honey, i'll come get my things, but i can't let go

Проснувшись от жуткой боли в желудке, Хосок обнаружил Чонгука, прижимающегося к нему со спины и сопящего в подушку. Разве люди могут быть красивыми настолько, что в груди мгновенно поселялся пожар, от одного взгляда на них? Наверное, да, решил для себя старший, щурясь от белизны неба, проглядывающего сквозь шторы. В этом городе разве что раз в сто лет бывало солнце и счастье, в основном даже самые светлые люди потухали тут, прожив всего несколько недель, и это было чуть ли ни до дня идеально просчитанным показателем. Но Чонгуку удавалось держать свой внутренний свет в достаточно неплохом состоянии, тщательно охраняя от посторонних, но щедро одаряя близких. Это было тем качеством, которое хён заметил практически сразу после знакомства. Бывало, что младший задумывался о чём-то на долгое время: его взгляд тухнул и поселялся в любом близлежащем предмете. Тогда Хосок смотрел на него и старался не нарушать этого погружения в дебри его мыслей, настолько этот процесс казался ему интимным и красивым. Сейчас же, лёжа на расправленной, помятой кровати и чувствуя тепло человека, от которого у него ком вставал в горле и сердце на несколько секунд останавливало свой ход, старший, прикрыв глаза, повернулся к Чонгуку лицом и привязано прижался к его груди, обнимая в ответ. Он тихо уверял самого себя, что всё будет хорошо, и что ничего не случится, но в глубине всё равно оставалось странное чувство: страх потери и боль, нескончаемая боль, которая не отпускала его даже сейчас, когда всё ужасное было позади, и Хосок был рядом с человеком, с которым хотел быть всегда. Конечно, впереди его ждала ещё очень долгая терапия и куча таблеток, которые придётся есть утром, днём и вечером, чтобы хоть как-то отгородиться от той части себя, которая пожирала его личность, отравляла все хорошие эмоции и мысли. Чонгук позаботится о нём, в этом парень был уверен – Чонгук всегда заботился о нём, всегда хотел, чтобы у него всё было хорошо, чтобы не было больно. Но иногда жизнь играет не по нашим правилам, и, как бы этого сильно не хотелось, наотрез отказывается исполнять самые заветные желания. Любовь – не панацея, скорее – плацебо, в которые верят самые глупые, и которую холят самые отчаянные. Наверное, Хосок сильнее всего надеялся на то, что всё кончится, стоило ему сойтись с донсёном, но, видимо, этого было недостаточно. Бесконечное желание причинять себе боль и получать её от других не лечилась тем, от чего появилась. И это было неожиданным открытием, ведь, по идее, больше не было причин страдать, не было всепоглощающего чувства вины. Но остались побочные действия, которые просто не исчезнут по щелчку. ‘Я справлюсь с этим, я смогу, – убеждал себя старший, повторяя, словно мантру, но убеждать себя ему обычно удавалось хуже всего’. Он медленно скользнул рукой к своей ноге, принимаясь медленно, но увеличивая силу с каждой секундой, сжимать худую ляжку, чувствуя импульсы боли, которые нездоровый мозг воспринимал как что-то приятное, его глаза начали закатываться, а дыхание участилось – таким приятным это было. – Перестань, – подал хрипящий голос Чонгук, аккуратно беря хёна за запястье и отводя его в сторону. Хосок, тяжело дыша, проморгался и прижался к парню сильнее, позволяя прижать себя максимально близко, – И не смей так больше делать, – чувствовалось, что младший едва сдерживал тихую злость, но в такие моменты он не казался страшным, не казался пугающим, просто отчаянным. – Я попытаюсь, – кивнул хён, чувствуя то, как узловатые пальцы поглаживали его спину, обводы острые лопатки и выступающий позвоночник. На самом деле, было не очень приятно, потому что именно на этих местах кожа Хосока так сильно натягивалась и болела даже когда он просто лежал на спине, но тот решительно молчал об этом, потому что прикосновения Чонгука всегда были самыми любимыми и чуткими, – Поцелуешь меня? – робко спросил он, не решаясь поднять голову, будто бы младший мог ему отказать. – Конечно, – донсён мягко улыбнулся, свободной рукой приподнимая острый подбородок и скользя взглядом по покрасневшим щекам Хосока, его опущенным глазам и чётко очерченным губам. Странно, но этот момент казался очень интимным, будто бы этот поцелуй был их первым. С какой-то стороны – так и было. Хён услышал то, как Чонгук облизал свои губы и медленно приблизился в его лицу, останавливаясь буквально в паре миллиметров и замечая то, что парень засмущался пуще прежнего. Секунда, и смех донсёна разнёсся по комнате, заставляя Хосока нахмуриться и наконец поднять на того возмущённый взгляд. – Чего смешного? – недовольно поинтересовался он, когда младший одарил его снисходительным взглядом, аккуратно запуская пальцы в искромсанную шевелюру хёна, перебирая по чувствительной коже. От этого действия по коже поползли привычные мурашки – Чонгук умел сделать так, чтобы любое недовольство сошло на нет. Что странно, очень редко Хосок испытывал такое с другими людьми: так часто прикосновения скорее раздражали и делали ему больно, что, порой, не хотелось контактировать вообще. Донсён же был исключением по всем параметрам, даже самая ужасная боль с его стороны будет сравнима с несильным щелчком по лбу. – Ты как девчонка, – усмехнулся Чонгук, и Хосок, смерив его ещё раз заносчивым взглядом, подался вперёд, врезаясь своими губами в чужие и зажмуриваясь. Так хорошо было впервые целоваться без барьеров, они принадлежали друг другу, между ними практически упала стена, развалившись в пух и прах. Язык донсёна скользил меж губ старшего, которые, по сравнению с губами второго, были намного мягче. Чонгук громко выдохнул, помогая хёну взобраться на него, когда тот, обнимая его бёдра коленями и вжимаясь в того своими колючими костями, промычал что-то неразборчивое в рот младшему. Перебирая губами в поцелуе, Хосок обнял донсёна, поглаживая большими пальцами его обросшие виски и чувствуя то, что, ему казалось, умерло в нём уже как несколько лет – эйфория без алкоголя и наркотиков, эйфория от того, как хорошо рядом. Он почувствовал то, как руки младшего полезли к нему под толстовку, и мгновенно стало стыдно – всё-таки его тело было далеко не таким, каким его запомнил Чонгук. Раньше, Хосок может признаться без зазрения совести, он был хотя бы немного мягким, у него были красивые бёдра и милый животик, плотные ляжки: младший обожал хвалить его тело, делал много комплиментов и даже восхищался; сейчас же парнишка походил скорее на кучу костей, для чего-то обтянутых кожей, да ещё и эти мерзкие шрамы – кому такое понравится? И именно поэтому старший испуганно остановил руки на себе, резко отстраняясь от донсёна и взволнованно глядя в непонятливые глаза снизу. – Что такое? – Чонгук нахмурился, но покорно убрал руки, поднимая их вверх, как бы говоря – ‘всё в порядке, я не буду тебя трогать, если тебя это напрягает’. Разве что он переживал, что сейчас вскроется ещё тысяча и один загон Хосока, и был как никогда прав. – Тебе не понравится, – брови хёна сошлись на переносице, будто он был готов вот-вот расплакаться, а непослушные длинные руки обняли самого себя. – Что за чушь? – такие слова всегда возмущали младшего, как ничто другое, ведь он любил Хосока любым – толстым или худым, грустным или весёлым, со шрамами и без, пьяного или трезвого, да какого только можно представить – разве это имело значение, когда ты любишь кого-то так долго и так отчаянно? Наверное, требовалось ещё очень много времени, чтобы старший это понял и принял. – Я… Я не знаю, там всё теперь другое и кости выпирают, толстые шрамы и кожа шелушится, даже синяки плохо заживают, ты не любишь такое, – хён звучал упрямо, будто стараясь самого Чонгука убедить в этих словах. Парень под ним вздохнул, аккуратно убирая руки старшего с его же тела, поднимаясь всем корпусом и крепко обнимая Хосока, утыкаясь носом ему в ключицу и тяжело вздыхая. – Когда же ты уже поймёшь, что я люблю тебя не только снаружи, но и внутри, – бормотал младший, когда хён, безвольной куклой, позволял обнимать себя, пока донсён не поднял головы, – Ты вот серьёзно думаешь, что я вдруг подумаю, что ты какой-то некрасивый или что? Да, раньше у тебя было другое тело, и оно мне нравилось, но сейчас оно изменилось, но по-прежнему нравится мне, потому что я люблю тебя. Сколько мне нужно раз это повторить, чтобы не слышать больше от тебя такого? ‘Тебе не понравится’, ‘ты такое не любишь’, ‘я некрасивый’... Ты этими словами не только неприятно делаешь себе, но и мне тоже. По-твоему, я придурок какой-то? Или может, хоть раз в жизни говорил тебе такое? – Чонгук очень старался говорить мягко, потому что знал о том, что строгость не прокатывала с человеком напротив. Хосоку, как ребёнку, нужно было всё медленно и аккуратно пояснять, чтобы тот ненароком не перевернул каждое слово в своей голове вверх дном. Старший потупил взгляд, как бы обрабатывая сказанное, и молчал с секунд тридцать. Его костлявые ноги обняли корпус донсёна, а левая ладонь легла ему на щеку, нежно поглаживая. – Я не это имел ввиду, я… Ну знаешь, теперь всё совсем по-другому, и вдруг ты не был к этому готов, или что-то вроде того..? – Хосок поднял на взгляд, чувствуя то, как же аккуратно держал его парнишка и с каким обожанием смотрел, внутри это вызывало ни с чем не сравнимые чувства, – Я тебя тоже люблю, – он мягко улыбнулся и поцеловал Чонгука в лоснящийся ото сна лоб. Выдохнув, младший медленно, схватившись за самые края, потянул толстовку вверх, и хён, пересилив себя, позволил это сделать, но тут же прикрывая себя руками. Его тело отражало на себе белое небо, словно холст, оно освещало его нимбом со спины, и Чонгук сдерживал в себе протяжный стон – так красиво это выглядело. Он медленно приблизился к шее, целуя её первой и аккуратно спускаясь вниз по ключицам и груди, попутно захватывая руки Хосока и разводя их в стороны. – Тут красиво, – бормотал донсён, целуя место чуть ниже плеча, – и тут красиво, – грудь, – тут тоже, – солнечное сплетение, – а тут особенно, – ребро с правой стороны, – а тут ещё лучше, – с левой, – удивительно, но тут тоже красиво, – впалый живот, – а тут, – он задержал дыхание, тёплой ладонью дотрагиваясь места, под которым шумело сердце, оно билось, будто птичка, с клетки которой сняли полотенце, – моё самое любимое, хён, – и снова поднял на старшего глаза, который, смотря чуть выше головы Чонгука, почувствовал подступающие к глазам слёзы, горячие, как вода в кипящем чайнике, горькие, как та самая часть аскорбинки, и освобождающие, как парад с красивыми флагами. Он не мог даже посмотреть на свою любовь сейчас, потому что был уверен, стоит ему это сделать, сердце совсем разорвётся. ‘Господи, чем я тебя заслужил? – мысленно вопрошал Хосок, чувствуя то, как его донсён аккуратно ловил слёзы на его лице губами, – Ты послал мне лучшее, что у тебя есть, и я так благодарен за это, спасибо, спасибо большое’. – Ну же, хороший, не плачь, – качал головой Чонгук, поглаживая широкими ладонями всё его тело, пытаясь тактильно привыкнуть к этим ощущениям. Безусловно, было немного странно, раньше его хён выглядел совершенно иначе, но младший был убеждён в том, что тот просто был нездоров и нуждался в хорошей терапии, которую вскоре они ему обеспечат. Им стоило столько всего преодолеть, но, будучи снова вместе, парни были намного сильнее, чем по отдельности, и со всем могли справиться. В этом донсён совсем не сомневался. *** Устроив себе непонятно какой по счёту выходной, Тэхён сидел в одиночестве на кухне: его чай давно остыл, на пару с завтраком, который, наверное, успел присохнуть к тарелке. Стойкое ощущение того, что он переживает ‘День Сурка’ ежедневно – не покидало ни на секунду. Время зациклилось, обведя его, как последнего дурачка, вокруг пальца, и всё перестало быть значимым. Было непонятно, откуда это ощущение взялось и куда его вело, но оно казалось правильным в этот период его жизни, будто бы сами небеса совсем позабыли и отчаялись в нём. Что ж, неудивительно, ведь, как выяснилось, вся жизнь Кима была чем-то вроде свалки, которую наполняли люди, которых он любил, а потом просто исчезали с радаров. Он сам завёл себя в этот порочный круг, сам не позволил зайти в свою жизнь людям, которые любили его так же сильно, как и он их. Тэхён совсем не любил физическую боль, но не пренебрегал моральной, каждый раз убеждая себя, что это вовсе не он, а просто его неудачливость так с ним обходилась. В жизни же всё было иначе: с самого детства Ким раскрашивал машинки в чёрные и синие цвета, как бы настойчиво родители не предлагали ему остальные карандаши; парнишка мог часами сидеть у окна, за которым ничего, кроме бесконечного снегопада, не было видно; и он всегда любил суп больше любых шоколадок и пирожных. Ему нравилось делать всё так, как не делал никто, и, даже если с первого взгляда это было разглядеть сложно, то при детальном рассмотрении можно у него найти тысячу и одну загвоздку по этому поводу. Много лет Тэхён просто не знал, куда ему подать и куда податься: ничем особенным парень не увлекался, никогда не мечтал о своей будущей профессии и систематически прогуливал все проф.ориентации. Предпочтительно было просто плыть по течению, которое, как показывает опыт, никого не приносило в хорошее место – ты либо осознаёшь это на полпути и начинаешь сопротивляться, либо садишься у глиняного берега и умираешь там же. Не слишком приятный прогноз, но Ким давным-давно был к нему готов. Только вот Хосок был единственным рычагом в его жизни, который старался поддерживать в нём жизнь, расталкивать и единственным касанием вселять желание работать над собой. Как гласит история, Хосок исчез для всех в очень неподходящий момент, а для Тэхёна – так особенно. Его течение позволило ему довольно средне закончить высшее образование и начать работать в помойке, отложив диплом на полку в туалете, наряду с закончившимися осветителями и книгой, в которой отсутствовало пару десятков страниц. Его течение же и медленно, но верно, стягивало верёвку на его шее сейчас. У Тэхёна не приостанавливалось сердце и не спирало дыхание, когда он думал об этих вещах – только иногда начиналась мерзкая икота, которая потом сопровождала весь день. Он привычно оглядел хмурый пейзаж бедного художника за окном и взял тарелку, чтобы пройти с ней в уборную и смыть в унитаз. Посмотрев на себя в зеркало, где на него смотрел потухший человек с несвежими волосами и блёклой кожей, Ким привычно почистил зубы пастой, купленной по максимальной скидке, и вышел в коридор, лениво обматывая шарф вокруг шеи, местами представляя, будто бы это петля, и накидывая пальто, в котором ему точно будет холодно, когда он выйдет на улицу, но это настолько не беспокоило Тэхёна, что он даже не застегнул последние пуговицы. Их городок из года в год словно перепрыгивал через свою голову и становился ещё ужаснее, ещё неприятнее. Наверное, оттого Ким и не собирался уезжать отсюда. Проходя мимо закрывшейся булочной, забытого богом ночного клуба и одаренного кучей нецензурных слов ларька с не очень свежей печатью, парнишка подумал: ‘Что, если волшебник на голубом вертолёте посетит это место? Наверняка, сразу же улетит туда, откуда явился’. Красивая вывеска отнюдь не радовала глаз, скорее раздражала, а особенно тот самый колокольчик над головой, будто бы проходясь по каждому нервному окончанию Тэхёна, звонко оповестил всех в помещении, что – вот он, поглядите, одарил всех нас своим присутствием. В углу, за одиночным столиком, сидела девчушка лет четырнадцати, медленно потягивая какой-то цветастый напиток из трубочки и внимательно читая книжонку с потрёпанным ребром: она не подарила Киму и единого взгляда. Зато из кухни тут же вышел улыбающийся Сокджин, распутывая верёвочку на своём фартуке, откладывая его в сторону и хлопая в ладоши, остановившись по ту сторону стойки. – Привет, хён, – натянуто улыбнулся Тэхён, вешая одежду на небольшую вешалку у входа, – Как ты тут? – Чудесно, – на самом деле всё выглядело так, будто этому месту был нужен неплохой косметический ремонт, но все коллективно умалчивали об этом, потому что никто не был готов вкладываться в это, а Сокджин, работающий чуть ли не в минус себе, тем более, – Как твои дела? Как Хосок? – как всегда, преисполненный непонятно откуда берущейся ежедневно позитивной энергией, поинтересовался он. На голове у старшего, как обычно, всё было максимально хорошо, на лице ни единого прыщика, а чудесная шёлковая рубашка синего цвета, на которой повсеместно были изображены какие-то минималистично птички, сидела идеально. Как только такого человека занесло в эту дыру? Этим вопросом задавалось немало человек, которые хотя бы отчасти знали Сокджина, который всегда находил в себе силы на работу, учёбу, готовку и мелкие увлечения, при этом всегда умудряясь быть самым забавным на вписке и подержать однокурснице волосы, пока её тошнило в ванную в чужом доме. Хотя сам парень стойко считал, что родился в правильном месте и в правильное место, – быть может, он единственный не давал этому городу затухнуть окончательно. Его мысли день за днём оставались чистыми и светлыми, как и его конспекты по всевозможным вебинарам, где тот не забывал воспользоваться цветными блестящими ручками и маркерами ядовитых оттенков. Единственное, в чём Сокджину не везло – это отношения, сколько бы раз он не пробовал встречаться с девушками и парнями в старшей школе и первых курсах универа, из всего выходила какая-то чушь: зачастую, он просто позволял собою пользоваться, ставя чувства партнёра первее своих, и, возможно, это и было основной ошибкой. ‘Ты любишь слишком сильно! – говорили ему люди, которым никогда не было понять такого чудесного чувства, как настоящая любовь’. Ким не любил жаловаться и в принципе обсуждать с кем-то эту тему, просто потому, что всегда отдавал себе отчёт в своих действиях – и любил так, как считал правильным, и как умел. Никто не мог поменять его мнение, и, наверное, это было к лучшему: такому стойкому и, безусловно, светлому человеку не нужны были чужие советы о том, как поступать со своими отношениями. ‘Ты уделяешь слишком много внимания! – вторили в один голос плохо знакомые ему люди, и Сокджин просто отшучивался, чтобы ненароком никого не задеть, но и остаться при этом при своём мнении.’ Красота его чувств, благородность его поступков могла по праву заслужить награду, но люди вокруг настолько загрязнили своё понятие об этом, что не могли по-справедливости оценить это. Что же, такие вещи никогда не огорчали парня – прекрасно видя свою дорогу и предназначение, он уверенными шагами двигался вперёд, оставляя советчиков позади. – Давай не будем о нём, пожалуйста, – покачал головой Тэхён, потухшими глазами смотря куда-то перед собой, перебирая пластмассовую вилочку в правой руке, – Я так паршиво себя чувствую в последнее время, и я не знаю никого, кроме тебя, кто бы мог дать мне хороший совет, – признался честно младший. Сокджин, стоящий напротив, улыбнулся ему и протянул свою руку, чтобы потрепать донсёна по щеке. В этом движении было столько отдалённого разочарования и сдержанной нежности, что, будь жизнь хоть немного честна с ними, у Тэхёна бы замерло сердце, но то лишь лениво продолжило свой ход. – Я сделаю тебе кофе, – старший уверенно направился к небольшому устройству, доставая с полки крафтовую коробочку с капсулами и помещая в крохотное отделение одну из, захлопывая и отходя к раковине, где по соседству с основным, был тонкий кран с очищенной водой, и Сокджин повернул рукоятку, подставляя стакан и набирая немного, чтобы после влить в прозрачное отделение позади кофемашины и нажать на кнопку для запуска работы. С шумом в крохотную кружечку тонкой струйкой полилась нежно-коричневая жидкость, в которую старший медленно вливал сливки. Тэхён наблюдал за этим привычным процессом с особым вниманием: это всегда было таким продуманным процессом или только сегодня? Интересно, сколько кругов в этой кухне за весь день делал его хён. Наверняка, больше, чем сам Ким за последнюю неделю. – Спасибо, – младший кивнул, принимая кружечку, керамика которой нагрелась и приятно грела ладонь. На пенке был какой-то незамысловатый узор корицей – такие Сокджин делал всем посетителям, что-то вроде красиво оформленного листочка, и его донсён тоже обычно привык не замечать. Сегодня его взгляд неприятно цеплялся за всё подряд, это дарило крепкое мироощущение и лишние мысли, которые он предпочитал отрезать при первой же возможности. – Ну, что же, выкладывай, – старший присел на барный стул, подпирая щёку рукой и смотря прямо на Тэхёна: так, будто заранее знал, что же ему поведает парнишка, – У меня целая смена впереди, так что времени предостаточно. – Я, кажется, совсем потерялся, – буквально каждое слово донсён вытягивал из себя, – Знаешь, вот живёшь своей жизнью спокойно, а потом происходит какая-то неприятная вещь, и ты понимаешь, каким же всё было бесполезным , и что уже некуда свернуть. У меня это уже около недели, и это приносит некий дискомфорт. Как прыщ на спине, знаешь? Ты его даже не замечаешь, пока случайно слишком сильно не заденешь мочалкой… Вот у меня такое же, только прыщ – это я, а жизнь – мочалка. Всю жизнь я потратил на то, чтобы жалеть себя и упрямо любить того, кто не любит меня. Я даже не лелеял никаких надежд, пока всё само по себе не пошло наперекосяк. Господи, я такой дурак, я всё испортил сам, и так сильно пытался найти виноватых, что совсем забыл о том, что есть жизнь вне этих мыслей. Они постоянно жрут меня изнутри, как сраные дементоры, и у меня вообще нет сил это остановить. Я просто сижу дома, варю овсянку, которую даже не ем, и забываю о том, что заварил себе чай, а потому пью его холодным. Ещё эта сраная квартира, которая такая огромная, вообще зачем? Я там один, и даже соседи слишком тихие, так что иногда мне кажется, будто я где-то в сраном космосе, в который выбросило только меня, и это не романтичный космос – это космос для одиночек, как я, которых выбросило всех далеко друг от друга, и мы не то что не пытаемся, мы даже не хотим до друг друга дотянуться, – Тэхён почувствовал, как впервые за долгое время в его душе зашевелилось что-то, похоже на дичайшую боль и одновременное облегчение от того, что хоть кто-то выслушал его. Выговариваться было совсем не в стиле парня, так как гнетущие мысли о том, что никому не интересно то, что с ним происходит, не отпускали и на секунду, но, видимо, ему стоило дойти до крайней степени засорённости мыслей, чтобы додуматься прийти к единственному человеку на всём белом свете, которому он был не безразличен. Даже появилось синтементальное чувство боязни поднять глаза, но Ким тут же пересилил его и уставился на хёна каким-то дурацким взглядом, от которого Сокджин негромко рассмеялся, качая головой, будто он что-то там уже решил в своей умной голове, но не спешил говорить об этом вслух. И это одновременно раздражало и интриговало: неужели его хён просто высмеет его? Такой расклад событий Тэхён точно не брал в счёт. – Ты такой ребёнок, Тэ, – старший поднялся со своего места и встал прямо напротив донсёна, укладывая обе руки на барную стойку между ними и наклоняясь так, чтобы быть совсем близко, лицом к лицу, – Ты такой же, как и я. Ты не умеешь ‘правильно’ любить и ‘правильно’ поступать, ты всё делаешь по-своему, а потом страдаешь оттого, что тебя бросили. Ни тебе, ни мне в этой жизни не дано счастья в этой области, и потому я нахожу её в других вещах, просто отставляя на задний план, а ты, глупый, бьёшься лбом о стену, разговариваешь с ней и просишь отвечать тебе. Когда-то я тоже так делал, но надолго меня не хватило просто потому, что у меня нет привычки обманывать себя. Смотри. Я люблю тебя, и мы оба это знаем. Но так же мы знаем, что ты никогда не полюбишь меня в ответ, и потому я просто отпустил эту ситуацию. Ну не получается у нас ничего, сердцу не прикажешь и все дела, так зачем же мне тратить на это свои мысли и нервы? Я ставлю свою любовь на фоновой режим и молча принимаю любой исход, который это принесёт мне. А ты любишь Хосока, он не любит тебя, но, вместо того, чтобы смириться, ты ходишь вокруг да около, и совсем не хочешь, чтобы всё шло, как положено. Ты такой упрямый, – Сокджин ещё несколько минут продолжал свой поток мыслей, которые, нельзя было поспорить, у него просто прекрасно выходило излагать. А Тэхён всё смотрел в протёртую барную стойку, нахмурившись и поджав губы, будто обиженный щенок. Повисла звенящая тишина, которая впилась во все конечности тонкими длинными иглами. А что, если вселенная ошибалась насчёт него, Тэхёна? Что, если, встретив такого же человека, как ты сам, вдвоём вы сможете перевернуть цикл истории? Что, если, это совсем не конец, и ему не суждено повеситься в кладовке? Донсён резко поднял голову и протараторил на одном дыхании: – Пойдёшь со мной на свидание? *** Красивый закат, бесстрастный вечер и шум проезжающих электричек – такая свойственная этому городу атмосфера. Привычно не включая лампочек, издеваясь над привычным ходом вещей, Хосок с Чонгуком курили на кухне, будто совсем юные школьники – если немного отмотать время назад, примерно так всё и было. Самая главная искра, работающая на вечном двигателе, висела между двумя, так знакомо и приятно. В этом вечере, казалось бы, ничего особенного и не было, но только не для них. Младший медленно поглаживал ладонь хёна, который, как всегда по-детски смутившись, смотрел вниз, наверняка находя там все ответы на свои вопросы. Одна из его сухих прядей упрямо отдалялась от остальных и торчала в сторону – Чонгук смотрел на это, и убеждал себя в том, что это единственное, что позволяло верить в то, что Хосок был настоящим. Меняться пуловерами было так привычно и уютно, что никто не хотел отменять этого: на старшем висела мягкая ткань, делая его по-особенному хрупким, вся шея ныла от поцелуев донсёна, а улыбка периодически рвалась на уста. На плите мирно бурлил суп, собранный из подручных средств, а на столе покоилась большая кружка чёрного, самого дешёвого, но отчего-то такого вкусного, чая на двоих. Так было заведено у них: всё самое лучшее – только напополам. – Чонгук, я уезжаю через пару дней, мой отпуск кончается, – говорил Хосок, на йоту ощущая покалывание в области груди. Таким странным было приехать абсолютно разрушенным и несчастным, а вернуться практически целым. – Я знаю, – Чонгук затушил окурок об импровизированную пепельницу в виде прожжённой упаковки от йогурта, тот тут же шипит, расплавляя чайный пакетик, лежащий внутри, и гаснет. Младший улыбался ему мягко и заботливо, вставая со своего места и вставая напротив хёна, возвышаясь над ним и беря худое лицо в руке, поглаживая сухие щёки. Донсёну так странно было чувствовать себя счастливым, сделавшим правильный выбор, свернувшим в опасную, но обязательную подворотню. – Ты… Ты поедешь со мной? – с замиранием сердца спросил Хосок, смотря на него снизу вверх, разглядывая блестящие родные глаза, в которых утопать было так привычно. С каждой секундой, проведённой рядом, все страхи старшего отходили на второй план, он всё меньше боялся чего-то неизведанного и всё больше любил, наполнялся изнутри не привычными осколками и желчью, а самой настоящей нежностью, которая, казалось, была только в его ‘прошлой’ жизни. – Солнце, конечно, поеду, куда ты уже без меня собрался? – Чонгук ухмыльнулся, наблюдая за тем, как старший покраснел и улыбнулся так чисто и счастливо. Такие улыбки донсён хранил всегда внутри, в самом важном органе, чтобы уж точно никто не мог отобрать и присвоить себе. Хорошо, что Хосок ни к кому и не рвался и никому больше не хотел дарить свои улыбки, нежности и томные прикосновения. В нём было всё, в чём нуждался младший, и отдавать совсем не было жалко, когда каждая мелочь шла только на пользу, смазывая почерствевшую душу Чонгука, словно бальзамом. – Я очень рад это слышать, – прошептал старший, позволяя опустить на один уровень с собой и мягко, совсем немного приторно поцеловать. Интересно, во всех остальных вселенных они тоже вместе? Или, быть может, совсем не знают друг друга? В какой-то из них Хосок ищет Чонгука и находит только к сорока, а в какой-то: Чонгук американский посол, а Хосок его секретарь; в одной из они – случайные незнакомцы, которых зарисовывает уличный художник, и, кроме как на этой картине, они больше не встречаются никогда. Но старший точно знал, что в большинстве из них – парни, по задумке вселенной, всегда вместе, а даже если нет, то он был бесконечно благодарен за то, что их вселенная была исключением из дурацких правил. Чонгук целует Хосока во вселенной, где они – девушки, и старший носит длинные юбки и тонкие маечки, завязывая в длинных рыжих волосах ленты, а донсён из христианской семьи, где не приемлют такие отношения, потому, во время одной из служб, они садятся зайцем в первый попавшийся поезд и навсегда уезжают из этого города, чтобы быть счастливыми. Чонгук целует Хосока, когда они – всего лишь работают в одной службе по доставке пиццы, и их заказы путаются, так что парни вынуждены встретиться на нейтральной территории и обменяться, но старший ломает руку, слишком быстро разгоняясь на велосипеде, а донсён везёт его в пункт первой помощи. Чонгук целует Хосока даже когда у тридцати пятилетнего хёна – двое приёмных детей, и он работает менеджером по продажам, а младший глупо влюбляется в него и ждёт того допоздна у громадного офисного здания с цветами. И, несмотря на то, что Хосоку удавалось несколько раз ускользнуть, он всё равно влюбляется в ответ, потому что тот покупает его детям глупые игрушки и таскает их на шее. И неважно, что в тысячах или даже миллиардах вселенных кто-то из них погибает до встречи, а кто-то влюбляется во всех подряд, но пропускает именно того, кого следовало бы заметить, ведь Чонгук целует Хосока прямо сейчас, стоя на их протёртой кухне, в стенах которой скрипит отопление, а прядка старшего всё не ложится на своё место.