Когда началась гроза

      К концу сентября стоит аномальная жара, бьющая рекорды последних пяти лет, поэтому пара моих джинсов ретируется в шорты и платья не успевают высыхать на бельевых веревках заднего двора, как часто я их меняю.       Сейчас ранний вечер.       Липкий воздух не дает вдохнуть полной грудью. Тихо. Под моими ногами по периметру крыльца и всего дома толстым слоем усыпана каменистая соль — Сингер, носящий репутацию городского пьяницы и сумасшедшего, после сего будет считаться в глазах местных жителей неизлечимым.       А неизлечимы, похоже, мы все. Серия убийств то ли оборотнем, то ли призрачным волком стала последней, но в своем стиле: погибшей оказалась Лора Фишер — известная на всю округу любительница русской водки и женатых мужчин в основном в лице мимолетных дальнобойщиков.       — Привет. — Ступень подле меня скрипит и едва прогибается под весом Сэма. Я отвечаю ему кивком головы, убирая с шеи прилипшие в испарине волосы. — Значит… Хелен… «Толстушка» Хелен.        — Да, от меня прежней, когда-то тобой по-детски любимой, и вправду ничего не осталось.       Равно как и от будущей миссис Реннер.       Неестественная когда-то мне худоба, теперь же граничащая с анорексией, рисует впалые щеки на моем бледном лице, выделяет каждую кость позвоночника, рук и острых коленей. Нет ничего хуже чем-то, когда ты не властен над своим телом. И над тем, что происходит внутри него.       — Не думал, — продолжает он, — что встретимся при таких обстоятельствах.       — Я не думала, что встречу вас когда-либо еще, — хриплю я, прочищая горло. — Ни в той жизни, ни в этой.       Сэм сочувственно улыбается, почти виновато, но выглядит немного разочарованным. Поворачиваюсь к нему всем телом на тесной ступеньке, задевая его широкую ногу, и никак не могу поверить глазам:       — Как же ты вырос, Сэмми. Каким же ты стал! — Я всплескиваю руками, качая головой. Его лицо, округлое в привычном мягком выражении в отличие от брата, грубо осунулось, но осталось таким же честным. Да черт возьми, он стал таким огромным, что я едва умещаюсь с ним на тесном крыльце и, наверное, впервые рядом с ним чувствую себя… хрупкой?       Под моим любопытным взглядом Сэм смущается. Опускает глаза на мои тонкие руки, протягивая банку ледяного пива. Я молча соглашаюсь, дергаю за ушко и делаю глоток, морщась от того, как опустошенный, чуть ли не дырявый желудок сжимает в потуге тошноты.       — Значит, охота? — задаю и вовсе глупый вопрос, убирая с плеч влажные волосы. — Помнится мне, ты собирался стать юристом. Даже провальная пародия Кевина Ломакса* в отцовском пальто шла тебе больше, чем все это. — Я кручу пальцем вокруг виска, делая глоток пива.       Сэм смеется как-то подавленно, но, посмотрев на меня с серьезным лицом, словно с незабытой детской обидой, вспоминает:       — У меня не было другой причины не сдержать слова.        — Прийти на выпускной, — заканчиваю я.       Повисает неловкая пауза. Такая же неловкая, когда в Рождество девяносто седьмого Сэм будучи совсем мальчишкой напился и его вывернуло в ванной. Мне этот момент запомнился совсем по другим обстоятельствам.        — Выпускной для меня, неудачницы, был и без того невозможный, а с коктейлем детских обид и тотальной неуверенности в себе превратился в потасовку на школьном поле, чьей зачинщицей оказалась сама лично. — Сэм испускает смешок, и я продолжаю: — Тогда я впервые счесала кулак об лицо парня, за которого в будущем собиралась выйти замуж. Угораздило же какого-то недоумка привести на выпускной старшего брата — второкурсника из полицейской академии.       Мои губы впервые за тяжелые месяцы трогает улыбка, но не теплая, а больше хулиганская. Да, сдержи Сэм обещание — я бы осталась затворницей своего страха; я бы никогда не ослушалась мать и не сломала нос Чейсу — мать его — Реннеру.       — Считай, тебе повезло. — С тем же настроением я принимаюсь за вторую банку пива. — Мать вырядила меня как какую-то скандинавскую принцессу. Ты представляешь, сколько было смеху? Боюсь, Кевину Ломаксу не сошла бы такого рода спутница.       Сэм задумчиво потирает губы, растянутые в легкой улыбке, явно подавляя смех:       — Почему нет? Тыква в полосатых гетрах мне нравилась.       — Гад! Надо мной, и без того посмешищем, с месяц вся школа тешилась, а ты смеешься!       В тридцати метрах от нас Дин бросает на землю гаечный ключ с громким: «Сука», и мы машинально поворачиваем головы в его сторону.       Я мало выпила, но, верно, опьянела. Дин выползает из-под искривленной в три погибели машины, и разум плывет. Лучи заходящего солнца отливают на его влажном теле яркие блики, отчего и без того по-летнему смуглая кожа кажется сахарной на его сильных руках.       Он вытирает лоб тыльной стороной ладони, размазывая тем самым больше сажи по лицу, ерошит волосы и, устало вздохнув, направляется к нам.       — Чувак, — с лица Сэма не сходит интерес, — помнишь Хеллоуин девяносто седьмого? Школа Святого Эндрю?       Конечно, помнит! Необъятная девчонка-подружка младшего брата, впихнутая в тошнотворно-оранжевый плюш, с дебильными хвостиками и нелепыми тюремными гетрами. Возможно, учись я в другой школе, в другом времени, мой вид остался бы неприметлив, но в этом мире на Хеллоуин дети не наряжаются нечистью, клянча сладости, — в этом мире это единственный день в году, когда можно закосить под шлюху без потери статуса. История Кэролайн Смит.       Дин задумчиво сдвигает брови, наклоняясь к бутылке пива по левую сторону от моей руки, — настолько близко, что я задумываюсь, действительно ли жар исходит от нещадно палящего солнца или от перекатывающихся мышц его рук.       Мои щеки горят то ли от духоты, то ли оттого, как сама того стыдясь засматриваюсь на его широкую грудь, обтянутую в серую, выпачканную машинным маслом майку. В нем со времен школы всегда было столько мужского, что разнится с тем, о чем я мечтала девчонкой и вижу перед глазами. С этой мыслью я отставляю начатую банку пива.       — Я мало чего помню. В школе я обращал внимание исключительно на стройные ножки в белых гольфах. Много. Мно-о-о-го ножек. — По его лицу расползается широкая ухмылка: кажется, одна из кричащих о высоком самодовольстве; кажется, одна, из-за каких я изревела когда-то все глаза. —  Твоих, кстати, не помню. — Дин направляет горлышко бутылки в мою сторону.       Еще бы. Я не носила ни гольфы, ни школьные мини-юбки, а только треклятое желтое платьице, на смену которому приходило зеленое, связанное матерью, как казалось, на три года вперед.       — В этом нет ничего удивительного. — Мои слова идут вперед мысли.       Что это со мной?       Винчестер всегда был самодоволен, его присутствие для меня — неловким, но школьные воспоминания причиняют мне не нестерпимую боль, а лишь какой-то вздор.       Ярко-зеленые глаза с отблеском садящегося солнца любопытно вглядываются в мое пылающее лицо. Чувствую себя зверушкой в клетке. Мне нечем дышать. Солнце нагрело макушку головы так, что невозможно дотронуться ладонью. Черт! Дин не оставляет без внимания мое замешательство, выжидающе выгнув бровь.       — Ты испачкался, — меняю я тему. — Тебе бы рабочий комбинезон или что-то, чтобы не пачкать одежду.       Дин прижимает подбородок к груди, оценивая безвозвратно испорченную вещь, безразлично пожимает плечами и снимает ее с абсолютно равнодушным лицом, когда я чуть ли не задыхаюсь.       — Ее всегда можно снять, — ухмыляется он, бросая ее прямо на землю.       От его тела, словно в выжженной Сахаре, плавится воздух, только он не кажется мне иссушенным — он кажется… непомерным, заслоняя собой всю машинную свалку, нависая надо мной, беря вторую порцию пива.       Я упираюсь взглядом в его живот и тонкую полоску волос, уходящую под джинсы.       Точно тепловой удар!       Я встаю со ступени слишком резко, так, что в глазах рябят черные пятна. Меня штормит, но грубая, знакомая до оцепенения рука Дина берет меня за предплечье. Кожа горит под его касанием, как свежий ожог, и я смеряю его взглядом. Вхожу в дом, несусь по лестнице и, влетев в ванную, срываю с себя одежду. Под струями ледяной воды я до красноты и боли, до внутренней тошноты тру жесткой мочалкой плечо, но от такого не отмыться. Проснувшееся во мне смятение сбивает с толку, и воздух кажется удушающим и на вкус густым, как новокаиновая «заморозка».        — Черт, — скулю я, запуская ладони в мокрые волосы.       Вода всюду — из крана, вокруг ног, в наполовину наполненной ванне кажется багровой. Ее шум разрывает оглушительный вой, отражается от стен, и эхом отдает в моих подгибающихся коленях, раздаваясь со всех сторон сразу. Этот вой — теперь знакомый— заставляет вздрогнуть. Я резко оборачиваюсь, и в зеркале напротив что-то рисует на запотевшем стекле мое имя, затем оно расходится в треске и, падая в раковину, разбивается надвое.        — Хелен, — раздается голос, будто камень, бьющий в грудь.       Быть не может.       Лампочка над головой мигает, но, загоревшись ярче прежнего, взрывается. Мне бы закричать, но я оседаю в ванну, цепляясь за лощенную штору, срывая ее с металлических колец.       — Чейс. — Я открываю рот, но голос куда-то пропадает. Он стоит совсем близко, в своем лучшем костюме, с дырой вместо груди, опасливо заглядывая за собственную спину. Из-за распахнутых дверей доносится ржание, и темный, как ночь, образ верхом на лошади вырисовывается тенью в коридоре.       — Он близко. — Его бледных губ касается тревожная ухмылка.       Стаканчик с зубными щетками, как и туалетные принадлежности, подпрыгивает на полке; что-то падает вниз, разбиваясь с сокрушительным звоном. От крутой воды немеют руки и ноги, и заливает уши. Волчий вой сотрясает комнату, и, не будь я мокрой, волосы встали бы дыбом. Пытаюсь закричать, но цепенею. Глаза Чейса желтеют. Мертвые руки, когда-то нежно ласкавшие мое лицо, теперь касаются ледяными пальцами, проводят ими вниз к шее и убийственно крепко сжимают мое горло. Хватаю обеими ладонями его руку, наблюдая, как перед глазами плывет обколупавшийся потолок и как вместо Чейса сквозь пелену воды проясняется перепуганное лицо Сэма. Мое же — поднимается над толщей воды. Из носа, рта течет, раздирая носоглотку. Попавшая в горло вода мешает вдохнуть полной грудью.       Я захожусь в кашле, когда горячие руки Сэма вынимают меня из воды, ставя на пол. Оставшаяся в ушах вода шипит, в глазах крапивница из черных точек, но я замечаю, что комната цела, лампочка над головой горит, стекло не бито — только мое плечо, расчесанное в кровь, отдает резкой болью.       Сглатываю и ошарашенно оглядываюсь по сторонам. Сэм держит меня за плечи на расстоянии вытянутых рук, обеспокоенно разглядывает мое лицо. За его спиной Дин шагает ко мне, быстрым движением снимает с себя рубашку, продевает мои руки в рукава и, запахнув края, подхватывает меня на руки. Я тяжело вздыхаю в ответ и тут же скулю от саднящей боли в горле.       Дин сажает меня как тряпичную куклу на кровать, опускаясь передо мной на корточки.       — Расслабься, так быстрей согреешься. — Он растирает мои ноги, тихо ворча себе под нос бессвязные ругательства.       Я же неотрывно смотрю, как с мокрых волос стекает вода, разбиваясь о посиневшие руки. Холод пробрал меня до костей, оттого бьет озноб под накинутым на плечи одеялом.       Черт возьми, я ведь сама на себя не похожа! Сколько можно жалеть и оплакивать прошлое, которого теперь для меня словно не было! Но едва полоска света скользит по его лицу, как я опускаю голову на колени, и из груди вырывается рыдание. Прижимаю руку к губам в надежде успокоиться. Нет желания испускаться в истерике в присутствии Дина, но его руки, до одури горячие, берут мое лицо:       — Успокойся, что ты как маленькая?       Словно вталкиваемые в глотку пустые обиды. Во мне всегда было столько несостоявшегося детства, не знающего ни детских качелей, ни парк-кафе в дни рождения, ничего. Высунуть бы в ответ язык, да только вырывается:       — Уж ты больно взрослый. — Как забытая мозоль на языке. Чейса это бесило, как и бесило дурачество, пустые разговоры, чрезмерная наивность, но я по-другому не умею.       Последовавшее за этим молчание кажется давящим. Я хочу сказать хоть что-то, дабы сгладить возникшее напряжение, но в голову ничего не приходит. Жду, быть может, расспросов, но их не следует.       — Я слышала вой, Дин. Волчий вой как с неделю назад. И мне не показалось. Поверь, я знаю, что видела. Ванная ходила ходуном, и, Богом клянусь, зеркало раскололось надвое. И его, — сглатываю колючий ком, — его я тоже… видела.       В ответ Дин даже не моргает. Устало потирает лицо, будто я и без того лишняя проблема. Догадываюсь, о чем думает, здесь несложно догадаться: все жертвы, как одна, прожженная неверностью, разгульной жизнью, потаскуха. Но почему я? Я к ним не отношусь ни разу.       Дин открывает рот, но я тут же обрываю:       — Нет, только не думай вновь, что я и Джон…       — Хелен, — отвечает он как-то неуверенно и встает с колен. — Что бы оно ни было, это был не он.       Я согласно киваю, не поднимая головы. Вытираю мокрые щеки и отворачиваюсь от него в постели. Он уходит, на этот раз не закрывая дверь, но все равно спустя час мне не спится. Я нахожу в давно привезенных из проката Бобби «Грязные танцы», воспроизвожу на кассетном проигрывателе и проваливаюсь в забытье. Только на утро смутно помню до сердца в коленках заботливое лицо Дина, а позади него бегущие титры.       «Тсс, — говорит он, укрывая мои ноги. — Тебе это снится».