Он обаятелен, или Что расскажет вомфалитая литца?

      Журналисты превзошли себя.       В кои-то веки им не надо было ничего выдумывать — достаточно было правдиво осветить происшествие на Турнире Трёх Волшебников. Что они и сделали. Вытащили на свет историю Барти Крауча, в подробностях расписали смерть Седрика Диггори, опубликовали материалы аврорского расследования. Рассказали о возрождении Волдеморта.       Шокированные тем, что целых полгода жили в неведении, люди бушевали. Уже неделю — с той самой скандальной статьи в Пророке — у входа в Министерство то и дело оказывались группки решительно настроенных магов, жаждущих правосудия. Секретари едва не глохли от обилия громовещателей, тут и там в воздухе переливались всеми цветами громадные надписи и символические изображения костров. Мало того, несмотря на строгий запрет Министерства, вокруг Азкабана происходило примерно то же самое, только агрессии и кровожадности в лозунгах магов было в разы больше.       Для визитов к Волдеморту Северус завел просторный плащ с широким капюшоном. Министр в последнее время слишком часто шел на поводу у людей, и перспектива потерять пропуск в тюрьму, если кому-то из толпы на дрейфующей рядом с островом платформе станет известно о его визитах, не казалась такой уж абсурдной.       Воздух под аркой, служащей входом в Азкабан, был плотным и упругим от количества охранных чар, которые, впрочем, беспрепятственно пропускали холодный морской ветер. Он гулял некоторое время в замке-колодце и уносился вверх, к серому небу. До Рождества оставалось меньше недели, и какой-то идиот повесил над аркой веточку омелы, которая тут же поникла и стала выглядеть так, будто провела в этом месте уже не один год.       Сегодня, как обычно по вечерам, дежурил Харди. Его напарник — точнее, напарница, как выяснил Северус два дня назад, по-прежнему оставалась невидимой в его присутствии, но зельевару казалось, что безмолвного неодобрения и настороженности с ее стороны стало меньше. Но это, конечно, было плодом его воображения.       В его голове вообще крутилось множество бесполезных и нелепых в своей неуместности мыслей. Он считал дементоров по дороге к камере и, кажется, начинал различать их; каждый раз он взглядом приветствовал двух облезлых кошек, давних здешних обитательниц, по всей видимости, а те привычно пялились на него выпуклыми глазищами и недовольно виляли хвостами; от дежурки до лифта было тридцать шагов, поездка занимала девяносто три вдоха — ни секундой дольше. Все эти детали врезались в память и почти сводили его с ума. Потому что были предвестниками встречи.       Дверь камеры как всегда закрылась за спиной. Серебристая лань встревожено переступала тонкими ногами тут же, в паре метров от зельевара. У него есть полчаса.       Из глубины — впрочем, какая глубина у тесной каменной клетушки? — камеры послышался полный отчаянного облегчения выдох, и собственные ребра вдруг показались Северусу невыносимо тесными.       Он сидел на полу — как всегда истощенный и еще более бледный, как будто вместе с положительными эмоциями дементоры высасывали из него и густую, мутную жидкость, которую с натяжкой можно было назвать кровью. Костистые запястья и щиколотки по-прежнему были плотно перехвачены крепкими ремнями, длинные цепи от которых тянулись к стене и исчезали в каменной кладке. Северус знал, что они могут мгновенно укоротиться, оставив пленника прикованным к стене, если тот попытается навредить себе. Альбус позаботился о том, чтобы Волдеморт не мог сбежать даже таким способом.       Его спина была сгорблена настолько, что подбородок касался груди. Не то от бессилия, не то он пытался свернуться в клубок, спрятаться, согреться. Северус знал, что ему холодно.       Поверх его извечного балахона была накинута мантия — такая же, как у Снейпа. Она действительно прежде принадлежала ему. И хотя согреться в Азкабане не помогли бы и десять зимних мантий, он все равно оставил ее Волдеморту — хотя бы затем, чтобы не видеть выпирающих костей и бескровной кожи.       Смерть от истощения ему не грозила — как, в общем, и любая смерть — уж об этом Альбус побеспокоился. Хоть ему и наверняка пришлось столкнуться с недоумением, а то и протестом со стороны министра. Рассказывать ему о крестражах Дамблдор не собирался, и Фадж явно был не против, чтобы Волдеморт умер от голода или болезни. Северус не знал, как Альбус убедил его, но так или иначе, одна из цепей, тянущаяся к руке, переплеталась с тонкой трубкой, через которую прямо в вену мага поступал питательный раствор. Это помогало избежать обезвоживания и смерти от голода, но Волдеморт все равно медленно становился похож на скелет.              Зельевар снял капюшон и подошел ближе, опускаясь на каменный пол — прохладный, но не ледяной, спасибо Альбусу. Он опасался приближаться к магу только в первый раз. Ждал обвинений, приказов, да Мерлин раздери, был уверен, что за неимением палочки Волдеморт просто задушит его голыми руками, разорвет своими длинными, не по-человечески острыми ногтями.       Этого не было.       Северусу сложно было представить, что на его повелителя дементоры повлияют так же, как на десятки других заключенных. Даже, пожалуй, хуже — те сходили с ума за недели, а Волдеморту хватило нескольких часов, чтобы потерять себя.       Он тогда тянулся к его Патронусу, безотчетно, инстинктивно, натягивая цепи, и заметил Северуса только спустя несколько минут, когда немного пришел в себя. Совсем немного — только перестал трястись и смог смотреть прямо. И назвал его по имени. Узнал.              — Северус? — Волдеморт выдыхал слова, будто забыл, как разговаривать. — Почему так долго?       Никаких больше вопросов. За целую неделю он так и не спросил, как оказался в Азкабане. Отдавал ли он вообще себе отчет, что произошло? Северус опасался спрашивать. Если маг думает, что его просто в очередной раз подводит тело, а не дементоры из-за двери тюремной камеры пьют на завтрак жалкие крохи счастья, которыми он располагает, то пусть так и остается. Поэтому Северус молчал. А Волдеморта интересовало только одно — «почему так долго?».       — Я пришел, как только смог, — мягко проговорил зельевар и поднес ко рту мага флакон с обезболивающим зельем.       Харди вышагивал где-то в середине коридора за тяжелой дверью и подходил не раньше, чем Северус был готов возвращаться, следящие чары на камере были завязаны на жизненные показатели Волдеморта и магический фон, и никого не интересовало, какие слова прозвучат здесь. Он мог позволить себе проклинать Темного Лорда или издеваться над ним — тот, с ужасом понимал Снейп, стерпел бы все за возможность полчаса в день быть под защитой его Патронуса, получать свое зелье… И видеть рядом человека. И Северус, наплевав на все, был с ним мягок. Не видел смысла что-то изображать — презрение, безразличие. Волдеморту было все равно, от него остались только примитивные инстинкты. Что же стало с разумом мага — разрушен ли он из-за соседства с дементорами или просто закрыт, спрятан где-то глубоко — Снейп не знал. Но собственная мягкость к этому существу помогала не сойти с ума. Он привык позволять себе незначительные мелочи и держаться за них, когда наступали сложные времена. Обманывать себя вошло в привычку давно и плотно, и сейчас он продолжал традицию.       Северус придержал голову Волдеморта и закапал зелье в покорно раскрытые глаза. Капли почти потеряли свою эффективность. Неудивительно, учитывая условия, в которых его содержали. И все же зельевар упорно продолжал использовать их, а еще — снова изменил рецепт обезболивающего зелья. Теперь оно скорее напоминало наркотик, и в обычных условиях было бы опасно, но в данном случае казалось Снейпу — а значит и его Обету — меньшим из зол.       — Ты снова уйдешь, — Волдеморт повернул к нему голову, прикрывая глаза. Капля зелья стекла по его щеке, и Северус автоматически вытер ее рукавом своей мантии.       — Уйду, — честно ответил он. — Но вернусь.       — Каждый раз, когда я просыпаюсь, тебя нет, — тоном обиженного ребенка, который так не вязался с тихим надорванным голосом, сказал он, и Снейп не нашелся, что ответить.       Ядерная смесь, которой он поил Волдеморта, действительно оказывала снотворное действие. Обычно маг проваливался в наркотическое забытье как раз к тому моменту, когда время Северуса подходило к концу, и Харди открывал дверь. И его сон казался зельевару благословением, потому что он был уверен — если его визит снова закончится мольбами Волдеморта не уходить, как было в первые несколько раз, он этого попросту не вынесет.       А так маг засыпает, не меняя позы, тянется в полудреме к теплому телу Снейпа, который не может найти сил отстраниться — только закрывает сознание на случай, если снова нечаянно прикоснется к ледяной волдемортовой коже. Он не боится, что тот станет рыться в его голове — маг вряд ли помнит, что такое легилимеция, и у него совершенно точно нет сил, чтобы ее применить. Северус боится сам провалиться в его мысли — так уже случилось однажды, когда он позволил себе слишком сильно проникнуться состраданием к этому существу, задуматься, почувствовать.       Он никогда мысленно не возвращался к тому вечеру. Оградился от этих воспоминаний, дав себе зарок больше никогда не расслабляться до такой степени. Потому что если чудеса и случаются — то только однажды. А то, что ему удалось сохранить рассудок, хлебнув лишь малую долю мешанины из чистой боли, животного страха, отчаяния, тупого безразличия и безысходности, такой абсолютной и всепоглощающей — можно было объяснить только чудом.       Если бы его прощение могло освободить мага — Северус бы простил.       «Не принимай это близко к сердцу» — сказал ему Альбус, когда он уже немного приспособился к такому ритму жизни, но так и не смирился с тем, в каком положении оказался Волдеморт и какие чувства в нем, Снейпе, вызывают его мучения. Не принимай близко к сердцу. Он старался. Не принимать. Но проблема была в том, что с этой затеей он опоздал катастрофически. На месяц, год, два десятка лет? Мерлин его знает. Северус ответил ему, что все под контролем. А потом, когда уровень скепсиса во взгляде Альбуса стало невозможно игнорировать — что работает над этим.       Жизнь приобрела размеренный ритм — не было больше душных часов в ожидании непонятно чего в одной комнате с Волдемортом, да и в лаборатории он проводил меньше времени — не видел смысла экспериментировать теперь, когда любое лечение не принесет плодов. Несколько часов после уроков занимало приготовление новой порции обезболивающего, потом он уделял время почти забытым обязанностям декана и преподавателя — проводил отработки, проверял работы, и старался не смотреть на часы каждую минуту. А ровно без пяти девять забирал из своих комнат приготовленные флаконы, накидывал мантию с капюшоном и трансгрессировал в Азкабан. Возвращался к десяти, не то чтобы огорченный или злой — но как будто в очередной раз оставивший в тюрьме кусочек себя. И ложился спать, без зелий отключаясь буквально за несколько секунд.       Проводились пресс-конференции, шумели праздники, оживились даже самые ленивые и безразличные — читали газеты, дискутировали, осуждали и гордились. Вся эта суета, казалось, обходила Северуса стороной. Но полчаса каждый вечер, наполненные жалостью, неприязнью и болезненным, почти мазохистским интересом, стократ превосходили политический и общественный переполох по части зашкаливающих эмоций. Как так вышло, что он оказался в самом центре национальной драмы, и почему она приобрела для него непозволительно личный характер? Мордред его знает.       Зельевара магнитом тянуло в камеру — и дело было не в Обете. И не злорадстве, или проснувшейся вдруг преданности своему сюзерену. Там — здесь — был Волдеморт. Но Северус со всей своей упертостью и дотошностью не позволял своей странной одержимости отражаться на работе — брал эмоции под контроль и руководствовался трезвым расчетом. Привычно, трудно, обнадеживающе. Ничего другого ему никогда не оставалось.       Покинуть камеру было едва ли не сложнее, чем войти в нее. Волдеморт спал, уткнувшись в его плечо или вцепившись пальцами в мантию. От длинных ногтей его избавили — чтобы не возиться потом с изодранными венами — и его руки стали совсем человеческими. Северус поправлял на нем сползшую мантию — цепи не позволяли надеть ее, поэтому приходилось накидывать на плечи — вставал, и не оглядываясь шел к двери. Харди приходилось ждать раздражающе долго, и зельевар рассматривал темные каменные стены, стыки между ними и дверью, толстый металл гоблинской работы. Поворачиваться спиной к Волдеморту было неуютно, но уходить оглядываясь, сознавая, что через пару часов наркотическая дымка рассеется, он проснется и снова станет ждать его, долго, почти вечность по меркам этого жуткого места — было сложнее.              Харди не терял бдительности, но отбросил враждебность, которой встретил Снейпа в первый раз. Сегодня же он был едва ли не дружелюбен, хоть его усталость и была очевидна. Практически идиллия — сложное задание, особо опасный объект, плодотворное сотрудничество — если бы не эти полчаса, значимость которых Харди вряд ли мог понять. Никто не мог понять, скорее всего потому, что она была исключительно плодом северусова воображения. Видимо, для не склонного к фантазиям зельевара помешательство должно было начаться именно так.       Полторы минуты в кабине лифта, недолгое путешествие по заученной наизусть дороге до дежурки. Привычное «до завтра, мистер Снейп» и «доброй ночи, Харди». Вот только больше они с Харди не встретятся.       ***       — Почему то, что я полтергейст, для тебя проблема? Я материален, разумен, со мной гораздо интереснее, чем со смертными, — настойчиво спрашивал Пивз, усевшись по-турецки почти под потолком, откуда внимательно наблюдал за своей возлюбленной.       — Ну-у… — протянула Алиса. — Я ведь тоже смертная. А ты, по сути, нечисть.       — Пф! — от возмущения упомянутая нечисть сделала сальто и вернулась в прежнее положение. — Нечисть — это инфери и водяные, а я жертва проклятия. А раньше был самым настоящим человеком.       — Семь веков назад?       — Думаешь, это не считается?       — Считается, наверное, — серьезно задумалась слизеринка.       Полтергейст никогда не рассказывал ей, как появился в школе, и она простодушно считала, что он был здесь всегда.       — А как это произошло? — с любопытством спросила она, ожидая услышать высокомерное «разве ты поймешь, если я тебе расскажу?» или глупую историю, состоящую из вранья и междометий.       Это было бы привычно — ее друг отличался неуемной фантазией и временами выдумывал небылицы на пустом месте, просто от скуки, но сегодня он явно решил ее удивить.       — Несчастный случай, — нехотя проговорил Пивз. Помолчал, собираясь с мыслями, и продолжил:       — Раньше в школе было гораздо меньше запретов, а фантазия у учеников работала лучше. И какие-то слизеринцы доэкспериментировались.       — А на каком факультете учился ты? — перебила его девочка, но полтергейст не обиделся и даже ответил.       — Когтевран. Тоже на втором курсе. Правда, в то время мы уже проходили серьезные проклятия, а не как вы, возились с простейшими чарами щекотки.       Райс с независимым видом фыркнула.       — Короче говоря, двое старшекурсников со Слизерина в свободное время проверяли рецепты из книжек на практике, а я… Я просто удачно им подвернулся. Они хотели заколдовать шлем от доспехов так, чтобы тот, кто его наденет, превращался в уродливого гнома, — Пивз широко ухмыльнулся и замолчал.       — Ну и что, что гнома? — не поняла Алиса. — Снял бы шлем — и расколдовался.       — Если бы, — фыркнул полтергейст. — Кандида объяснила мне потом, что из-за того, что доспехи в Хогвартсе и так заколдованы, а эти умники еще и напортачили с заклинанием… Короче говоря, гномом я стал, только вот мое тело мне больше не принадлежало. Магия Хогвартса позволяет мне быть материальным по своему желанию, но настоящее тело, из мяса и костей, спрятано в подземельях под чарами Стазиса.       — Почему? — изумилась девочка. — Это тоже часть проклятия?       Пивз надулся от важности, наслаждаясь ее сочувствием. Но через пару мгновений понял, что Алисе не до шуток, и успокоил ее:       — Нет. Кандида сказала, что может расколдовать меня, но я не захотел. Летать, становиться невидимым и делать, что душа пожелает — что может быть лучше? Она попыталась сделать это насильно, но я сопротивлялся изо всех сил, и в итоге она махнула рукой. А мое тело спрятала на случай, если я передумаю и захочу вернуться.       — Одного не понимаю, как ты попал на Когтевран? Тебе бы в Гриффиндор, — задумчиво проговорила девочка.       — Годрик показался мне слишком строгим. Здоровенный такой мужик, и знаешь, какой голос? Чуть стены не тряслись, когда он говорил. Я как представил, что он будет орать «Пивз, не смей!», так сразу к Кандиде захотел. Ну и попал, не такой уж я и дурак, — полтергейст скорчил уморительную рожу.       — Точно Гриффиндор, — рассмеялась Алиса. — Значит, ты так и не захотел расколдоваться?       — Может, и захотел. Недавно, — неожиданно тихо сказал Пивз.       — Но ведь Кандида давно умерла, — осторожно сказала девочка.       — Это не важно, — оживился полтергейст. — Она оставила инструкцию, ты все поймешь.       — Я? — изумилась Алиса.       От серьезности, с которой говорил Пивз, ей стало не по себе. Не то, чтобы она не хотела помочь. Он ей нравился, и история его была до ужаса интересной, но девочка ни на секунду не забывала, что перед ней — шкодливый полтергейст. Веселый, по-своему добрый, но превыше всего ценящий шалости и подлянки.       — Ты мне не веришь, — вздохнул он так горько, что Алисе стало по-настоящему его жаль.       — Я не знаю, чем могу помочь. Лучше обратиться к директору или декану…       — Ерунда. Все действительно очень просто, — воспрянул духом Пивз. — А с директором потом как-нибудь все утрясем.       Девочка наблюдала за тем, как он быстро кружится в метре над полом, иногда забывая переступать ногами по воздуху, и бормочет что-то вроде «сначала в башню, да-да, где-то там вроде бы валялся, потом сюда, подземелья… не помню комнату, комнату…» и смирилась с тем, что отговорить его от задуманного ей не удастся. Впрочем, не то, чтобы она по-настоящему этого хотела. Это же настоящее приключение, совсем как у Гарри Поттера!