопел что-то про тяготу в лёгких от переизбытка всего. Чонгук аккуратно поцеловал старшего в лоб, зная, что тот переживал из-за встречи с Тэхёном; Хосок едва ощутимо вздрогнул от близости того, кого надо, и закусил губу, отпуская руку младшего, чтобы нажать на дверной звонок у квартиры Тэхёна дрожащим пальцем. Четыре, Кассиопея, Три, Большая Медведица, Два, Андромеда, Один. Вообще ничего. Тишина. Хосок аккуратно нажал небольшую кнопочку ещё раз и нервно обернулся на Чонгука, что облокотился о перила, сунув руки в карманы и оглядывая старшего со спины. 'Красиво', — мелькнуло в голове у младшего, когда Хосок, нервно откинув высветленные волосы, наивно приподнялся на носках и заглянул в дверной глазок, словно глупый ребёнок, пытаясь рассмотреть то, что находится за порогом: глухо, никаких скрипов и шагов. — Чонгук, ты... уверен, что он пошёл домой? В смысле, мне кажется, его нет, — Хосок повернулся к нему, робко делая несколько шагов в сторону младшего, цепляя зубами бледные губы, красиво не смотря на Чонгука, нарочно не замечая рук того на своих бёдрах. — Я не могу знать точно, — младший скользнул ладонями под свитер Хосока, холодными большими пальцами оглаживая горячую кожу на рёбрах и заставляя старшего вздрогнуть, — мы пили на улице, у супермаркета, а потом позвонил ты, и я уехал, — Хосок тихо вдохнул, поднимая на того глаза, вкладывая слишком много всего личного, того, что ну никак нельзя было видеть соседям по лестничной площадке. — Он был слишком расстроен? Мог ведь и напиться, — старший нервно поджал губы, выуживая из кармана джинс недобитую пачку дешёвых сигарет с розовой зажигалкой внутри и чувствуя ладони Чонгука везде. — Тэхён не маленький мальчик, не пропадёт, — Хосок не успокоился совсем и щёлкнул зажигалкой прямо у лица младшего, помогая самому себе закурить, — третья за час, идёшь на рекорд, — Чонгук не корил, сам ничуть не лучше, но поддевал старшего. — Он меня без сигарет держал две недели, — Хосок отвернулся от младшего, чтобы дым не попал тому в лицо, и вдохнул немного воздуха, задерживая в себе до лёгкой головы. — Жалуешься? — хмыкнул Чонгук, так привычно прижимая к себе старшего, утыкаясь улыбкой тому в шею, вызывая острые мурашки и быстрый стук внутри. — Констатирую, — Хосок не знал куда деть себя и свой дым, когда губы младшего аккуратно коснулись под скулой, не кусая и оставляя метки, но тепло целуя куда-то глубоко, туда, где только Чонгук мог добраться своими прикосновениями и словами, туда, где Хосоку больнее и лучше всего, кипятком по чувствам и рваным выдохам, — прекрати. Пожалуйста, хватит, мне... — Приятно? Я знаю, — младший с глухой уверенностью смотрел на Хосока, отводившего глаза к стенам, выдыхающего тяжёлый дым в пространство вокруг, который ну совсем не изменился, продолжая противиться себе и своим ощущениям, — На меня смотри, — не приказ, просьба, и сухие пальцы Чонгука на подбородке старшего, дёргали на себя, а глаза младшего ловили упрямые Хосока, губы которого были поджаты, а свободная рука вцепилась в локоть Чонгука. Молча и ярко в Хосоке заклокотали фейерверки, когда младший цепкими пальцами, вверх по пояснице и острым позвонкам до затылка, ухватился за короткие волосы, ухмыляясь недовольному шипению старшего от догоревшей сигареты между пальцев. Он перехватил руку старшего, который терпко зажал ему рот, дабы они не поцеловались ненароком, как обычно, и толкнул того на себя, встречая лишь показное сопротивление и на деле горячее дыхание губы в губы. У Чонгука туго встряли чувства в горле, когда Хосок дрожащими ресницами вспорол едва начавшие заживать раны, свежим лезвием и тонкими пальцами прокручивая в них, чтоб уж наверняка. — Пиздец, — хмыкнул младший, прежде чем до боли туго поцеловать искусанные, колючие губы до дрожащего восторга во всём теле; Хосок, будто не ожидавший этого, крупно вздрогнул, длинными пальцами натягивая куртку Чонгука на плечах, инстинктивно подаваясь на слишком знакомые прикосновения, сталкиваясь губами и колючими чувствами, вспарывая насквозь множество раз. На вкус губы Хосока были всё те же: с терпким привкусом табака и железа, крови, без лишних примесей и приукрашиваний. Железо и табак были любимым сочетанием Чонгука, особенно вкупе с вязкой слюной меж ними, горячими руками и мелкими вздохами губы в губы. Целоваться у них получалось мокро и неуклюже, слишком жаждуще после прошедшего времени, но по-настоящему, чувственно и горько. Руки младшего ухватились за шлевки на джинсах Хосока, под колючим свитером скрывая шершавые ладони и много чувств. За спиной Чонгука прятались четыре этажа, и он вполне мог бы сломать себе что-нибудь, упав аккурат в промежуток меж перил, но от губ старшего он падал куда больнее, переломанными костями вспарывая тонкую кожу и царапая пальцы Хосока своей привязанностью. У них как всегда всё было неправильно, не так, как нужно, и криво, но отчего-то безумно приятно вот так — спустя год целоваться у квартиры Тэхёна, как будто им снова по девятнадцать, и нет никаких сил для того, чтобы возвращаться домой. Язык, зубы, губы встречали друг друга, и влажная слюна мешалась меж собой, как бесцветная краска всего того, что у них пряталось внутри. Хосоку ещё ни с кем не было так хорошо мешать слюну, а Чонгуку просто ни с кем не было так хорошо. Глаза были зажмурены, руки старшего ползли и сжимали по плечам вверх, добираясь до кадыка, шеи и скул, терпко хватаясь за щёки, сжимая до вязкого дыхания и дрожащих пальцев. — Охуенно, — глубокий хриплый голос Тэхёна раздался откуда-то снизу, вынуждая Хосока вздрогнуть от неожиданности и чуть отстраниться от Чонгука с залитыми румянцем щеками, после и вовсе выпутываясь из рук младшего, тихо вздыхая с облегчением при виде целого Тэхёна. Хосок понятия не имел, что говорить младшему, как его приветствовать и извиняться ли за что-нибудь. Он чувствовал на себе цепкий взгляд Чонгука, который с Тэхёном не здоровался, непонятно: из принципа ли или по какой-то другой причине. У него самого алели и наливались губы от недавнего поцелуя, и хотелось самую малость спрятаться от колючего взгляда Тэхёна, который оглядел его как предмет декора — мельком. У Кима в руках был пакет с молоком и две пачки самых дешёвых макарон, а шея была совсем голая, будто в эту глубокую зиму о Тэхёне некому было позаботиться. Тэхёну почти не больно, Тэхёну почти всё равно и нормально. В ногах у него были миллиарды собственных планет, разбитых и скомкано не долетевших до мусорки, и это было слишком привычно, так, что он уже не опускался на колени, чтобы собрать колючие осколки, от которых у него на кончиках пальцев уже тысячи тысяч невидимых уродливых шрамов. А когда у Хосока на него был этот самый жалостливый взгляд, от которого хочется только крепко схватить за затылок и окунуть в холодную воду до последних пузырьков; а у Чонгука в глазах чуть ли не открытая вражда, будто это не они буквально несколько часов назад вместе пили самое отвратительное пиво, что только смогли найти, и горькие сигареты, которые оседали извечной смолой на кончике языка. Чонгук только с Хосоком был принцем и вообще мальчиком хоть куда, а когда дело доходило до многолетних знакомых, вся его гниль чуть ли не открытым текстом вставала перед глазами. Тэхёну было слишком муторно разбираться с тем, кому априори не было дела до его собственных чувств. Ким, зная, что к нему пришли не извиняться и даже не проведать, остановился у входной двери, туго втягивая холодный воздух сквозь зубы и мысленно считая до двадцати. — Тэхён... — Хосок неловко, совсем неуклюже подобрался к нему, чуть касаясь плеча, но тут же одёргивая руку от чёткого ощущения напряжения в младшем. — Мы за вещами пришли, — в Чонгуке не то чтобы не было и капли сочувствия, его голос переливался сталью, и Хосок, будто мамочка, шикнул на него. — Ага, понятно, — хмыкнул Тэхён, с минуту перебирая длинными пальцами в кармане в поисках ключей и наконец выуживая их, чтобы несколько раз повернуть в дверном замке. В квартире привычно пахло пылью, и все вещи по-прежнему были на своих местах, но Хосоку было невыразимо холодно возвращаться туда, и было неясно: то ли это вина перед Тэхёном, то ли конец определённого отрезка его жизни, где квартира лучшего друга всегда была его убежищем от всех проблем — теперь с проблемами ему пришлось столкнуться лицом к лицу. Сухость взглядов и движений Кима говорили сами за себя, но Хосок и без этого понимал, что был виноват. За многие вещи, что сделал и не сделал; за украденные чувства и поцелуи; за тянущую боль в груди и ком в горле, который стоял в Тэхёне даже сейчас. Потому что ненавистью не потопишь то, что поселилось в нём огромное количество времени назад. Потому что Тэхён был слишком зависим от своей болезни, чтобы даже попытаться отказаться от неё. И не смотря на множественные потери, в нём всегда жило то самое, по его мнению, правильное и невообразимо красивое, что не поддавалось никаким попыткам уничтожения; оно никогда никому не мешало, на самом-то деле Хосок сам вспорол эту неплотную полиэтиленовую упаковку, а как затолкнуть чувства обратно — понять не смог. И не то чтобы Тэхён в самом деле винил его; просто в душе играла обида и вязкая боль, которая, вроде как, утихала в те моменты, когда старший был рядом и позволял себя целовать и касаться. И не то чтобы Тэхён не был в курсе, что Хосок его оставит, но что-то человеческое, такое хрупкое и остро верящее в далёкое и светлое, шуршало у него внутри от одних только мыслей, что, быть может, в один день у них будет всё хорошо: дом, собака и все дела. Не то чтобы Тэхён не вспарывал себя насквозь от одних мыслей о том, что у Хосока точно так же, только к Чонгуку. Чонгуку, который из кожи вон вылезет, но не выпустит старшего из рук; который, на самом-то деле, влюблён не меньше Тэхёна. — Проходи, чувствуй себя как дома, — хмыкнул Ким, не глядя на Хосока и скидывая с себя ужасно тонкую куртку вместе с ботинками, — Чай? Кофе? Лезвия? — выгнул бровь он, когда старший аккуратно разулся у входа, морщась от неловкости. — Спасибо, я просто... заберу некоторые вещи. Я, на самом деле, не хотел тебя тревожить, но.., — Хосок прикусил язык, словив холодный взгляд младшего, волосы которого взъерошились от растаявшего снега, а костлявые замёрзшие пальцы деревянно стягивали митенки. — Молчи. Бери, что хотел, и молчи, ради всего святого, я не могу терпеть твоих жалостливых речей, — бросил Тэхён за спину, прежде чем исчезнуть в кухне и тяжело выдохнуть свою морозную зиму, поселившуюся у него внутри. Хосок пристыженно кивнул, неловко исчезая за стенами 'своей спальни', где всё так и осталось по прежнему, сумка была открыта в том же положении, что её оставил старший, и, казалось, даже холодные простыни не поменяли своей смятой формы с тех пор, как Тэхён кончил ему в руку. Он представил нахмурившееся лицо Чонгука, который ждал его на лестничной площадке, и по телу прошлось тепло смешанное с болью. В небольшую сумку он скинул меньшую часть своих вещей, оставшихся у Тэхёна, всё же решив, что столько ему не надо, потому что жизнь с Чонгуком для него всегда означала чуть ли не полное отсутствие собственной одежды — всё это ему заменяли вещи младшего, в которые тот, будто забавный вожак стаи, кутал Хосока, чтобы от него всегда отчётливо пахло им самим. Не то чтобы Хосок был против. — Не надо этого мне оставлять. Забирай всё на всякий случай, чтобы не было поводов возвращаться, — неожиданно появившийся в дверном проёме Тэхён заставил старшего вздрогнуть и выронить пару футболок, боязливо обернувшись на него, — и не смотри на меня так. Ты сам решил уйти, так уходи с концами. Я устал. Устал от тебя, себя, нас. Я хочу начать дышать и наконец избавиться от этого извечного камня на шее, — он напряжённо облокотился о дверной косяк, неуверенным взглядом оглаживая Хосока с ног до головы. Старший почувствовал то, как слёзы подступали к его глазам, и чуть робко шагнул в сторону такого израненного им самим Тэхёна, что весь съёжился под этим неприветливым миром, потерянно глядел на него, будто оставленный нарочно невнимательными хозяевами щенок. Он замкнул громоздкую пропасть меж ними колючими объятиями и носом в костлявое плечо младшего; от дыхания Хосока тот вздрогнул, но всё равно ощутил щиплющие глаза слёзы. Они оба понимали, что это последний раз, когда они могут сказать друг другу то, что должны были сотню лет назад; когда они могли в последний раз подарить друг другу настоящие объятия, без примеси романтики или излишней привязанности, но так, как это чувствовалось на самом деле. — Мне так жаль, но я всегда буду любить тебя, мой милый Тэхён-а. Я буду где-то рядом, я тебе обещаю. Просто... Помни об этом. Оставь мне скромный уголок в своём сильном сердце, а остальное выкинь с потрохами. Это не моё место, ты знаешь. Меня заменит кто-то хороший для тебя, кто будет любить тебя так, как этого заслуживаешь именно ты. Ты заслуживаешь самой настоящей верной любви, Тэхён-а, пожалуйста, не забывай об этом. Ты у меня самый прекрасный, знаешь ведь? Я не хочу тебя обижать, но, пожалуйста, отпусти меня, мне тут не место, — Хосок туго дышал ему в плечо и нарочно не смотрел в глаза, чтобы было легче высказать всё то, что скопилось внутри и так яро просилось наружу, — не смей отчаиваться просто потому, что не получилось со мной. Так бывает. Тебе просто нужно попробовать снова, обещай мне, что попробуешь снова. А я буду рядом, ну, знаешь, — он чуть слышно смущённо хмыкнул, — у тебя внутри. 'Как самый настоящий вирус', — подумалось Тэхёну, и чувства захлестнули его широкой волной, так, что сдержать солёные слёзы сделалось слишком уж сложной задачей. — Ты мой самый отвратительный хён на свете, — глухо рассмеялся Ким в макушку Хосока, сжимая того в тёплых объятьях, — обещай оставить и мне место у себя внутри. Мне очень больно, хён, прости, но это гораздо сложнее, чем ты себе это представляешь, — он неловко растёр горячие капли по лицу, — я чувствую себя ужасным эгоистом. Прости. Я люблю тебя тоже, хён. Прости, — его ногти впились в костлявую спину старшего, а душу ужасно выворачивало от происходившего с ними. До ужаса казалось неправильным расставаться со смыслом своего всего, но у них обоих не было выбора; они слишком сильно выпили друг друга, а в мыслях должно было остаться хоть что-то светлое, так что расстаться прямо сейчас было единственным правильным решением, — Тебе идёт блонд, хён. Очень красиво, — улыбнулся Тэхён, похожий на расстроенного щенка, и старший аккуратно потрепал его по голове, отстраняясь. — Спасибо, Тэ-тэ, — кивнул Хосок, хватаясь за свою сумку и кусая губы, прежде чем тихо попросить, — заметь Сокджина, пожалуйста. Он самый тёплый мальчик во вселенной, и последний человек из нас всех, заслуживающий боли. Я не прошу влюбляться в него и брать детей из детского дома, но... Тэ, заметь его старания. Старший тепло улыбнулся Тэхёну и погладил ему щёку, будто щенку, со всей присущей ему нежностью, прежде чем тихо натянуть обувь в коридоре и, кивнув в знак прощания, исчезнуть вниз по лестничной клетке, там, где его ждал Чонгук, нервно давящий бычок в грязном снегу. Тэхёну в своей квартире, запертому, будто проклятому одним из вымышленных богов, казалось, словно его кометы больше никогда не научатся летать, потому что стопки пыльных альбомов, где они с Хосоком, ещё не отдалённые друг от друга обстоятельствами и разногласиями, улыбались друг другу по-настоящему. Именно с этой мыслью он разодрал совсем недавно зажившую царапину на ребре ладони, даже не вздрогнув, когда металлическая кровь обожгла его холодные колени.

***

По прибытию домой в окнах, что неудивительно, не загорелся свет. Вспыхнула лишь спичка у плиты, и пламя облизало алюминиевое дно небольшого обгоревшего чайника. За задворками окон спрятался ядовитый закат, разворачиваясь во всю свою тошнотворность красного, до кровавого тёмного, и сиреневого, так сильно похожего на пятна на коже Чонгука, под кофтой, там, где никто не смог бы увидеть. Его коробило от тишины старшего, его кротких прикосновений и взглядов; больно било по самому чувствительному, когда тот задушено отводил взгляд. Хосок медленно мирился со своей привязанностью, заносчивыми чувствами. — Ну и молчи, — горько прошипел Чонгук, натягивая на костлявые лодыжки старшего забавные новогодние носки с зелёными помпончиками. Он поднялся ладонями к пояснице Хосока, подхватывая подолы колючего розового свитера, стягивая его беспрепятственно, будто с куклы. Старший мгновенно прикрылся руками, надеясь скрыть своё костлявое тело, прожигаемое уродливым взглядом Чонгука, у которого ком подошёл к горлу от того, что это он. Всё он сделал. Ему стоило нескольких мгновений, чтобы добраться до потрёпанного шкафа-купе и выудить оттуда тёплые домашние пуловеры, в которых и раньше ходил Хосок, пока жил у младшего. Он беспрепятственно развёл руки старшего, которыми тот измученно прикрывал себя, и натянул один за другим, чтобы Хосок точно не замёрз в его однушке, даже с включённым отоплением. — Холодно? — поинтересовался Чонгук, не зная за что зацепиться взглядом: запястья, ровный нос, несчастные волосы с секущимися концами или округлые шрамы. Хосок глянул на него снизу вверх, задышал загнанным зверем, в его зрачках заплескалось что-то такое ядовитое, схожее с яростью, но скорее бывшее беспомощностью, и он вцепился костлявыми пальцами в толстовку младшего на пояснице, вжался носом тому в живот и заскулил; тихо, протяжно, уродливо, так, что по позвоночнику Чонгука вверх поползли мурашки. Он испуганно оцепенел, но, почувствовав горячее у себя на толстовке, впутал пятерню в волосы старшего, что шуршали краской и мягкостью. — Почему ты такой, — выдохнул в солнечное сплетение младшего Хосок, жмурясь от того, как глубоко над его макушкой звучал голос Чонгука; тот бормотал бессвязные вещи и какие-то глупые нежные слова, от которых старшему хотелось сунуть себе в горло два пальца и выблевать к чёрту их подвальную романтику. За задворками своего сознания он всё ещё метался, злился на самого себя и всё то, что натворил здесь. Там, где сломал жизнь Тэхёна, где отравлял её всё это время; там, где разочаровал своего чудесного правдивого хёна; там, где прервал все дружеские связи Чонгука с Намджуном; там, где он — кривое зеркало чего-то, когда-то бывшим им. Он бы понял если бы все они харкали в него яростью и презрением, потому что вся эта дружелюбность и из ряда вон выходящая любовь никак не сходились с его образом ублюдка. Ему естественно было бы легче если бы Чонгук грубо сжимал его запястья и тянул за волосы, если бы бил по щекам и ядовито шипел в лицо; лучше бы Чонгук грубо брал его где-нибудь не доходя до комнаты, в коридоре; делал больно и раздирал в кровь ключицы, шею, руки, ноги, внутреннюю часть бедра. А Чонгук, с его этими ужасными возвышенными чувствами, наверняка размышлял о их неприемлемо светлом будущем, ну, по сценарию: собака, дом, быть может, ребёнок; а у Хосока в голове клинило, контакты, обрызганные водой из ржавых труб, шипели и выключали свет по всему телу. — Так бывает. Хосок, смирись наконец-то, что идеально уже не будет, не получится, — Чонгук расцепил руки старшего на своей пояснице, грубо нажав тому на живот, опрокидывая на провисший матрас, — так не бывает, — он чувствовал, как Хосок под ним готов на любую пытку, растерзание, уродование, и оттого сломать его хотелось ещё больше. Чонгук задрал подбородок старшего, сильно схватил за щёки, чтобы крепко поцеловать, ворваться в тёплое пространство шершавым языком и упрямо втолкнуть его меж острых зубов. Хосок отвечал на грубость покорностью, когда младший сжал его бёдра крепкими руками до синяков, когда отпечатывал подушечки на внутренней части бедра и врезался челюстями в шею, а потом держался за неё, задирая внезапно ставшими ужасно тесными пуловеры, глухо дыша тому в грудь. Он загнанным зверем облизывал сплошные кости, кусался и оставлял яркие метки на грани кровавых пятен, на что старший в его руках даже не метался, только тихо скулил в тыльную сторону ладони, жмурясь от зубов, зубов, зубов Чонгука по всему телу. Так хорошо, мерзко, заслуженно. — А теперь хочешь вот так? — разозлено выдохнул в лицо Хосока младший, читая какое-то уродливое удовлетворение в глазах напротив. Старший опасливо кивнул, а когда Чонгук врезался крепкими бёдрами в его собственные, тихо выдохнул дрожащими губами. — Сделай со мной что-нибудь неприятное, — негромко отозвался Хосок, оборачиваясь на младшего, цепляясь за его взгляд своим и ощущая то, как крепко сжали пальцы Чонгука его бок. — Да хватит уже, — младший приподнялся над телом того и, совладав со всеми своими чувствами, отпрянул, упав на кровать рядом с Хосоком, чтобы смотреть вместе в один потрескавшийся потолок, — самому не надоело? С кухни негромко засвистел чайник, и старший вздрогнул, когда пальцы Чонгука настигли его собственные, медленно переплетая. На отбелённом потолке взорвалось беззвёздное холодное небо, щекоча нервные окончания, и Хосок тихо выдохнул, читая по отпечаткам пальцев. У него за прозрачными веками вскрывались тысячи миллиардов спутников под давлением разверзнувшихся чёрных дыр, и в каждой из вселенной Чонгук, будто его собственное наказание, вырисовывал красным по шее, там, где не то чтобы больно, но совсем не приятно, будто помечая оболочку и оставляя себе под напором уродливых чувств. — Смотри, звезда упала, — пусто улыбнулся Хосок, тыкая пальцем их переплетённых ладоней в пятнистый потолок; в глазах его плескалось некрасивое удивление, на грани с наслаждением, и казалось, словно он и правда видел в этой потрескавшейся белизне что-то. По хребту Чонгука прошёлся холод, но он улыбнулся в ответ, потому что, наверное, видел тоже, а может просто медленно сходил с ума. — Хочешь зелёного чая? — в шею Хосока поинтересовался младший, прикрывая веки и вдыхая всё то, что так долго упиралось и не давалось ему. Хотелось осесть здесь и навсегда, чтобы уже нигде не тянуло и не трескалось по швам, когда у старшего по лицу эти извечные слёзы и эта тупая боль, боль, боль; она будто вжилась в тело Хосока, стала его частью, и Чонгук, несмотря на всю свою мизерность как человека, очень хотел вырезать эту часть так, чтобы не повредить остальные микросхемы и не расшатать кучи болтиков и шурупов. А Хосоку, если честно, хотелось надолго уснуть, так, чтобы навсегда, потому что вся эта неимоверная любовь — не таблетка и даже не бинт, потому что то, что загнило, уже не зацветёт, как бы не хотелось обратного, и Чонгук, с его этими поцелуями в губы, шею и запястья может и лечил, но лечил колотую рану пластырем. — Мне иногда кажется, что я ненастоящий, — Хосок произнёс негромко под истеричный свист кухонного чайника, — вот, — он закатал двойной слой пуловеров до локтя, тыкая костлявым пальцем в изгиб, — у меня тут была татуировка, название какого-то города или что-то вроде того, а теперь, — старший осёкся, когда Чонгук горячо выдохнул в его щёку: ещё не привык к их близости, — теперь её нет. — Что? У тебя не было тут татуировки, я бы запомнил, — нахмурился младший, выпрямляясь на кровати и устраиваясь в позе лотоса. — Ты не понимаешь.., — глухо выдохнул Хосок, закрывая глаза, — в том то и дело, что ты её не помнишь, а я — да. Тэхён мне сказал, что помнит. Ещё на вторую неделю сказал. Я ещё тогда подумал, что это бред какой-то, ведь как может такая вещь исчезнуть с кожи ни с того ни с сего. Но потом вспомнил тоже. — Тэхён не в порядке, — покачал головой Чонгук, рассматривая изуродованное шрамами предплечье, — вероятно, просто… придумал себе, а ты перенял. Самовнушение, понимаешь? Не могло у тебя тут быть татуировки, ты же их никогда не любил. — Я и чёрный чай никогда не любил, — Хосок как-то безнадёжно оглянул младшего, — со мной… что-то не так, и Тэхён тут ни при чём. Мне страшно. Я боюсь, что это затронет и тебя. — Хосок, не неси чушь, — Чонгук склонился над ним, заглядывая в бездонную пустоту глаз и убирая высветленные волосы со лба, — сам подумай, как татуировка могла просто взять и исчезнуть с твоей руки? Это невозможно. Не загружай себя этими вещами, не имеющими смысл, ладно? Всё хорошо, мы снова вместе и скоро выберемся отсюда. Мы найдём хорошего специалиста и заведём собаку. Главное, — он вздохнул, ощущая всю тяжесть своих слов, — верь мне. Не то чтобы у Хосока был выбор.