Пробуждение

Открыть дверь, осторожно разуться, скинуть сумку. Поздороваться с пустотой. — Я дома. Я дома. Мой дом — мертвое и пустое здание, в которое больше никто не придет, никого здесь больше не будет. Не будет никогда родителей, потому что умерли, не будет брата… Потому что, правда, лучше б умер. Я не был на похоронах. Пропустил прощание с родными. Когда думаю о том, что присутствовал при фактическом отходе их в мир иной, лучше не становится. Я хожу в Академию и пытаюсь скрыть свои странности. Все думают, что я замкнулся после трагедии; я думаю, что у меня посттравматический синдром (я вроде читал о нем в том мире), и поэтому столь многие вещи вызывают у меня странную реакцию. Резкие крики детей меня вгоняют в беспокойство, которое иногда превращается в липкий ужас; безобидный отблеск на воде вызывает приступ паники. Сижу я обычно на самой задней парте, у окна, и это действительно прекрасное место — так я хорошо просматриваю пространство со всех сторон, спина защищена, но не чувствую себя взаперти — если что, можно выпрыгнуть в окно. Я очень хорошо себя контролирую. Правда хорошо. Когда я хочу по-идиотски захихикать, безумно закричать, когда чувствую, что проваливаюсь в сон, что плаваю где-то на грани — такое мерзкое ощущение грядущего кошмара; этого нельзя допустить, они не должны узнать, — я, разумеется, никогда этого не делаю. Никто до сих пор не знает, насколько сильно я боюсь и, собственно, чего я боюсь. Никто и не узнает. Больше всего на свете я боюсь трех вещей: сна, возвращения Итачи и того, что все, все вокруг узнают, каков я на самом деле. И это все очевидно. Мои сны чаще всего — кошмары. Разумеется, поэтому я стараюсь спать как можно меньше, но понимаю, что это не окажет никакого хорошего влияния на мое состояние — что физическое, что психическое. Надо бороться со страхами. Пока бороться не получается. Я сплю четыре часа в сутки — чем меньше, тем лучше, — а остальное время «сна» трачу на медитации. Медитации полезны. Я открыл, что они намного лучше сна — разум восстанавливается, упорядочивается, а не терзается ужасом. Я достиг в медитациях большого успеха — наверное, один из немногих, кто не пытается уснуть во время них (в основном из-за страха). Это мое состояние ненормально, но я стараюсь его скрывать, поскольку если сейчас получу репутацию впечатлительного слюнтяя или сумасшедшего — потом вовек не отмоюсь. Пара отвратительных инцидентов уже была, но я отучил кого бы то ни было распускать язык о ситуации с моим кланом. Пусть лучше считают меня замкнутым социопатом. Впрочем, я думал, дома должно быть что-то, что поможет. В конце концов, мои родители были шиноби и прошли войну — у них не могло не быть кошмаров. Нашел только несколько стандартных аптечек, лекарства для детей и несколько специфических снадобий для шиноби. Из чего-нибудь успокаивающего — разве что зеленый чай. Крепкие люди были мои родители. Пью чай. Честно говоря, больше помогает осознание того, что этот чай пили родители, чем его природные свойства. Когда подумал о том, что он закончится, разрыдался. Буду пить его только по праздникам. На Обон. Второй мой страх, связанный с возвращением Итачи, объяснить сложнее. Этот страх иррационален и глуп — Итачи не вернется, не посмеет это сделать, не позволят ему шататься по деревне. Да даже если я его встречу, я не испугаюсь: приму бой или отступлю, неважно, но не испугаюсь. Я и не боюсь его, на самом деле, хоть и осознаю его силу. Я боюсь не его, а встречи с ним. Я знаю, что эта встреча несет. Я не смогу больше убегать от этого и закрывать глаза на эту необходимость. Я буду должен сделать однозначный выбор: убить его или оставить в живых. Простить или заставить страдать. Я должен буду пойти на поводу либо у своей жажды мести, либо у ещё существующих отголосков родственных чувств — и что бы я ни выбрал, я буду испытывать к себе только отвращение. К себе и к бессилию что-либо изменить. Я уже чувствую эту отвратительную горечь. Я уже ненавижу это. Третий страх кажется таким глупым и нелепым, по сравнению с этими… На самом же деле я, всегда желавший всем понравиться, добиться чужого уважения, постоянно жаждущий одобрения моей семьи — похвалы моего отца, матери, внимания брата, — всегда боялся того, что все узнают, насколько я не соответствую их ожиданиям. Что в той, что в этой жизни я так хотел, чтобы меня любили, замечали мои успехи, хвалили. Меня считали ребенком-гением в семье и с удовольствием мною хвастались, но при малейшей оплошности мои заслуги были забыты — зато вспоминались все прегрешения. Разумеется, я не испытывал этого давления со стороны всей семьи, лишь со стороны наиболее авторитетного и влиятельного его члена, остальные же были более индифферентны, хоть у них и можно было всегда найти утешение. В итоге их гордость за меня заставляла снова и снова цепляться за эту планку в страхе их разочаровать — просто замкнутый круг тщеславия. Даже сейчас, когда у меня не осталось близких людей, я не могу себя опозорить и опозорить наше имя. У меня нет выбора. Я должен быть идеальным. Такой глупый и нелепый страх. И, как и другие мои страхи, он делает меня абсолютно бессильным перед ним.