Когда началась гроза

      Слова оседают эхом в ушах. Ветер усиливается, превращая жженную листву в кружащий серпантин у ног, но меня как будто приковывает к земле за онемевшие от холода ступни.       Вдали слышится выстрел, хлопок и душераздирающий волчий вой. Сингер кричит со стороны машинной свалки и, не дожидаясь ответа, решительным шагом с… винтовкой? — винтовкой! — направляется к нам:       — Живо в дом! Сейчас же!       Дин не спускает с меня ожесточенного взгляда, сдвигает брови, но, достав из-за пазухи пистолет, слушается. Его друг, выждав с секунду-другую, прихрамывая идет следом. Подхватив меня под локоть, Сингер, опасливо оглядываясь назад, ведет к дому, захлопывает дверь за спиной и дает оружие в руки:       — Стрелять умеешь? Нет? Научишься! Прикрой нас!       Возразить я не успеваю; стою с открытым ртом, дрожащими пальцами обхватывая тяжелую рукоятку.       Дурдом. Я попала в сумасшедший дом, сошла с ума или сойду вместе с окружающими. Кругом суета: мужчины наскоро рассыпают соль по углам, у двери, меж щелью старых окон, заряжают ружья, когда я приросла к месту.       — За окном никого нет, — констатирует тот, что повыше. — Тихо. Даже слишком.       Как в воду глядел. Тусклая лампа над моей головой тихо потрескивает, мигает и с щелчком гаснет. Мелкая дрожь берет картины на стенах, чьи металлические рамки стучат об гипсокартон под выгоревшими обоями. Бросив взгляд налево, я вижу, как не убранные Бобби пустые бутылки танцуют по полу, с письменного стола парами падают книги, замусоленные стекла окон распахиваются, как от удара.       Сверкает молния. Гром. Раскат сотрясает дом, и мне приходится поджать губы, только бы не закричать со страху.       — Проверьте второй этаж! Закройте окна и двери! — Сингер отпускает приказ и ободряюще кивает в мою сторону.       Кажется, под домом несется оползень, намереваясь расколоть дом надвое. Бобби вскидывает ружье, но что-то бьет его по руке и пригвождает к стене с такой силой, что ломаются слабые доски, и трещины расползаются мелкой паутинкой по красной стене. Ружье, равно как и фонарь, падает из его онемевших пальцев.       За входной дверью, под полосой каменистой соли, противно слуху скребут звериные когти. Оно скулит, изредка срываясь на едва слышный лай.       Дин морщится, наступает на осколки стекла и подходит ко мне. Животное за дверью спускается на рык, роя когтями яму в прогнивших досках, но ничего не выходит. Дин оказывается совсем близко, и судя по звуку, животное опирается передними лапами на дверь, отчего та ходит ходуном на пару с домом.       Удар, еще один. Я прижимаю винтовку ближе к себе, врезаясь в Винчестера взглядом, как дом сотрясает очередной раскат грома. Дин падает на колено, вскинув ружье, готовый к выстрелу. Выломанная в сердцевине дверь со скрипом отворяется, но за ней никого нет. Ни зверя, ни единой души.       Сложившуюся тишину разрушает звон цепи; увидев спустившегося по лестнице Двухметрового, замечаю, как холодная сталь ложится на его шею. Он умудряется протиснуть пальцы меж звеньями, ослабив хватку, и вдохнуть, но падает на спину, болезненно моргая.       — Сэм! — Дин вскакивает на ноги, направляется к нему, но ждет его учесть Сингера, пригвожденного к стене.       Парня тащит по полу, но тот даже не сопротивляется: ноги вовсе слабо дрыгаются, руки уже не крепко держат удушающую цепь.       Я сглатываю, рассерженно вытираю глаза, пряча проступающие слезы. Соберись, мать твою! Мигрень буквально сжимает мою пульсирующую голову, дышать нечем.       Стрелять! Мне нужно выстрелить один чертов раз и не промахнуться! Подняв, казалось бы, неподъемное ружье, я прищуриваюсь, а внутри все болезненно сжимается.       Выстрел — мимо. Еще раз — промахиваюсь. Стреляю в пустоту, в невидимого зверя, да только не выходит. В глазах все плывет, и шатающийся из стороны в сторону дом не дает толком прицелиться. Не убей я его — совершу непростительную ошибку, но делаю вовсе невозможное.       Дом сотрясает очередной раскат громоподобного рыка, и я содрогаюсь вместе с ним.       Пожалуй, страх был бы логичнее, однако я испытываю лишь огромное удовлетворение, увидев, как сизые капли крови растекаются по надтреснутому полу, уходя следом своего хозяина.       Выпускаю из трясущихся рук еще не остывшее от выстрела ружье, опираюсь рукой на вибрирующий диван, с облегчением наблюдая, как скрипучая дверь затворяется обратно. Волчий вой стихает, и дом наконец перестает дрожать.       Дин, подобрав оружие, помогает Бобби подняться на ноги. Тот, отряхиваясь от осколков, шарит взглядом по полу, высматривая нечеловеческую тусклую кровь. Затем, хлопнув меня по плечу, проходит через гостиную к запыленному шкафу, полках которого беспорядочно сгрудились бутылки со спиртным. Достает чекушку паленого бренди, плещет в стакан и выпивает залпом, прежде чем решается заговорить:       — Раз вы здесь, чертовы балбесы, значит, Джон…       Дин болезненно прячет взгляд в тусклой лампе и потирает переносицу. Лицо Бобби сереет от горя. Искаженное гримасой боли, оно вдруг кажется неестественно детским из-за морщин. Он снимает грязную кепку, и все ясно без слов.       Джон мертв. Ноги, кажется, подгибаются, но я даже не шелохнулась.       Мы стоим в тишине, отчего Двухметрового едва потряхивает от сдерживаемых эмоций, как и Винчестера. Он снова вцепляется напряженным взглядом в мое лицо:       — Кто ты? Любовница? Может, жена? Тебя называть мамой?       Он снимает сумку с левого плеча, зацепив подмышкой заряженное солью ружье, и швыряет ее мне под ноги с грохотом, подобным разрыву вьетнамского снаряда. Из плетеного края, приоткрытого от расходящейся молнии, я замечаю свою одежду. Край шелкового платья, больше похожего на ночную сорочку, торчит кружевом вверх, и я понимаю, о чем только мог подумать этот несносный, исходящий презрением ко мне…       — Нет, — выплевываю я, качая головой. — Ты…       Идиот? Узколобый? Осел? Я замолкаю, чувствуя, как меня трясет, и от этого вздох кажется более судорожным.       — Дин. — Я слышу успокаивающий тон, отчасти знакомый. Дин назвал его Сэмом. Я приглядываюсь, выискивая сквозь иссохшую на лице кровь признаки знакомства, и только родинка на левой щеке выдает его. Господи, Сэм! Двухметровый, больше похожий на медведя, когда-то даже ниже меня ростом. Сэм — Сэмми — Винчестер! — Ты бы помягче, Дин.        Дин кивает, не отводя от меня взгляда, сильно стиснув зубы:       — Отчего же, Сэм? Мы гребаный год провели в его поисках, а по его смерти я нахожу это! — Дин вынимает из внутреннего кармана куртки сложённый вдвое лист и бросает его на стол. — Он, словно отец года, пока его дети ломали кости, развлекался в Коннектикуте, а после погиб при таинственных обстоятельствах, и, приехав сюда, я застаю белоручку у крыльца! Где же зеленый газон и белый заборчик, а? Милая?       — Остынь, Отелло. — Бобби злостно хватает со стола лист, бегает глазами по тексту, затем смотрит на Дина: — Это?..       — Именно, — тот подтверждает его догадки. — Личный счет отца, единственный аэродром в случае… — И тут же осекается.       В глазах Бобби злоба сменяется тревогой. Он спешно сворачивает лист, явно над чем-то размышляя. Наливает двойную порцию и, не поморщившись, выпивает залпом.       — Девчонку Джон привез месяца три назад, а то и четыре. Грязное дело: альфа-оборотень, лакомившийся исключительно… — Бобби замолкает. Осторожно смотрит на меня, но затем продолжает: — Неверными. Бармен из Огайо, богач в «Белладжио» и Чейс Реннер — офицер из Нью-Йорка.       — Реннер? Как Палач Дамер*?       — Нет, как «Черная невеста», Дин, — бьет в яблочко Сэм, вытирая краешком полотенца засохшую кровь. Так меня окрестили в каждой газете, в каждом новостном заголовке и забегаловке, где крутят «MetroNews1». — Чейс Реннер, жених, убитый накануне свадьбы, с вырванным сердцем… Вот черт.       — Громкое дело. Федеральный розыск, волонтеры и целый Нью-Йорк за плечами сочувствующих, — добавляет Сингер. — Последнее, что я слышал, как они собрались подписывать чертову петицию о…       …введении инъекции.       Смертная казнь, распространявшаяся на особо отбитых преступников и в основном на террористов, имеет место, если ты зверски расправляешься с заслуженным офицером полиции. Приговор безапелляционный. Суд присяжных вряд ли поверит в существование оборотней и прочего дерьма.       Я крепко жмурю глаза, садясь на шаткий стул, — сейчас только бы провалиться в забытье. Я даже согласна скормиться недавнему волку! Лучше, все лучше, чем красивое бледное лицо, терзающее из подсознания ежедневно, ежечасно, ежеминутно. Из-за этого я совсем перестала спать.       Дин садится напротив, ставя ладони домиком на сером столе.       — Ничего сказать не хочешь? Как там тебя…       — Хелен, — представляюсь я старому знакомому. За его спиной в лице Сэма я не вижу ни одного проблеска узнаваемости.       — Ничего сказать не хочешь, Хелен?       Хочу. И даже очень.       Сказать, как каждое утро я открываю глаза, удивляясь тому, что пережила еще одну ночь. Хочу сказать, но оттого чаще закрываю рот рукой, только бы не закричать, потому что хожу по кругу, переживаю наяву «Божественную комедию» девяти кругов ада и с тем же удивлением засыпаю в пустой холодной постели. В чужом доме. В доме, где нет его и любого намека или места «нормальному». Но вместо этого отвечаю:       — Нет. Мне нечего тебе сказать.       — Почему? Может, волчонок пришел по твою душу?       Глупо, боже! Как глупо! И, что обиднее всего, меня его глупость без ножа режет! Я поднимаюсь со стула, громко проехавшись на нем по полу, ставлю ладони по обе стороны стола и, склонив голову к нему, спускаюсь на шепот:       — А может, по твою, ничего не стоящую? Дин-карманник-Винчестер.       Он молчит. В неизменных глазах цвета молодого ореха так же неумолимо пляшут черти, но он продолжает молчать, и только кривая улыбка, жутко идущая его до тошноты идеальному лицу, говорит в ответ.       — Так я и думала. — И я ухожу — гордо, насколько это возможно, но только это слово выжигает меня, потому что идти мне некуда, не к кому и незачем. Теперь Джон мертв, а значит, Сингеру я больше ни к месту. Полиция быстро найдет меня, ведь теперь никто не остановит меня в попытке связаться с матерью. Теперь все будет иначе.       Я дохожу до лестницы, вцепляясь в перила, и спустя три ступени закрываю рот свободной рукой, сдерживая громкое рыдание.

***

      Проснувшись от очередного кошмара, кладу холодную руку на горящий лоб, словно в бреду, которому ни конца, ни края не видно. Не знаю, как давно села луна, поднялось солнце, и есть ли оно вообще. В комнате стоит мрак. У меня болит горло, пересохло во рту, лицо опухло и до сих пор бесшумно трясет. Перевернувшись набок, я фокусирую туманный взгляд на прикроватном столике: 4:32 pm. 11SEP. Я проспала больше, чем два дня. Я проспала больше, чем четыре месяца с того дня, как не стало тебя.       — Хватит, — говорю я себе. Но в седьмом часу ничего не меняется. Дождь льет как из ведра, тарабаня по крыше металлическим звоном. Я продолжаю смотреть на стекающие капли сквозь запотевшее окно, когда раздается скрип двери за спиной. Первая мысль — Сингер вновь принялся за старое, принес кашу или того гляди решил сдержать обещание — выгнать на улицу погибать подобно собаке, но нет.       Я сажусь в кровати, чувствуя боль в груди, и не верю глазам: в дверном проеме стоит, мать его, Винчестер-старший с проклятой сумкой в руке.       — Привет, — произносит он, потирая затылок. Он выглядит уставшим, едва потрепанным и точной копией отца, напрягает лоб, отчего глубокая морщина ложится между бровей. — Не разбудил?       — Нет, — в полушепоте отвечаю я. Голос напрочь сел: — Зачем пришел?       — Я нашел их в машине отца. — Дин неуверенно ставит возле двери сумку. — Слушай, мне… мне жаль.       — Мне тоже.       Повисает пауза.       — Что ж, — Дин мнется и, не дождавшись ответа, уходит, тихо прикрывая за собой дверь. Я прислушиваюсь: какое-то время он стоит за дверью, но все же уходит.       В сумке оказывается немало вещей. Джон упаковал как минимум два платья, тройку джинсов, футболки, даже туфли! — и кроссовки. На дне, меж моих поддельных документов на второе имя Роуз и девичью фамилию матери — Эмбер, лежит снимок, вынутый из серебряной рамки в моей бывшей спальне: отец и мать держат меня за руки у канадской ели, а я по-прежнему толстый неуклюжий ребенок в вязаном красно-зеленом свитере с оленем.       В груди становится тесно. Провожу пальцем по счастливому лицу матери, но, встретившись со взглядом отца, судорожно вздыхаю и делаю то же, что и всегда, — заламываю фотографию, оставляя на фото лишь себя подле матери.       Я дожидаюсь, когда стихает дождь, и, пока солнце не поднялось над Су-Фолс, обуваю кроссовки. Встретившись с собственным отражением в зеркале, застегиваю олимпийку по горло, надевая капюшон. На носочках спускаюсь по лестнице, нахожу Сингера в привычной позе с бутылкой виски на диване и, оказавшись на улице, пускаю в легкие свежий, с ароматом осеней сырости воздух.       Теперь все будет иначе. Я справлюсь. Я уже собирала себя заново и сделаю это снова…        Миную машинную свалку, погруженная в мысли. Выбегаю из полосы деревьев, пересекаю прогулочную дорожку и трусцой бегу по аллее. Людей мало, отчего мне спокойно и тихо.       Морось возобновляется. Я пробегаю вблизи местной автомастерской, конкурирующей с Сингером, замечая ярко-розовую туфлю; спустя пару метров — вторую, рядом с которой, на выжженной палящим солнцем траве, красуются несвежие следы крови, не тронутые дождем сквозь листву деревьев.       Любопытство берет верх над здравым смыслом: я иду по следу, сбиваясь с пути, углубляясь в чащу малого леса, находя в тон туфлям валяющуюся сумку, а после вонь ударяет в ноздри. Зажимаю нос и, подойдя ближе к яме, нахожу скорченный труп под остатками черного платья, лежащий на спине.       Желудок сжимается, грозя вывернуть органы наизнанку. Мне знаком взгляд, вставший в глазах жертвы, как и разодранная грудная клетка с торчащими ребрами сквозь легкие… Боже!       По деревьям проносится ветер; кусты шиповника качает так, будто сквозь них собираются выйти.       — Твою мать, — произношу я шепотом, пятясь назад, спотыкаюсь о валун и, не разбирая дороги, со всех ног срываюсь прочь.       Дождь усиливается, с ним крепчает ветер, который срывает мой капюшон. Косые волны дождя хлещут по лицу, волосы липнут к мокрой коже, цепляясь за открытый в тяжелом дыхании рот.       Меня трясет так, что я спотыкаюсь и падаю каждые десять метров, но тут же поднимаюсь и бегу. От пронзительного пения кукушки налетаю на колючий куст летней розы, царапаю руки сквозь ветровку, рву ткань штанов и, увидев сквозь деревья долгожданный просвет, едва сдерживаю слезы. Миную дорогу, аллею, свалку, пикап Бобби и… разбитый? — черный автомобиль. Взбегаю по лестнице и, влетев на полусогнутых ногах в дом, во все глаза смотрю на трех мужчин за обеденным столом.       — Где ты была? — гремит басом Бобби, не смотря в мою сторону, но, не дождавшись ответа, поднимает взгляд. Сэм опускает чашку с кофе, Дин безмолвно встает из-за стола.       Только бы отдышаться, не задохнуться. Одежда порвана, сама я измазана грязью, смолой, с разбитыми коленями и разодранными руками. Смотрю на них, и хочется то ли плакать, то ли смеяться, но я спускаюсь на крик.